Когда колодца коснулись первые золотистые лучи утреннего солнца, во двор бесшумно, словно черный кот, спрыгнул человек в темном одеянии. Он скользнул в дом и встал в таком углу, что снаружи через окно его было не увидеть.

– Господин, – почтительно начал он, – госпожа Мэй Линь не ушла в горы, а направилась в сторону Аньяна.

Черты у него были резкие, будто выточенные ножом, а глаза спокойные, словно тихая вода.

Мужун Цзинхэ резко изменился в лице. Опираясь на дрожащие руки, он попытался подняться, но в итоге бессильно рухнул обратно на лежанку.

– Стой на месте! – резко приказал принц, увидев, что слуга намеревается ему помочь.

Переведя дух, Мужун Цзинхэ уставился в потолок. В его взгляде бушевала такая жгучая ярость, что, казалось, балки вот-вот загорятся.

Она все-таки бросила его… Взяла и бросила.

Когда принц сомкнул веки и, по всей видимости, немного успокоился, слуга решился продолжать:

– Из столицы пришли вести: старший принц замыслил предательство и вступил в сговор с иноземцами, но его уже заключили под стражу. – После короткой паузы он добавил: – Сиянь и Наньюэ заключили союз и объявили нашей стране войну. Они уже взяли пять городов на юго-западной границе, включая Миньшоу. В столице спорят, кому поручить командование войском.

На губах Мужун Цзинхэ заиграла холодная улыбка. Он открыл глаза, уже собираясь что-то сказать, но заметил на дальней тропинке охотника, который двигался в сторону дома. На миг принц замер, а затем решительно произнес:

– Возвращаемся в Цзинбэй.

Мэй Линь потратила немало сил, прежде чем нашла нужного лекаря, и случилось это только через три дня.

Он сидел у себя во дворе и дремал на солнце, покачиваясь в кресле. На вид ему было лет пятьдесят-шестьдесят. С первого взгляда стало понятно, почему ему дали прозвище Плешивый. Когда Мэй Линь увидела его лысую голову, всю покрытую серыми струпьями, а кое-где даже сочащуюся желтоватым гноем, то невольно засомневалась: если он настолько искусен, что способен вылечить разорванные меридианы, то почему не исцелит самого себя?

И все же девушка постучала в калитку и вошла.

Лекарь приоткрыл глаза, окинул ее взглядом и, будто не найдя в ней ничего примечательного, снова закрыл их.

Не произнеся ни слова, Мэй Линь осмотрелась, взяла маленький табурет и села рядом.

Некоторое время спустя мужчина лениво протянул:

– Уходи. Я не лечу обреченных на смерть.

Девушка как раз наклонилась, чтобы поднять лежащую на земле палочку. Его слова задели Мэй Линь – рука ее задрожала, палочка выскользнула, и пришлось снова наклоняться.

Не услышав ответа, но и не заметив, чтобы незваная гостья ушла, лекарь не выдержал, открыл глаза и недовольно уставился на молчаливую девушку.

Мэй Линь слегка улыбнулась и хотела что-то сказать, но, почувствовав, что не справится из-за хрипоты, сжала палочку и вывела на земле несколько иероглифов.

«Не при смерти. Разорваны меридианы. Прошу, господин, помогите».

Глаза лекаря внезапно загорелись, и он тотчас схватил девушку за запястье. Она покачала головой и попыталась сказать, что речь не о ней, но лекарь даже не обратил внимания. Через мгновение он отпустил руку, принюхался и с холодной усмешкой произнес:

– А ты, значит, просто так питаешься дурманом с земляной репой.

У Мэй Линь сжалось сердце. Не желая отвечать, она отдернула руку. Но ей все же нужна была помощь, поэтому, немного подумав, она разгладила ногой написанное, а затем начертила еще кое-что.

«Больно».

Лекарь приподнял бровь, медленно откинулся назад и нащупал за спинкой кресла простую глиняную трубку, какую курили многие деревенские старики. Однако он не зажег ее, а просто засунул в рот и два раза щелкнул языком.

