Когда Мэй Линь приблизилась к окну, на лице Мужун Цзинхэ проступило нетерпение, и он раздраженно фыркнул:

– Зайди в дом! Как я буду с тобой говорить, пока ты снаружи?

Сама не зная почему, Мэй Линь вдруг подумала, что даже сейчас он, такой сердитый, кажется невероятно привлекательным. Не испытывая ни капли злости, она направилась к двери и вошла в дом. Внутреннее помещение отделялось от внешнего занавесью; уходя из дому, девушка отодвигала занавесь в сторону, чтобы открыть принцу лучший вид.

Мужун Цзинхэ сидел, повернув голову к двери, и не отрываясь наблюдал за Мэй Линь. Его ясные глаза метали искры. От этого испепеляющего взгляда девушка почувствовала себя так неловко, что не понимала, куда деть руки, да и ноги переставляла с трудом. Еле-еле дойдя до лежанки, она опустилась на нее и лишь тогда украдкой выдохнула.

– Почему ты злишься? – с неожиданной мягкостью спросил Мужун Цзинхэ. Эту мягкость даже можно было принять за нежность.

Нежность…

Сердце Мэй Линь пропустило удар. Нет, она явно не в своем уме: разве может этот человек быть с ней нежным? Он, конечно, когда-то проявлял к ней заботу, но это было притворство – он всего лишь разыгрывал сцену перед Муе Ломэй. Теперь-то в нежности не было никакой нужды.

– Эй, о чем задумалась? Неужели и впрямь хочешь выйти за того вонючего мужлана?

Его слова задели Мэй Линь. Она резко вскинула голову и увидела на лице Мужун Цзинхэ насмешливую улыбку.

Она ошиблась: в его душе нет ни капли тепла, он попросту издевается.

Сердце девушки почему-то кольнула легкая тоска, но она лишь улыбнулась:

– Я уже отказала ему.

Немного подумав обо всей этой ситуации, Мэй Линь сочла ее даже забавной.

– Вэй-лаоэр и правда неряха, – добавила она, – но много с чем можно смириться. Если он честный труженик, то и ладно…

Сказать по правде, он не просто неряха. Он мерзкий. Даже если она и хотела бы выйти замуж – на него не посмотрела бы.

Мужун Цзинхэ не знал, о чем думает Мэй Линь, но ее улыбка рассердила его до зубовного скрежета. Чтобы не распалиться еще сильнее, он холодно оборвал ее:

– Так почему ты не согласилась?

Мэй Линь замерла. От его язвительного тона в ней все закипело, а ведь она и так злилась из-за тетки Лю. Одно наложилось на другое, и ее лицо заметно помрачнело.

– А тебе, принц Мужун, какое вообще дело до того, согласилась я или нет?

Девушка резко поднялась, собираясь уйти. Обычно она вела себя более сдержанно, но ей отчего-то стало больно от его слов – теперь хотелось побыть одной, успокоиться.

К ее удивлению, Мужун Цзинхэ рассмеялся и лениво протянул:

– Не уходи. Мне надо кое-что тебе сказать.

Мэй Линь поглядела на него сверху вниз, и тот состроил невинное лицо. Девушка едва не фыркнула – ей стало и смешно, и досадно. Как же он невыносим! Говоришь с ним ласково – упрямится, не обращаешь на него внимания – пытается задеть. И вечно делает вид, будто ничего такого не происходит!

– Что еще? – холодно спросила она.

Ну, если он опять начнет паясничать, то больше не услышит от нее ни слова.

Мужун Цзинхэ был вынужден задрать голову повыше, чтобы заглянуть ей в глаза. Ему явно это не понравилось, но он только улыбнулся:

– Слишком долго сижу в одной позе, неудобно. Помоги сменить положение.

Вообще-то, когда Мэй Линь уходила на охоту, он и часами сиживал в одной позе. Но раз она рядом – почему бы этим не воспользоваться?

– Хочешь лечь? – спросила Мэй Линь. Она понимала, как ему тяжело, и не стала ссориться – просто наклонилась и начала поправлять подушки у него за спиной.

– Да. На бок.

Мужун Цзинхэ внезапно сделался послушным и спокойным. Мэй Линь с недоумением посмотрела на принца, и тут он вкрадчиво сказал:

– Ты – моя женщина.

В этот момент она одной рукой придерживала его шею, а другой вытаскивала подушку. Их лица оказались совсем рядом, и они уловили дыхание друг друга. Услышав эти слова, девушка застыла, а принц резко повернул голову и слегка коснулся ее губ своими.

Мэй Линь показалось, будто весь мир померк. В голове загудело.

Мужун Цзинхэ не торопил ее, ожидая, пока она придет в себя. Когда девушка наконец открыла глаза, принц все так же смотрел на нее – губы его улыбались, но глаза были полны серьезности.

