После того как Мэй Линь выпустили из тюрьмы, ее сразу окружили заботой – теперь девушку хорошо кормили и одевали. Она никак не могла взять в толк, в чем же ее ценность, но в итоге решила, что причиной всему лекарь. Возможно, он заступился за нее – то ли по доброте душевной, то ли потому, что хотел, чтобы она помогла ему напитать нефрит.

Первые два дня Мэй Линь пыталась выбраться за городскую стену, но охрана вежливо возвращала ее обратно. С тех пор она никуда не выходила и даже не искала встречи с Плешивым.

Цзинбэй был весь устлан снегом. Повсюду алели цветы сливы – за окном Мэй Линь тоже виднелось несколько веток. Но слива ей совсем не нравилась. Каждый день ее окно было закрыто наглухо – даже свежий воздух не проникал внутрь.

Когда Мэй Линь только схватили, у нее еще оставались сомнения насчет Мужун Цзинхэ. Но едва ей передали противоядие, все сразу прояснилось. Для него она просто смертница из Аньчана. Видимо, он считал, что таким, как она, не положено иметь собственную волю и чувства – значит, ее можно использовать в своих целях, а затем, когда придет время, бросить. Но она-то как раз обладала и чувствами, и желаниями, даже хотела покинуть организацию – и вот к чему это привело.

Она только не понимала: почему он ее не убил? Так ведь было бы проще.

Эта мысль не давала Мэй Линь покоя, но, не желая и дальше строить иллюзии, она перестала терзать себя догадками. Девушка совсем потеряла голос и толком не могла ни с кем общаться – только попросила вэйци[24] и учебник с партиями. Теперь она целыми днями сидела у жаровни, запекала батат и размышляла над игральной доской.

Вообще-то, Мэй Линь не разбиралась в искусстве вэйци, но слышала, что в небольшом игровом поле заключено все коварство мира. Раз уж делать все равно нечего, почему бы не поучиться – вдруг это поможет стать чуточку мудрее. Что касается слов Плешивого о скорой ее кончине, то после того, как противоядие облегчило боль, она отбросила эти мысли.

Мэй Линь долгое время провела в отчаянии, испытывала пронизывающую до костей боль – и, видимо, поэтому сумела как следует оценить возможность жить без страданий. День прошел – и ладно, вот какого принципа она теперь придерживалась. Не надо плыть против течения, иначе навлечешь на себя беду.

И все-таки надежда на лекаря до сих пор не покидала ее.

В ту пору она еще не догадывалась, что Мужун Цзинхэ докладывают о каждом ее движении. Позже, когда они вдвоем оказались под лунным светом, среди цветов, он принялся ворчать, что она не думала о нем, не скучала, не навещала и прочее в этом духе. Она знала, что он просто заигрывает с ней, не желая вспоминать о прошлом, поэтому не стала предъявлять ему старые счеты.

Сказать, что Мэй Линь совсем не думала о нем, было бы неправдой. Время от времени, размышляя над следующим ходом в вэйци, она отвлекалась и перебирала в голове мгновения, проведенные вместе: и ссоры, и нежность… Но даже самые прекрасные воспоминания кололи ее словно острые иглы, отчего сжималось сердце и становилось тяжело дышать. Впрочем, она тут же брала себя в руки, снимала кожицу с готового батата и переключала все свое внимание на его сладковатый вкус.

Девушка с детства не видела родных, не имела друзей, и никто не учил ее, как лучше поступать. Поэтому она просто делала то, что нравилось, не задаваясь вопросом, правильно это или нет. Следовала зову сердца. Она хотела жить – и жить хорошо. Что же касается чувств – она считала, это ее личное дело, которое не касается других. Вся ответственность лишь на ней. Если однажды она его разлюбит – больно больше не будет, и хорошо. А на него злиться нечего.

Так что, когда он неожиданно явился к ней, она просто улыбнулась.