– Лечить этим боль… – посмеиваясь, прокряхтел он. – Тот, кто посоветовал тебе такой отвар, небось, обиду на тебя держит. Хотя… Еще надо было придумать – смешать дурман с репой. Этот человек знал, что делает.

Губы Мэй Линь, и без того бледные, побелели еще сильнее. Ей вспомнились слова старого лекаря из Аньяна.

«Если будешь долго принимать земляную репу и дурман, можешь навсегда потерять голос. Будь осторожна, девушка».

Раньше она думала, что принц не знал о возможных последствиях. При мысли об обратном на душе стало глухо и пусто. Получается, он не случайно упомянул именно такое сочетание растений.

Насколько же сильна его ненависть, раз он дал ей столь хладнокровный, расчетливый совет? Мэй Линь долго задавала себе этот вопрос, но, так и не найдя ответа, лишь горько посмеялась над собой. Они провели вместе несколько недель, а она решила, что так будет всю жизнь. Ну не смешно ли? А самое глупое, что она до сих пор мечтает еще хоть раз увидеть ту самую улыбку – такую светлую, мягкую, безмятежную.

Как-то раз Мужун Цзинхэ сказал: «Если человек решит умереть глупцом – никто не сможет ему помешать». Теперь Мэй Линь мысленно согласилась с его словами. А затем криво усмехнулась: как же бережно она хранит в памяти даже случайно брошенные им фразы.

Девушка отмахнулась от тревожных мыслей и без малейших колебаний еще раз вывела на земле: «Прошу, господин, помогите».

Хотя Плешивый держал маску безразличия, на деле он все это время пристально следил за ее лицом. Увидев, как она пишет, он прикусил мундштук трубки и сказал:

– Раз уж сама пришла, то, наверное, знаешь о моих условиях.

«Какие у него могут быть условия?» – с недоумением подумала Мэй Линь. Если верить слухам, которые она собирала всю дорогу, этот человек лечит всех подряд – и людей, и скотину. Придешь без денег – попросит вместо оплаты миску похлебки да ломоть кукурузной лепешки. Именно из-за отсутствия строгих принципов и отталкивающей внешности он и не прославился за пределами ближайших деревень, хотя был искусным лекарем. Ведь тот, у кого есть деньги, не станет доверять свое здоровье врачу, которому без разницы, кого лечить – людей или скот.

Решив, что лекарь с такой репутацией и навыками вряд ли станет требовать то, чего нельзя достать или сделать, Мэй Линь вывела на земле ответ.

«Господин, я согласна на любые условия».

Плешивый безотчетно потянулся рукой к бороде, но нащупал лишь гладкую кожу и только тогда вспомнил, что недавно, возясь с огнем, опалил себе усы и бороду. Пальцы его на миг застыли, но потом заскребли по редкой щетине на подбородке.

– Я человек простой, только не люблю, когда добро пропадает зря, – лениво протянул он, щурясь на яркое солнце. – Вижу, что жить тебе осталось недолго. Так вот, если я тебе помогу, принеси-ка и мне пользу – поживи здесь, напитай для меня меридиановый нефрит.

«Напитать нефрит?» – не поняла Мэй Линь. Ее не тревожили слова о том, сколько ей осталось, но нельзя же было так сразу соглашаться жить у старика. Она решила пока помолчать и послушать.

– Чтобы напитать нефрит, я буду использовать твою ци и кровь, – терпеливо пояснил лекарь. Его пальцы все никак не унимались: от подбородка добрались до макушки, и с головы его посыпались белые чешуйки.

Брови Мэй Линь чуть сдвинулись: неужели он хочет, чтобы платой стала ее собственная жизнь? Но тут лекарь произнес:

– Мне твоя жизнь ни к чему. Сколько тебе суждено прожить – столько и проживешь.

С виду он казался обычным грубоватым стариком, но взгляд его был на редкость проницателен, и мысли других он угадывал почти безошибочно.