К шее Мэй Линь прилила волна жара, и она в смущении отвела взгляд. Едва дыша, девушка осторожно уложила принца на подушки и поправила его одежду. Она и представить не могла, как тут ответить. Может, она и вовсе ослышалась?

Но Мужун Цзинхэ не успокоился. Когда Мэй Линь выпрямилась, он повторил:

– Ты моя женщина. И ни за кого не выйдешь, кроме меня.

Он сказал это мягко и негромко, но в голосе слышалась властность и всепоглощающая жажда обладания.

Сердце Мэй Линь ухнуло вниз. Она встретилась взглядом с Мужун Цзинхэ, но тут же отвернулась, точно обжегшись исходившим от него жаром. Лишь несколько мгновений спустя она еле слышно проговорила:

– Я и не думала ни за кого выходить…

Девушке тут же почудилось, что, сказав это, она будто согласилась с притязанием принца. Она в смущении опустила голову и поспешно вышла, не дожидаясь ответной реплики.

Мужун Цзинхэ проводил ее робкий силуэт взглядом – в глазах его была мягкость, а губы тронула тихая улыбка. Но в памяти тут же всплыл наглый Вэй-лаоэр, и лицо его омрачилось, а глаза вспыхнули зловещим огнем.

Растерянная Мэй Линь не знала, куда себя деть. Ей не хотелось, чтобы Мужун Цзинхэ наблюдал за ней в окно, так что она решила уйти со двора и в итоге уединилась на кухне.

– Да что же это со мной… – тихо упрекнула себя она, когда сердцебиение немного замедлилось.

Мэй Линь так и не заметила, что уголки ее губ приподняты, а глаза светятся от радости.

Собравшись с мыслями, девушка решила вскипятить немного воды и заварить себе и принцу чаю. Держа в руках ковш, она невольно прокрутила в голове слова Мужун Цзинхэ и прикусила губу, чтобы не улыбнуться во весь рот. Потом она вспомнила, какой у него был взгляд, пока он это произносил, и сердце ее затрепетало. Залившись румянцем, она опустила голову и замерла в задумчивом мечтании.

– Он же такой искусный лжец… Разве можно принимать его слова всерьез? – в конце концов одернула она себя, но на душе у нее все еще было тепло и радостно.

К счастью, Мэй Линь не была склонна терзаться долгими переживаниями. Девушка поняла, что, даже перебирая в памяти все дурные поступки Мужун Цзинхэ, все равно не может справиться с волнением, которое вызвали его слова. Поэтому она решила больше не мучить себя сомнениями и отдаться порыву чувств. Наверное, вот это люди и называют влюбленностью, подумала она.

Едва девушка пришла к такому выводу, как сердце ее забилось ровно.

Влюбилась – значит, влюбилась. Пусть так.

Хотя Мужун Цзинхэ открыто заявил о своем праве на Мэй Линь, а та наконец приняла собственные чувства, между ними ничего толком не изменилось. Все было по-прежнему: то перебросятся парой колких слов, то помирятся, то она злится на него, а то позволяет прикусить себя за ухо.

Мэй Линь теперь всерьез считала, что быть с Мужун Цзинхэ – это ее рок: злиться на него не получалось, но и радоваться с ним подолгу не выходило. Что до Вэй-лаоэра, которого пыталась сосватать тетка Лю, – он, казалось Мэй Линь, сам все поймет и отступит. Вскоре девушка совсем выбросила его из головы.

А между тем настали первые заморозки. Приближалась зима. Достаточного количества припасов и подходящей одежды у них обоих до сих пор не было, и Мэй Линь стала еще чаще охотиться, чтобы менять добычу на зерно. Также нужно было заняться шитьем теплых вещей, особенно ватных одеял.

Обычно девушка выходила из дома еще до рассвета и возвращалась к полудню: во-первых, чтобы перевернуть Мужун Цзинхэ, накормить его и помочь справить нужду, а во-вторых, чтобы выпить горячего отвара от боли – иначе она могла бы опять потерять сознание где-нибудь в горах или на дороге.

Мэй Линь уходила всего на полдня, поэтому, если погода стояла ясная, приоткрывала окно – чтобы Мужун Цзинхэ не скучал. Люди в деревне были простые и дверей обычно не запирали, так что она тоже лишь слегка прикрывала калитку. Стоя за изгородью, можно было рассмотреть весь двор и даже увидеть Мужун Цзинхэ, полулежащего у окна.

Мэй Линь и представить не могла, что однажды, дождавшись ее ухода, у калитки появится непрошеный гость.