Если бы Мэй Линь встретила его в первые дни после приезда в Цзинбэй, то непременно опустила бы голову, пытаясь не обращать внимания, и даже не взглянула бы на него – в то время ее душевная боль была особенно сильна. А потом глубокая печаль залегла на самом дне сердца – никуда не делась, но уже не могла вывести ее из равновесия. Поэтому, увидев его, девушка была спокойна. И даже услышав его приказ, не почувствовала ни капли гнева.

В тот день шел снег. Мужун Цзинхэ, в черной соболиной шубе и меховой шапке, сидел в паланкине, устланном толстой медвежьей шкурой. Его несли по главной дороге в центре двора. Один из телохранителей держал над ним голубой зонт из промасленной бумаги, на котором был изображен зеленый бамбук. По тонкому слою снега тянулись две дорожки следов.

Вот что увидела Мэй Линь, выглянув из-за приоткрытой двери. «Как же он красив», – внезапно подумала она и не смогла сдержать улыбки. Позже, когда она вспоминала об этом, ей было неловко.

Заметив улыбку Мэй Линь, которую она не успела скрыть, Мужун Цзинхэ удивился и изменился в лице. На сердце у него стало невыразимо тоскливо, как и после доносов о каждом ее движении. Лучше бы она сердилась и проклинала его, чем вела себя так беззаботно, будто ничего и не было. Возможно, поэтому его приказ прозвучал резко и сухо: он ожидал, что она откажется и только посмеется, как бывало в горах Чжуншань.

– Завтра ты отправишься к лекарю. Будешь напитывать нефрит.

Мэй Линь опешила. Откуда он знал об условиях Плешивого? Потом она подумала, что теперь принц и правда выглядит лучше, чем тогда, в деревне. Видимо, одежда все-таки меняет человека.

Мужун Цзинхэ, конечно, даже не догадывался, о чем думает Мэй Линь. Ему казалось, что его слова должны ее взволновать, так что, когда она пришла в себя и кивнула, лицо его просветлело.

Она дала согласие. Ее привезли в этот заледеневший город и заточили в темницу – что остается, кроме как делать то, что просят? Да и потом, она хотела увидеть лекаря, надеясь, что тот сможет ее исцелить.

Мужун Цзинхэ заметил, что на ее лице нет ни капли возмущения или злости. Она смотрела на него, как прежде. Внезапно в его груди поднялось щемящее чувство тоски и сдавило горло.

– Поставьте мне стул у жаровни.

Он хотел вернуться, как только получит согласие, но теперь передумал.

Телохранители принесли стул, положили толстые подушки и помогли ему сесть. Когда принц отпустил слуг, в покоях Мэй Линь остались двое. Теперь они молча смотрели друг на друга.

Мэй Линь знала о его упрямом характере и не особо удивилась такому поведению. Она посидела некоторое время, потом опустила голову и начала доставать батат из углей.

Мужун Цзинхэ пристально смотрел на девушку и заметил, что за почти месяц разлуки она сильно похудела. Стеганая куртка на ней висела свободно – с виду не скажешь, что ей тепло. Неудивительно, что она целыми днями сидит у жаровни. От этих мыслей ему стало не по себе. Он не понимал, кого тут винить – то ли Цин Яня, раз не позаботился о ней как следует, то ли самого себя.

Когда Мэй Линь стала снимать кожицу с батата, комнату заполнил пленительный аромат. Но есть ей почему-то расхотелось, и она положила его на небольшую тарелочку. Затем девушка встала, подошла к умывальнику, опустила руки в воду и принялась размышлять. Да что он за человек? Будто специально портит всем покой. Впрочем, это его владения, так что он может находиться, где пожелает. Поэтому она не стала ничего говорить. Даже если хотела бы – не смогла бы.

– Принеси батат, я хочу есть, – вдруг сказал Мужун Цзинхэ, глядя на ее хрупкую спину.