Мэй Линь улыбнулась и уверенно кивнула. Даже если бы лекарь не выдвинул такое условие, она все равно вернулась бы к нему после исцеления Мужун Цзинхэ. А вдруг он и ее саму сможет вылечить?

А что до принца… Похоже, их дороги скоро разойдутся.

Мэй Линь всегда знала: усилие не гарантирует награды, и в этом мире на добро слишком часто отвечают злом. Но когда за стенами Аньяна девушку окружило кольцо преследователей, сердце ее все равно сжалось от боли.

Повсюду виднелись розыскные листы с ее портретами, нарисованными углем. Там ясно и четко значилось: тайная шпионка из Аньчана, обвиняемая в покушении на правителя Цзинбэя…

Силы покинули Мэй Линь. Покорно опустив руки, она позволила связать их у себя за спиной и забрать кинжал, который, впрочем, никогда и не был ее собственностью. В ушах звучал не то яростный, не то жалобный плач Плешивого, который колотил себя кулаком в грудь. Несмотря на ледяную пустоту в душе, Мэй Линь все же почувствовала легкий укол вины. Глупо так погубить себя, но еще хуже увлечь за собой другого.

Тюремная повозка с громыханием ехала по широкой дороге уже пять дней, и казалось, будто конца этому пути не будет никогда.

Мэй Линь сидела в углу повозки и дрожала. Без снадобья из дурмана и репы приходилось худо: тело терзала такая жуткая боль, что девушка не могла даже поднять голову.

Плешивый сидел напротив нее. Первые два дня он без конца ворчал и сетовал на судьбу, но потом сделался прежним – равнодушным и ленивым. Оружия при нем не было, а остальные мелочи у него не забирали, и теперь он с трубкой во рту выглядывал в окно и глазел на прохожих, будто те были диковинными зверьми. Впрочем, они отвечали такими же заинтересованными взглядами.

– Эй, ты там как, живая? – наконец не выдержал Плешивый, обращаясь к молчаливой девушке, которая сгорбившись сидела в углу.

Мэй Линь долго не шевелилась, и лекарь уж было решил, что она снова потеряла сознание от боли, но тут девушка едва заметно качнула головой. Движение было таким слабым, что, не следи он за ней неотрывно, то и не уловил бы его.

Плешивый вздохнул, вынул трубку изо рта и легко стукнул девушку мундштуком по плечу. Как он и ожидал, та вздрогнула.

– А ну, подними голову, – буркнул он. – Не привык я разговаривать с черными макушками.

Прошло некоторое время, прежде чем Мэй Линь медленно подняла голову. Лицо ее, бледное и мокрое от пота, было лицом призрака, а не молодой девушки, такой красивой прежде.

Плешивый цокнул языком, но язвить не стал. Повозившись в складках одежды, он извлек оттуда глиняную бутылочку размером с ладонь.

– Ты ведь обещала напитать для меня нефрит. В итоге мы и болезнь не вылечили, и нефрит не напитали, к тому же нас обоих схватили. Куда это годится? – ворчал он, открывая бутылочку и вытряхивая на ладонь маленькую желтую пилюлю. – Это штука для скорпионов, ядовитая страшно. Впрочем, боль заглушить может… Тебе все равно недолго осталось, но так хоть мучиться меньше будешь.

Рука Мэй Линь дрожала от боли, но она без колебаний протянула ее к Плешивому. Она всегда верила: жизнь стоит того, чтобы терпеть любые муки. Но теперь ей вдруг подумалось: когда впереди нет никакого света, легче умереть.

Конный конвой не обращал на пленников ни малейшего внимания. Молчаливые, с прямыми, как копья, спинами – выправкой они ничуть не походили на простых солдат.

Проглотив пилюлю, Мэй Линь вскоре почувствовала облегчение. Боль отступила, причем эффект оказался даже заметнее, чем от снадобья из дурмана и репы. Девушка медленно выдохнула, вытерла пот со лба и глянула на облетевший лес у дороги. Она внезапно подумала, что во время нестерпимых мук все равно выпила бы тот отвар – даже если бы заранее знала, что лишится голоса.