Было не слишком холодно, но Вэй-лаоэр стоял, спрятав ладони в рукавах, и долго переминался с ноги на ногу. Лишь когда вдалеке на деревенской дороге показался прохожий, Вэй-лаоэр толкнул неплотно прикрытую калитку и юркнул во двор.

Он был крайне напряжен, изо рта его выходили клубы пара. Когда он увидел за окном Мужун Цзинхэ, волнение его только усилилось.

– Ты… брат Линь… ты один тут? – пробормотал он, почувствовав на себе холодный взгляд принца.

Вэй-лаоэр спрятал ладони еще глубже в рукава, ссутулился и, стыдливо озираясь, приблизился к окну. Он знал, что Мэй Линь нет дома – не зря пришел именно сейчас, но в глубине души все еще надеялся увидеть ее.

Мужун Цзинхэ почувствовал желание убить незваного гостя, но лицо его тут же разгладилось, и он мягко улыбнулся.

– Да. Ты взгляни на меня – куда я уйду? – с легкой горечью сказал он. – Сложно хозяйке со мной…

Принц смотрел на Вэй-лаоэра приветливо и искренне, но в дом все же не пригласил. Нет, он готов был и дальше играть роль гостеприимного хозяина – вот только знал, что не вынесет отвратительного запаха, и не хотел, чтобы Мэй Линь опять пришлось менять постельное белье.

К счастью, Вэй-лаоэр был слишком взволнован и ничего не заметил. А даже если бы и заметил – ему было бы все равно. Признаться, он тоже не хотел находиться с Мужун Цзинхэ в замкнутом пространстве: просто не выдержал бы давления.

Вэй-лаоэр принялся болтать всякую чепуху – нахваливал порядок в доме и, вздыхая, приговаривал, как повезло «брату Линю». Когда он упомянул Мэй Линь, на лице его отразились зависть и вожделение. У Мужун Цзинхэ тут же заклокотало в груди. Если бы принц мог двигаться – уже давно сгреб бы гостя в охапку и как следует… вымыл бы. Но сейчас Мужун Цзинхэ был бессилен. Оставалось только шире и светлее улыбаться.

– Я кое-что знаю о намерениях брата Вэя, – вдруг сказал он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Вэй-лаоэр, который все это время тараторил без умолку, резко замолчал. Его крошечные глазки вытаращились так, что стали заметны красные прожилки. От удивления он надул щеки и стал похож на жабу.

Мысленно выругавшись, Мужун Цзинхэ горько улыбнулся и добавил:

– Нрав у моей хозяйки крутой, вот в чем вся трудность…

Услышав, что тот не выражает явного протеста или несогласия, Вэй-лаоэр воодушевился и решил идти в наступление. Если уж мужчина Мэй Линь примет его сторону, ей самой будет некуда деваться.

Однако правильных слов Вэй-лаоэр подбирать не умел и сказал такое, что Мужун Цзинхэ едва не потерял сознание от бешенства.

– Ну, раз брат Линь согласен, то баба слова поперек не вставит – слушаться должна. Знаешь, брат Линь, вот ты весь день лежишь пластом, а девчонка по деревне бегает – молодая, красивая, всякое может случиться…

Улыбка сползла с лица Мужун Цзинхэ, но гнева он не показал – только сжал под одеялом пальцы в кулак, так что ногти впились в кожу.

– К тому же ты… сам понимаешь, по этой части уже не годишься, а девчонка-то в самом соку… – все увереннее молол языком Вэй-лаоэр, не догадываясь, что этими словами подписывает себе смертный приговор.

– Хорошо… Понятно… – процедил Мужун Цзинхэ, больше не желая подыгрывать.

Вэй-лаоэр замер и просиял:

– Значит, ты согласен, брат Линь?

– Ладно… Замечательно… – Мужун Цзинхэ слегка улыбнулся. – Дело хорошее, ничего не скажешь. Вот только… – Он немного помолчал, разглядывая коренастого мужичонку, который едва ли не подпрыгивал от восторга. – Вот только моего согласия мало. Характер у хозяйки жесткий: если не сумеешь ей понравиться – и на шаг не подойдешь.

Вэй-лаоэр, не будь дурак, поспешил спросить, как же завоевать ее благосклонность.

– Мэй Линь в восторге от румян «Снежные алые» из городской лавки «Дом семи сокровищ». Вещица дорогая – боюсь, пожалеешь денег, – лениво проговорил Мужун Цзинхэ и после небольшой паузы добавил: – Но если все же добудешь «Снежные алые» – она обрадуется. Может, больше никаких свадебных подарков и не потребует.

Думая лишь о том, как бы поскорее заполучить Мэй Линь, Вэй-лаоэр закивал. Он еще раз-другой переспросил о чудо-подарке, уточнил, что такие румяна продаются только в одной лавке в Аньяне, и, не мешкая, убрался прочь.