Мэй Линь вытерла руки, но отреагировала не сразу. Она не знала, как лучше поступить: то ли вылить на него воду из умывальника, то ли швырнуть ему в лицо тарелку с бататом… то ли покорно его покормить. В конце концов она вернулась к жаровне и продолжила играть незаконченную партию в вэйци, делая вид, что этого человека, который пришел к ней так внезапно, вовсе не существует.

Мужун Цзинхэ привык к подобному поведению Муе Ломэй, но равнодушие Мэй Линь терпеть не желал. Однако он считал ниже своего достоинства повышать голос на того, кто не обращает на него внимания.

Когда Мэй Линь уже совсем забыла, что он здесь, и полностью погрузилась в игру, она внезапно почувствовала тяжесть на плечах. Не успев понять, что происходит, девушка рухнула на пол и оказалась придавлена его телом. Весь в поту, он зажал шею Мэй Линь предплечьем и прошипел ей на ухо:

– Как ты смеешь так нагло вести себя со своим ваном?

Он не успел снять соболиную шубу, и Мэй Линь стало тепло. Раз пока не получается подняться – ну что ж, будут лежать.

Тут до нее дошло, что принц теперь может двигаться самостоятельно. Она невольно нахмурила брови и подумала, что этот человек непостижим. Ей до него очень далеко.

Не дождавшись ответа, Мужун Цзинхэ отстранился и посмотрел на ее лицо. Девушка уставилась в пространство, а мысли ее, видимо, блуждали где-то еще. Не в силах справиться с гневом, вспыхнувшим в его сердце, он яростно укусил ее за ухо.

Мэй Линь вздрогнула от боли и тут же пришла в себя. Она не раздумывая оттолкнула Мужун Цзинхэ и села. Потом схватилась за саднящее ухо – а когда отвела руку, увидела, что на пальцах остались красные, словно киноварь, пятнышки крови. Негодяй!

Прищурившись, Мэй Линь взглянула на принца, который лежал на спине и самодовольно смотрел на нее. Не думая о том, что может за такое поплатиться жизнью, она в злобном порыве села на него верхом и начала бить, царапать, кусать и пинать, словно базарная баба, которой незнакомы боевые искусства.

Мужун Цзинхэ уже истратил все силы и не мог уворачиваться.

– Наглая девка… Поднимает руку на вана! Жить надоело? – воскликнул он и тут же получил два удара в лицо.

Мэй Линь, словно не слыша этих слов, продолжала беспощадно его колотить.

– Мерзкая рабыня… Дурная… Базарная баба… Отпусти вана… Ван уничтожит твой род до девятого колена!

Пока Мужун Цзинхэ осыпал ее беспорядочной бранью, его лицо опухло и посинело. Однако слуг он не позвал, хотя по-прежнему ругался.

Если бы у Мэй Линь был свой род, разве дошла бы она до такого унижения?

Ее удары становились все слабее, пока силы совсем не иссякли. Вероятно, наружу излились гнев и печаль, капля за каплей копившиеся в ее сердце с тех пор, как она узнала, что он намеренно посоветовал ей тот отвар. Немного успокоившись, она вдруг осознала: принц позволил ей себя избить, иначе ее бы уже давно оттащили. Когда она посмотрела на его изувеченное лицо, уголки ее губ дрогнули. Может, она немного перестаралась?

– Закончила? Если закончила, чего ж не слезаешь?

По лицу Мэй Линь нельзя было точно сказать, улыбается она или нет, отчего Мужун Цзинхэ готов был взорваться.

Едва девушка подняла руку, он тут же зажмурился, ожидая нового удара. Однако она лишь осторожно вытерла кровь, струившуюся из его носа. Затем под пристальным взглядом его удивленных черных глаз она помогла ему подняться и сесть на стул.

Когда они упали на пол, с принца слетела меховая шапка, и теперь его темные волосы свободно рассыпались по плечам. Прекрасное благородное лицо сейчас было обезображено кровоподтеками и пятнами крови. Тяжело смотреть.