Да и сейчас выпила бы.

Этот мужчина… Он слишком хорошо понимал людские души. Он поставил западню прямо у нее на глазах – и знал, что она сама туда шагнет.

Мэй Линь сделала глубокий вдох, подняла руку к груди и вцепилась пальцами в одежду. В пустом взгляде девушки застыла безграничная тоска.

Через десять дней тюремная повозка достигла места, где Мэй Линь совсем не ожидала оказаться.

Это был Цзинбэй, о котором она так долго грезила. Суровый, холодный город на самом севере Даяня.

На утоптанной черной земле виднелся тонкий слой снега, где-то уже превратившийся в грязь и слякоть. Судя по всему, снег сегодня шел уже несколько раз.

Плешивый трясся всем телом, как и Мэй Линь, – только он от холода, а она от боли. А вот стражники, хотя и были легко одеты, все так же прямо сидели в седлах, и лица их оставались бесстрастными.

– Эх, знал бы… апчхи… что придется тащиться в такую даль, апчхи… оделся бы потеплее! – ворчал лекарь себе под нос. Он съежился, обхватив колени руками, и беспрестанно чихал. – Сидел, понимаешь ли, дома, на солнышке грелся, и на тебе – попал в эту дыру! И как только угораздило?

Мэй Линь виновато покосилась на лекаря, понимая, что у нее нет лишних вещей, которыми она могла бы поделиться, и вдруг вспомнила, что так и не сшила зимнюю одежду. От этой внезапной мысли ей стало грустно – и сердце, которое, казалось, насовсем окаменело, снова болезненно сжалось.

Они все ехали по бесконечным улицам, провожаемые любопытствующими взглядами зевак, и тут повозка остановилась. Мэй Линь и Плешивого вывели из клетки, где они сидели последние десять дней, и бросили в мрачную сырую темницу. Узников держали порознь, но на деле их разделяла лишь каменная стена. Вот только Плешивый теперь не мог давать Мэй Линь средство из бутылочки.

Когда ничего не осталось, кроме тьмы и боли, девушке почудилось, будто она снова вернулась в Аньчан – в то самое место, куда она поклялась никогда больше не возвращаться.

Оказавшись в Цзинбэе, Мужун Цзинхэ ощутил себя орлом, вновь поднявшимся в небо. Да, крылья его были повреждены, но это не мешало ему летать.

Пять лет назад он действительно был орлом, чутко следящим за границами Даяня. Он изгонял врагов, будто окружив пограничные земли железной стеной, и даже довел войско до столицы соседнего царства. Слава его гремела по всем ближайшим странам. Он был молод, горяч, честен… и даже подумать не мог, что, пока он проливает кровь за родину, самый близкий человек готовится воткнуть нож ему в спину.

Секреты армии были раскрыты, и Мужун Цзинхэ потерпел поражение под Ваньнанем. Принц потерял пять тысяч человек авангарда, а сам попал в засаду, где ему повредили меридианы, и он сделался калекой. Если бы не Цин Янь, который, рискуя жизнью, помогал принцу, тот бы сгнил в сырости южных болот. Принцу кое-как срастили меридианы, и он вернулся в столицу – но тут же лишился войска и звания. Император дал ему титул правителя Цзинбэя и отправил на север. Но и здесь принц не мог править, как ему вздумается: его держали как птицу в золотой клетке, развращая вином и ласками, а женщина, с которой он еще недавно сражался плечом к плечу, глядела на него с презрением.

Разве мог он теперь хоть кому-нибудь доверять?

Аньчан когда-то создал дядя Мужун Цзинхэ. После смерти дяди организация перешла принцу. Никто не знал хозяина в лицо – ни прежнего, ни тем более нынешнего.

Мужун Цзинхэ устал жить, вечно ожидая предательства, и тогда он придумал игру. Ловушку, которая помогла бы ему отплатить врагам той же монетой.

Которая вернула бы ему свободу.

Он велел своим людям, действуя от имени Мужун Сюаньле, заключить договор с Сиянем и внедрил в окружение императора шпионов из Аньчана. Теперь слежка велась за всеми – и за сановниками, и за правителем, и даже за самим Мужун Цзинхэ.

Ведь если за ним тоже будут следить – никто его ни в чем не заподозрит.

Император, его отец, был человеком заносчивым, падким на удовольствия и безумно мнительным. Именно он когда-то потворствовал Мужун Сюаньле, чтобы тот лишил власти брата, который сумел стать слишком большой угрозой для трона. Теперь, узнав о возможном предательстве самого Мужун Сюаньле, император не пощадил бы и старшего сына.

Мужун Цзинхэ не думал так скоро приводить свой план в действие. Для начала он собирался вырваться из Чжао-цзина и вернуться в Цзинбэй, а дальнейшие распоряжения отдавать уже оттуда. Но все изменилось, когда он попал в горы Чжуншань и встретил Мертвяка. В послании, которое удалось передать через него Цин Яню, он велел немедленно раскрыть шпионов. Так он не только подставил Сюаньле и лишил его свободы маневра, но и повлиял на обострение конфликта между Даянем и Сиянем.

Император не был выдающимся правителем, зато умел ломать тех, кто угрожал его власти. Девушки из Аньчана под пытками непременно рассказали бы обо всем, что знали, – а знали они только о запахе своего хозяина, который пользовался теми же благовониями, что и Мужун Сюаньле. Но для мнительного императора этого было бы более чем достаточно. Сам же Мужун Цзинхэ благодаря Мэй Линь и тому, что произошло в горах Чжуншань, оказался вычеркнут из списка подозреваемых. А теперь, когда в Даянь вторгся враг, чиновники и генералы, отвыкшие от тяжелых походов, наверняка вспомнят не о женщине-полководце Муе Ломэй, а о нем – о принце, который так кстати вернулся в Цзинбэй.

Испытания в горах Чжуншань едва не стоили ему жизни, но принесли такие плоды, на какие он даже не рассчитывал. Все было не зря.

Да, все было не зря.

Теперь Мужун Цзинхэ возлежал на роскошном ложе, слушая доклад о происходящем в столице и приграничных землях, и смотрел в окно, украшенное резьбой, на покрытый снегом сад. Полы в комнате подогревались, на плечи принца была накинута белая шуба из лисьего меха – вроде уютно… и все же его никак не оставляли воспоминания о простой печке в том скромном деревенском доме.

– Отнесите ей лекарство, – внезапно приказал он.

Слуга как раз говорил, что войска Наньюэ заняли берега реки Хэймахэ, фронт в бедственном положении, но туда уже отправляется Муе Ломэй со своими людьми. Услышав приказ, он растерялся, но потом проследил за взглядом господина и заметил на столике у ложа фарфоровый флакон. Не задавая лишних вопросов, слуга молча взял флакон и покинул покои.

Мужун Цзинхэ снова посмотрел в окно. На темно-бурой ветви сливы набухали бледно-зеленые почки, плотно стиснутые бордовыми листьями. Сердце принца дрогнуло. В этом холодном краю сливы распускаются раньше, чем в других уголках страны. Скоро они расцветут, и ветка под окном заалеет – как же будет красиво… Она говорила, что любит цветы, которые распускаются во втором месяце лунного календаря – интересно, понравится ли ей зимняя слива?

А может… когда слива распустится, велеть срезать пару веток и отправить ей?

Через два дня в Цзинбэй прибыл императорский указ: Мужун Цзинхэ повелевалось возглавить войска и отправляться на передовую. Также во дворец явились двое придворных врачевателей, которые лечили самого императора, а еще Цин Янь и Мертвяк. Но Мужун Цзинхэ, сославшись на состояние здоровья, ответил, что не будет выполнять приказ.