Удовлетворение Мэй Линь быстро сменилось тоской. Она молча встала, подошла к умывальнику, вылила оттуда воду и плеснула чистой горячей воды из чайника. Потом отжала платок и стала стирать с лица Мужун Цзинхэ пятна крови.

– Говорят: когда бьешь, не целься в лицо. А ты только туда и била! – пожаловался принц. Он послушно запрокинул голову, давая ей возможность смывать следы насилия.

Сердце Мэй Линь дрогнуло. Этот человек знает, как заставить других расчувствоваться… К счастью, говорить она не могла, так что отвечать не пришлось.

Мужун Цзинхэ, испытывая некоторое недовольство этим молчанием, еще что-то пробормотал себе под нос, а затем поднял дрожащую руку и схватил девушку за запястье.

– Ты все еще винишь меня?

Едва он это сказал, как ему сделалось не по себе, и он заговорил грубее:

– Ван помнит, как ты однажды спасла ему жизнь. Вот почему он так снисходителен к тебе. Ты разве забыла, откуда явилась? Или ты приняла твердое решение предать…

Предать организацию или его самого… Но он не договорил.

Помолчав немного и заметив безучастность Мэй Линь, он с досадой добавил:

– Подумай, если бы ван хотел твоей смерти, как бы ты дожила до сегодняшнего дня?

Принц с самого начала считал Мэй Линь обычной смертницей из Аньчана и поэтому распоряжался ей, как считал нужным. Даже лишив ее голоса с помощью отвара, он не испытывал угрызений совести. Но он не привык к тому, что внимание девушки сосредоточено не на нем, поэтому сейчас дразнил ее, как прирученного зверька. Даже позволил напасть! Как ему представлялось, таким образом он оказал ей величайшую милость. Он, конечно, не ожидал, что Мэй Линь растрогается до слез, но она могла бы проявить хоть какую-то отзывчивость.

Сердце Мэй Линь только начало смягчаться, но, когда она услышала эти слова, ей показалось, точно ее окатили холодной водой. Девушку охватила невыразимая горечь. Она сжала влажный платок и высвободила руку из хватки принца.

Пока Мужун Цзинхэ раздумывал о неблагодарности Мэй Линь, она вдруг опустилась на колени и села перед ним, склонив голову. Точно так же, как и при первой их встрече, она смотрела мимо него, в одну точку, и на лице ее не читалось никаких эмоций.

У принца сдавило в груди, а затем его охватила ярость. Той рукой, из которой только что освободилась Мэй Линь, он наотмашь ударил ее по лицу. Силы у принца сейчас было немного, но он вложил в этот удар все что мог. Голова Мэй Линь дернулась в сторону, и на ее бледном лице остался след его руки. Однако выражение ее оставалось бесстрастным. Мэй Линь снова склонила голову, как и пристало послушному воину-смертнику.

Мужун Цзинхэ затрясло от бессильной злобы.

– Эй, сюда! Возвращаемся! – резко крикнул он.

В комнату тут же вошли слуги и унесли принца в паланкине. За все это время он даже не взглянул на Мэй Линь, которая, так и не шелохнувшись, продолжала стоять на коленях.

Она оставалась в этой позе еще очень долго. Очнулась лишь тогда, когда за окном начало темнеть и снаружи послышались шаги. Девушка горько усмехнулась, а затем медленно поднялась, держась за стул, на котором еще недавно сидел принц. Стул уже давно остыл, а в жаровне, куда никто не подкидывал угля, оставалось лишь несколько тусклых искорок. В комнате стало холодно, как в погребе.

Мэй Линь потерла замерзшие руки и чихнула. Тут к девушке вошла служанка, которая присматривала за ней последнее время: она принесла ужин. Увидев, что огонь в жаровне скоро совсем погаснет, она поставила поднос на стол и подкинула углей.