Посланник императора не осмелился задерживаться и сразу пустился в обратный путь. Семь дней спустя император обнародовал новый указ – он искал по всей стране великих лекарей, способных исцелить правителя Цзинбэя. Вскоре ко дворцу Мужун Цзинхэ потянулись вереницы путников и всадников – но не нашлось никого, кто смог бы чудесным образом соединить его разорванные меридианы.

– Никчемный сброд! – Мужун Цзинхэ с трудом поднял руку и смахнул с подноса, который держала служанка, чашу с лекарством.

Черная жидкость огромным пятном растеклась по ковру. Девушка упала на колени и затряслась от страха.

– Вон! – рявкнул он, даже не взглянув на нее.

Если бы не смерть того, кто лечил его пять лет назад, не пришлось бы сейчас терпеть эту мороку – день за днем пить бесчисленные отвары, не приносящие никакой пользы. Даже он сам, «несчастный больной», теперь кое-что знал о методах, которые помогли хоть немного залатать поврежденные меридианы, а эти «великие лекари» совсем никуда не годились.

У дверей служанка нос к носу столкнулась с Цин Янем, торопливо поклонилась и, закрыв лицо руками, убежала прочь. Цин Янь сделал вид, будто ничего не заметил, быстро подошел к ложу и замер в почтительной позе.

– Господин, тот лекарь, которого схватили вместе с Мэй Линь, утверждает, что умеет лечить разрыв меридиан.

За пару дней в Цзинбэе расторопный Цин Янь разобрался во всех делах дворца. Зная и о недуге господина, и о судьбе Мэй Линь, он понимал: если бы девушка и вправду желала принцу зла, она не оказалась бы в таком положении. У принца крутой нрав, и, если бы он видел в Мэй Линь угрозу, то ни в какой темнице она бы сейчас не сидела. Видимо, их связывает какая-то тайна. Выяснив это, Цин Янь велел стражникам следить за обоими пленниками – и до его ушей быстро дошел слух, что Плешивый якобы умеет лечить меридианы: стоило лысому лекарю услышать разговоры стражи о том, как в Цзинбэй съехались все знаменитые врачеватели, но помочь принцу никто не в силах, он не стал держать язык за зубами. Цин Янь допросил Мэй Линь и, едва убедившись, что Плешивый не бахвалится попусту, пришел с донесением к своему господину.

Услышав его слова, Мужун Цзинхэ чуть удивился. Его ярость улеглась, но лицо оставалось усталым. Он откинулся на мягкую подушку, закрыл глаза и приказал:

– Веди его сюда.

Цин Янь понимал, что шарлатаны, приехавшие в Цзинбэй со всей страны, уже утомили господина – и все же тот без лишних вопросов согласился принять пленного лекаря. Слуга развернулся и сам отправился за Плешивым.

Когда шаги Цин Яня стихли, Мужун Цзинхэ открыл глаза и вновь посмотрел в резное окно. Он велел никогда не закрывать створки – даже несмотря на непрекращающиеся снегопады и холод. Да, теперь каждый его день полон забот, он окружен слугами – но все равно ему хотелось время от времени смотреть в окно, как в их бедном деревенском доме. Только сейчас он смотрел туда, больше не испытывая тех чувств, с которыми каждый день ждал ее.

Слива уже распустилась: огненная ветвь наискось тянулась к окну. В комнате тонкой струйкой вился дымок от благовоний, за окном светлело чистое небо, а в образе алых лепестков, покрытых белым снегом, было нечто невинное – и одновременно соблазнительное.

«Вот бы и она это увидела…»

Он опустил взгляд, понимая, что это Муе Ломэй любит сливы, а вот Мэй Линь… Он знал, что ей нравятся первые весенние цветы, и больше ничего.

Вдруг он поднял голову и негромко позвал:

– Сюда!

Из тени к нему шагнул телохранитель в темных одеждах.

– Срежь у окна две ветви сливы и отнеси в темницу, – велел принц. Но когда тот уже кивнул и собрался уходить, он вдруг передумал: – Постой. Не нужно.