– Пусть вы голоса лишились, но руки-то при вас! – заворчала она. – Чего же вы сами угля не подбросили? Вот заболеете от холода, а мне достанется!

Это была не обычная служанка из двора правителя Цзинбэя – она входила в личную охрану Мужун Цзинхэ, и положение ее было даже выше, чем у тайных бойцов-смертников. Когда Цин Янь приказал ей прислуживать Мэй Линь, это вызвало у нее недовольство. Она, конечно, не смела пренебрегать своими обязанностями, но и без колкостей обойтись не могла. К ее счастью, она служила в одном подразделении с тем человеком, который каждый день докладывал Мужун Цзинхэ о Мэй Линь, и даже приятельствовала с ним, так что до принца не доходили вести о ее колкостях.

Не обратив на ее слова никакого внимания, Мэй Линь подошла к столу и начала есть.

Служанка бросила еще несколько язвительных фраз, но столкнулась с полным равнодушием Мэй Линь, и внутри у нее закипела ярость. Вдруг ее взгляд упал на отпечаток ладони на нежном лице Мэй Линь, и она скривила губы в презрительной усмешке.

– Ах, что же это у вас на лице… Вы от скуки себя так? А может… – Пока она обдумывала разные варианты, глаза ее забегали. И вдруг, не сдерживая злорадства, она добавила: – А может, это господин был так нежен к вам?

Мэй Линь крепко вцепилась в миску, из которой ела, а потом резко швырнула ее в служанку. Она не прицеливалась – просто хотела, чтобы служанка замолчала.

Та владела боевыми приемами и сумела увернуться от летящей в нее миски с рисом.

А вот от последовавшей за этим пощечины – уже нет.

Миска пролетела через всю комнату и ударилась о стену, разбившись вдребезги, – и тут же раздался звук пощечины.

Наконец воцарилась удушающая тишина.

В комнате неожиданно появился Цин Янь. Заметив недовольное выражение его лица, Мэй Линь медленно опустила левую руку и даже хотела благодарно улыбнуться… Но, едва уголки губ дрогнули, глаза наполнились влагой. Девушка испуганно отвернулась, изо всех сил пытаясь сглотнуть подступивший к горлу комок.

Цин Янь даже не посмотрел на Мэй Линь, зато бросил холодный взгляд на дрожащую служанку, которая стояла на коленях.

– Твои обязанности примет Ди Тан. Ступай в управление наказаний для получения надлежащей кары.

Он намеренно четко, с презрительной интонацией придворного евнуха проговорил последнее слово, подчеркивая тем самым свое неоспоримое величие.

Служанка была не из Аньчана, поэтому Мэй Линь не знала, что ей грозило в управлении наказаний. Но по побледневшему лицу девушки стало ясно, что место это не из приятных. Тем не менее пощады она просить не стала – очевидно, Цин Янь обладал весомым авторитетом.

Когда служанка ушла, Цин Янь повернулся к Мэй Линь. Та уже успела прийти в себя, и на ее лице появилась искренняя улыбка.

– Я распоряжусь, чтобы тебе принесли другой ужин, – бесстрастно сказал он и направился к двери.

В глазах Мэй Линь мелькнуло недоумение: зачем он приходил?

Уже на пороге Цин Янь вдруг остановился и негромко произнес:

– Ты девушка разумная, и тебе должно быть известно, что для тебя лучше всего. Так зачем же тебе ссориться с господином?

И он тут же вышел. Видимо, в этих словах и заключалась цель его визита.

Мэй Линь не успела ответить, да и не могла. Цин Янь появился и исчез, словно ветер, избавив ее от неловкости.

Должно быть, Цин Янь заметил гнев Мужун Цзинхэ и опросил стражников, дежуривших у снаружи, чтобы разузнать, что случилось. Хотя Мэй Линь знала, что Цин Янь пришел к ней из добрых побуждений, это все-таки смутило ее. Девушку всегда больше впечатляло мягкое отношение, чем жесткое: ни пощечина Мужун Цзинхэ, ни колкие слова, брошенные той служанкой, не подействовали на нее так, как этот неожиданный поступок Цин Яня, который пусть и нельзя было в полной мере назвать заботливым – и все же она не смогла сдержать слез.

Да, нет ничего достойного в том, чтобы получать пощечины из-за непонятно откуда взявшегося упрямства.

Мэй Линь внезапно вспомнила про Ай Дай и содрогнулась: видимо, она невольно переняла ее непокорную манеру поведения. Девушка поспешно встала, подошла к жаровне и подбросила туда углей, заставив огонь вспыхнуть с новой силой.

Умыв лицо и руки, Мэй Линь припудрилась и нанесла румяна, чтобы скрыть след от пощечины. Приведя себя в опрятный вид, она направилась ко двору Мужун Цзинхэ.

Новая служанка Ди Тан последовала за ней. Наученная горьким опытом своей предшественницы, она была осмотрительна и немногословна. Мэй Лин это вполне устраивало. Ей было все равно, что там о ней думают другие, но все-таки раздражало, когда под ухом трещат без умолку.

По всей видимости, Цин Янь распорядился, чтобы никто не мешал Мэй Линь, поэтому она спокойно прошла в средний двор, где жил Мужун Цзинхэ. На лицах стражников отразилось странное выражение – облегчение, смешанное с тревогой.

Мужун Цзинхэ сидел, опершись на подушки, и его кормила служанка. Увидев Мэй Линь, он сначала скривил лицо, но все же жестом попросил слуг удалиться. Очевидно, он понимал, что посторонним лучше не быть свидетелями тому, как они общаются.

Когда служанка проходила мимо, Мэй Линь обратила внимание, что на ее лице мелькнуло заметное облегчение, и несколько озадачилась. Потом, подойдя ближе к принцу, девушка наступила на что-то скользкое и поняла: вероятно, господин устроил какую-то выходку во время еды.

– Зачем пришла?

Лицо Мужун Цзинхэ казалось холодным, словно он вовсе не желал ее видеть.

По дороге сюда Мэй Линь мысленно настраивала себя не поддаваться его влиянию, как это произошло днем. Услышав его вопрос, она слабо улыбнулась и почтительно поклонилась – не слишком церемонно, но и не раболепно. А затем, не дожидаясь приказа, подошла ближе, взяла миску и приготовилась его кормить.

Мужун Цзинхэ посмотрел на нее с подозрением. С чего вдруг она стала такой покладистой?

– У меня есть слуги, которые могут меня накормить. Незачем себя утруждать, – бесстрастно произнес он, не принимая от нее еды.

Когда Мэй Линь увидела, как его кормит другая женщина, сердце ее кольнуло какое-то странное чувство. А теперь, получив отказ, девушка замерла, и улыбка на ее лице почти исчезла. Похоже, она переоценила свои силы. У нее не получается ему сопротивляться.

Мужун Цзинхэ заметил, как лицо ее потускнело, и по-настоящему рассердился.

– Если у тебя нет никакого дела – убирайся! Или решила, что можешь являться сюда, когда вздумается?

Эти слова неожиданно подстегнули Мэй Линь. Притворяться она больше не хотела, и в сердце ее вспыхнул гнев. Раз он уже ее ненавидит – пусть ненавидит лишь сильнее.

Девушка нахмурилась и отставила миску в сторону. Мужун Цзинхэ подумал, что она и правда собирается послушно уйти, и ощутил, как в груди внезапно поднимается разочарование.

Но тут она подхватила подол и присела рядом.

Мужун Цзинхэ несколько изменился в лице.

– Как ты сме…

Не успел он договорить, как во рту у него оказалась целая жареная перепелка. Застигнутый врасплох, он теперь не мог браниться – только в бессилии таращил глаза, а щеки и нос его блестели от жира.