Телохранитель, не выражая ни удивления, ни сомнения, молча отступил в тень.

Раздосадованному Мужун Цзинхэ на миг захотелось приказать слугам вырубить все сливы во дворе. Но тут вернулся Цин Янь, за которым шагал лысый лекарь. При виде жалкого уродливого незнакомца принц невольно вскинул брови: это что, нелепая шутка? К тому же, стоило лекарю войти, он расчихался, брызгая слюной во все стороны. Мужун Цзинхэ окончательно помрачнел. Будто не замечая этого, Плешивый выпросил у Цин Яня шубу, потом осушил чашку горячего чая и лишь после этого с привычной ленцой приступил к делу.

Вскоре Мужун Цзинхэ стало ясно: этот человек отличается от тех пустозвонов, которые в последнее время приходили во дворец. Он то ли в отчаянии, то ли действительно что-то умеет. Когда пальцы Плешивого сомкнулись на запястье Мужун Цзинхэ, последний окончательно успокоился.

– А я ведь говорил: этот человек знает, что делает… – пробормотал лекарь, почесав подбородок.

Мужун Цзинхэ опустил взгляд, и вместо него заговорил Цинь Янь:

– Что вы имеете в виду, господин? Как вы считаете, каков недуг нашего правителя?

Плешивый покачал головой и, только когда лица обоих посуровели, наконец произнес:

– Правитель сам умеет латать разорванные меридианы – разве он не знает, что делает?

Глаза Мужун Цзинхэ сузились. Никому, кроме этого человека, не удалось после первого же прикосновения распознать, что принц сам немного восстановил поврежденные меридианы. Видимо, лекарь действительно кое-что умеет. Вот только в его словах как будто скрывался потаенный смысл…

Будто не замечая острого, как клинок, взгляда Мужун Цзинхэ, лекарь повернулся к Цин Яню и потребовал миску горячей лапши. Когда тот тяжело вздохнул и вышел из покоев принца, Плешивый довольно ухмыльнулся:

– Я ведь говорил девчонке: тот, кто посоветовал ей отвар из дурмана и земляной репы, настоящий мастер! Выходит, я прав, да?

Мужун Цзинхэ изменился в лице, но не стал ничего отрицать.

Плешивый предпочел сменить тему:

– Я смогу избавить принца от недуга, но нужно, чтобы та девушка согласилась напитать меридиановый нефрит. Без него вы не встанете на ноги, даже если поврежденные каналы срастутся. Получается, оправитесь вы лишь наполовину – а я не берусь за дело, если не могу довести его до конца.

– Кто вам нужен для того, чтобы напитать нефрит? У меня много людей, вы можете выбрать любого, – спокойно произнес Мужун Цзинхэ, скрывая волнение.

Лекарь затряс головой, словно трещоткой:

– В той девушке уже живет благородный гу – кто тут справится, как не она?

– Благородный гу?.. – Мужун Цзинхэ перечитал сотни свитков, но такие слова услышал впервые.

Лекарь нетерпеливо махнул рукой:

– Эта штука заводится в мертвых телах. Кто ее подцепит – тот или в прах обращается, или живым трупом становится. Однако благородный гу рождает поток ци, и меридиановый нефрит лучше всего напитывать именно с ним: он быстро срастит каналы и сделает их крепче прежнего. У той девушки в теле как раз благородный гу – и ему если не тысяча лет, то уж несколько сотен точно. Но если принц сумеет найти другого живого носителя, я, конечно, подожду – только на это время не бросайте меня обратно в холодную темницу.

Мужун Цзинхэ сразу вспомнил живого мертвеца в подземелье. Неужели Мэй Линь подцепила от него паразита? Тогда понятно, как вдруг вернулась ее утраченная сила.

Пока принц размышлял, в покои вернулся Цин Янь и учтиво сообщил: он дал необходимые распоряжения и, как только уважаемый лекарь закончит осмотр принца, сразу прикажет подать еду. Голос его звучал мягко, но посыл был ясен: сумеешь вылечить правителя – получишь все, что пожелаешь; не сумеешь – отправишься туда, откуда пришел.

Плешивый весело улыбнулся, вытащил из-под недавно надетой шубы трубку и, отказавшись от предложенного табака, начал тянуть ее всухую.

Мужун Цзинхэ очнулся от своих мыслей и посмотрел на лекаря. Его самодовольство и невозмутимость почему-то вызвали у принца отвращение.

– Цин Янь, позаботься о… – Мужун Цзинхэ вдруг понял, что не знает имени этого странного человека. – Достопочтенный лекарь, как вас величать?

Тот отмахнулся:

– Да какое там… Соседи кличут меня Плешивым, а как я звался раньше, даже и не вспомню.

Мужун Цзинхэ замялся – язык не повернулся назвать лекаря Плешивым. Наконец он сказал:

– Цинь Янь, устрой господина как следует.

Когда лекаря уже повели к выходу, Мужун Цзинхэ внезапно спросил:

– Достопочтенный, скажите… Отчего вы были с ней вместе?

Если она искала лекаря, зачем было это скрывать? Может, они стали попутчиками случайно? А может, она старалась лишь ради себя самой?

Будто прочитав его мысли, лекарь оглянулся и хохотнул:

– А зачем, по-вашему, ей меня искать? Разве не для того, чтоб я вам помог? Или вы думаете, что она влюбилась в старика Плешивого?

Мужун Цзинхэ ничего не ответил. Цин Янь понял немой намек и поспешил увести лекаря. Когда все дела были улажены и он вернулся обратно, то увидел следующую картину: Мужун Цзинхэ сидел на краю ложа, босыми ногами упираясь в ковер, словно намеревался подняться. Несмотря на лютый холод, его тело было покрыто капельками пота.

– Ваше высочество?.. – Цинь Янь знал его нрав и не стал мешать – просто подошел ближе, чтобы подстраховать на случай падения.

– Сообщи всем, что нашелся величайший лекарь, – ровным голосом сказал Мужун Цзинхэ, не глядя на него.

– Слушаюсь.

– Переведи ее в другое место. Обеспечь лучший уход. Пусть делает что ей угодно – только не давай сбежать.

– Есть. – Немного помедлив, Цин Янь нерешительно спросил: – Ваше высочество, может, поселить госпожу Мэй Линь на задний двор?

Дворец в Цзинбэе ни размахом, ни убранством не мог сравниться с резиденцией принца в Чжаоцзине. Он состоял из нескольких грубо построенных дворов. Мужун Цзинхэ жил в среднем дворе, боковые предназначались для гостей и старших слуг, а задний – для женщин. Цин Янь хотел понять, какое у хозяина настроение, чтобы не допустить ошибки.

Мужун Цзинхэ отказался от попытки подняться, выровнял дыхание и жестом велел слуге уложить его. Цин Янь помог принцу устроиться поудобнее и сделал шаг назад.

– Посели ее на боковом дворе, – сказал Мужун Цзинхэ, закрыв глаза. – Император скоро пришлет сюда Ломэй. Сделай все возможное, чтобы они не встретились.

Зная характер Муе Ломэй, она непременно попытается убить Мэй Линь, если снова ее увидит.

– Прошу прощения за оплошность, – быстро извинился Цин Янь, холодея от мысли, что мог проявить излишнюю инициативу.

Видимо, сердце принца все еще принадлежит Муе Ломэй – иначе он бросил бы все силы, чтобы уберечь Мэй Линь, и женщин не пришлось бы держать в разных частях дворца.

– И еще… Начни подготовку к скромной свадьбе, – добавил Мужун Цзинхэ, даже не думая ни в чем упрекать Цин Яня.

Слуга остолбенел.

– Я ждал десять лет и больше ждать не намерен.

Голос принца звучал твердо, но в нем не было ни радости, ни волнения – только усталость.