Мэй Линь рассмеялась, глядя на его растерянный вид, затем достала платок и принялась нежно вытирать ему лицо, ожидая новой вспышки гнева.

Но вопреки ожиданиям Мужун Цзинхэ не только не рассердился – наоборот, его взгляд стал мягче. Он вспомнил, как в горах Чжуншань она кормила его чем попало, отчего произошел тот позорный случай. Тогда он так злился, что хотел казнить ее на месте, но сейчас, пока он думал об этом, в сердце его возникла невыразимая нежность.

Мэй Линь почувствовала, что взгляд его изменился, смутилась и отвернулась.

Девушка встала, вытерла руки платком, слегка наклонилась к принцу и помогла ему устроиться поудобнее. Затем опять села, вынула у него изо рта перепелку и принялась кормить, теперь уже отщипывая маленькие кусочки.

Время словно повернулось вспять. Казалось, они снова в том деревенском доме, он сидит на лежанке, опершись о стену, а она кормит его рисом и овощами из миски. В окно проникают лучи закатного солнца, золотя ее силуэт, щеки и тонкие волоски у висков.

Мужун Цзинхэ вспомнил, как она обняла его перед тем, как уехать в последний раз. Вспомнил, как впервые услышал ее песни. На сердце лег камень, в груди стало тяжело, и принцу стало невыносимо грустно.

Он поднял дрожащую руку и прикоснулся к ее лицу, озаренному светом свечи. Он заметил, как она напряглась, словно хотела увернуться, но так и не шевельнулась.

– Почему ты молчишь… Неужели не можешь произнести ни звука? – спросил он шепотом.

Им следовало бы избегать этой темы, но все же он задал этот вопрос.

Мэй Линь сжала губы, но не смогла справиться с дрожащими пальцами. Когда палочки во второй раз стукнулись о миску, она положила их на стол, и улыбка исчезла с ее лица.

– Я хочу услышать твой голос, – упрямо продолжал Мужун Цзинхэ, хотя видел, что она сдерживается из всех сил.

Мэй Линь почувствовала нестерпимую боль, внезапно вспыхнувшую у нее в груди. У девушки потемнело в глазах, стало трудно дышать. Она зажмурилась, но так и не смогла успокоиться, поэтому медленно повернулась, желая уйти. Однако Мужун Цзинхэ схватил ее и прижал к себе.

– Я вылечу тебя, – сказал он твердым решительным тоном. – Любой ценой.

Эти слова не принесли Мэй Линь ни капли радости. Наоборот, ей стало только горше. Она была почти уверена: он не считает, что совершил нечто ужасное, лишив ее голоса. Не испытывает угрызений совести и ни о чем не жалеет.

Но все-таки, несмотря на обиду, она не могла его ненавидеть.

Мэй Линь наконец поняла: самое ужасное в ее жизни не то, что она лишилась родных, не то, что она попала в стены Аньчана и стала смертницей, и даже не то, что она потеряла голос. А то, что она полюбила его.

В ту ночь Мужун Цзинхэ не отпустил Мэй Линь в ее покои. Спустя месяц разлуки они снова делили одно ложе. Но теперь принц уже не был полностью обездвижен, поэтому тесно обвивал Мэй Линь руками и ногами, крепко прижимая ее к себе. Оправдывал это тем, что так теплее.

Он заставил ее смыть румяна с лица, а потом снова и снова целовал след от пощечины, оставленной его рукой, бормоча при этом, что она заслужила. Он гладил родинку на ее виске, приговаривая, что это его родинка и никто больше не может к ней прикасаться. Он говорил, что она целиком принадлежит ему, она вся его без остатка…

Мэй Линь покорно терпела его возню, почти уверившись, что он окончательно свихнулся. Но когда его рука скользнула ей под одежду и он, дотронувшись до груди, сказал, будто она стала меньше, Мэй Линь едва не начала еще одну драку.

Наконец он успокоился, сжал ее покрепче в объятиях и уснул.

Она лежала рядом, слушая его ровное, медленное дыхание. От его бережного, почти нежного прикосновения сердце ее забилось чаще. Не в силах заснуть, она глядела на смутное очертание стола в темноте.

Тогда Мэй Линь поняла: если уж она смогла полюбить этого человека – тому были свои причины. Но он обязательно еще не раз разобьет ей сердце.

Утром Мэй Линь, с темными кругами под глазами и все еще не до конца сошедшим следом от пощечины, шла рядом с паланкином, в котором восседал Мужун Цзинхэ – вид у него был бодрый и воодушевленный, и он держал девушку за руку. Они направлялись во двор, где жил лекарь.

По другую сторону паланкина шагал Цин Янь. Его красивое лицо было серьезно, словно он не замечал, какая нежность сквозит в отношениях его господина и идущей рядом девушки.

Кутаясь в толстую меховую накидку, Плешивый толкнул дверь и вышел навстречу гостям. Завидев пришедших, он удивился и с восторгом сказал:

– Господин, как искусно вы все провернули! Сумели заставить эту глупышку добровольно прийти сюда, чтобы напитывать нефрит!

От его слов лицо Мужун Цзинхэ побледнело. Принц тут же взглянул на Мэй Линь, но та и бровью не повела – не показала ни малейшего признака гнева. Ему снова стало неловко, но он лишь сжал ее руку крепче, словно боялся, что она убежит.

В душе Мэй Линь была не так уж и безучастна: ее охватило легкое волнение. Впрочем, она уже давно решила: надо сделать, что обещала. И совсем неважно, каковы истинные намерения и замыслы Мужун Цзинхэ. Скорее всего, он никогда не сможет в полной мере ответить ей взаимностью, но она все равно любит его.

Это ее чувства, ее выбор – другие не имеют к ним никакого отношения.

– Достопочтенный лекарь, – вмешался Цин Янь, – не шутите так. Вы ведь изначально согласились лечить господина и поехали с девушкой Мэй Линь как раз потому, что она пообещала выполнить вашу просьбу. Разве нет?

Слуга заметил недовольное выражение лица принца и побоялся, что тот может разозлиться и выкинуть что-нибудь немыслимое.

Плешивый рассмеялся, но подстрекать перестал. Он решил, что Мэй Линь сама рассказала, как все было, но на деле слова Цин Яня были лишь догадкой. Слуга знал, что она попросила у лекаря помощи для господина, а подробности были ему неизвестны. Однако Цин Янь рассудил: если просишь о чем-то, то должен предложить что-то взамен. Кроме того, болезнь у господина необычная – значит, и условия сделки будут особенные. Поэтому Цин Янь упомянул обещание выполнить просьбу, без всяких деталей – и этого оказалось достаточно, чтобы замять разговор.

– Да мне все равно, лишь бы нефрит напитать, – пробормотал Плешивый себе под нос.

Лекарь достал трубку и постучал ей о колонну галереи. Но когда паланкин уже понесли вверх по ступенькам, он вскинул трубку и заявил:

– Стойте! Для напитывания нефрита мне нужна только эта глупышка. Остальные пусть идут куда хотят.

– Ван будет за вами наблюдать, – медленно сказал Мужун Цзинхэ, слегка сощурив глаза. В тоне его чувствовалась властность, соответствующая его положению.

Однако Плешивый не уступил, вместо этого замотав головой, как трещоткой:

– Благородный гу чувствителен к ци. Если рядом окажутся посторонние, то нефрит станет нечист и его лечебная сила будет слаба. Не говорите потом, что я не предупреждал.

Уголки губ Мужун Цзинхэ дернулись. Он пристально посмотрел на Плешивого, пытаясь понять, правду ли он говорит. В конце концов принц не осмелился рисковать и нехотя отпустил руку Мэй Линь.