Мужун Цзинхэ глядел ему вслед, пока тот не исчез за калиткой. Лицо принца похолодело.

– Позарился на женщину принца? Видно, жить надоело!

Три дня спустя по деревне разнесся слух о смерти Вэй-лао-эра – он, мол, укрывался от дождя под отвесной скалой, а сверху сорвался камень и расплющил его так, что тело с трудом опознали. Оплакав несчастного, родители и братья припомнили, как он через тетку Лю сватался к Мэй Линь, у которой мужик-калека, и, сложив одно к одному, решили, что во всем виновата именно последняя. Все семейство пришло к Мэй Линь и устроило скандал – с обвинениями, будто она ведьма и губит мужчин.

Мэй Линь была поражена нелепостью такой клеветы.

И никто не знал, что во второй день после отъезда Вэй-лао-эра в город кто-то тайком наведывался в дом Мэй Линь и Мужун Цзинхэ.

После истории с Вэй-лаоэром Мэй Линь стало беспокойно: вдруг, пока ее нет дома, явится его родня и навредит Мужун Цзинхэ? Тут ведь и думать долго не надо – достаточно просто дом поджечь, и ему, прикованному к постели, никак не спастись. Но не ходить на охоту она не могла, иначе не хватило бы запасов и зимой им грозил бы голод. Девушка все ломала голову, как тут лучше поступить, и даже стала подумывать, не бежать ли им из Лаовоцзы, чтобы найти другое пристанище.

Мужун Цзинхэ посмеялся над ней:

– Я думал, ты хитра как лиса и свирепа как волчица. А ты струхнула перед горсткой деревенских простаков?

Мэй Линь метнула на него недовольный взгляд. Какая же она свирепая? Будь она свирепа, разве загоняли бы ее сейчас, как шелудивую собаку? И насчет хитрости – уж кто бы говорил. Да и потом, разве стоило бы ей бояться, живи она одна?

Но в последние дни у нее саднило горло, так что спорить не хотелось.

Мужун Цзинхэ усмехнулся:

– Делай, что считаешь нужным. Но если я не справлюсь с такой пустячной неприятностью, значит, и вправду ни на что не гожусь, как они болтают.

«Они» – это, конечно, родственники Вэя, которые наговорили ему гадостей, когда заявились в дом.

Услышав эти слова, Мэй Линь помрачнела. Родня Вэя перешла все границы. Теперь они и принца оскорбляют? Девушка не стала бы терпеть такого отношения, если бы не хотела осесть в деревне.

– Что, не веришь мне? – Мужун Цзинхэ не понял, почему Мэй Линь поникла. Неужели тоже считает его никчемным? В сердце шевельнулась обида.

Мэй Линь молча покачала головой, потом сняла обувь, забралась под одеяло и прилегла, прижавшись к нему.

Они всегда спали в одной постели, но вот так, средь бела дня, вместе раньше не лежали.

Мужун Цзинхэ удивился, но на душе у него сразу стало тепло, и досада рассеялась.

– Завтра я снова пойду в горы, – спустя долгое время сказала Мэй Линь.

Она часто думала: когда приготовит припасы к зиме, будет целыми днями сидеть дома рядом с ним – и, чтобы время зря не терять, шить зимние вещи. Шитье было не самым сильным ее навыком, но она могла поучиться у других, и все бы обязательно получилось.

Глядя на красивое лицо Мужун Цзинхэ, которое было так близко, Мэй Линь невольно задумалась об их будущей жизни и, не удержавшись, поделилась планами с принцем. Тот, как ни странно, подхватил эту беседу – то поддакивал, то даже вставлял пару слов. Мэй Линь обрадовалась, и ей показалось, что даже размышлять о простой, спокойной жизни – уже счастье. Девушка и представить не могла, что обыденность, о которой она грезила – и которая лишь удручала других, – для нее так и останется несбыточной мечтой.

На следующий день Мэй Линь снова отправилась в горы. Не до конца успокоившись, она заранее попросила некоторых дружелюбных соседей присмотреть за домом.

То ли эти просьбы подействовали, то ли у Мужун Цзинхэ и правда были свои методы, чтобы управиться с недовольными селянами, но несколько дней прошли тихо и спокойно.

А потом Мэй Линь снова потеряла сознание в лесу.

Когда девушка открыла глаза, уже сгущались сумерки. И она поняла: дальше так жить нельзя.

Мужун Цзинхэ настаивал на том, чтобы они оставались в этой глуши, и у него, конечно же, были на то причины. Мэй Линь ни о чем не спрашивала – все-таки у нее и самой были собственные тайны. Но ей приходилось все чаще пить отвары от боли, и она ясно сознавала, что тело слабеет день ото дня, а неукротимая внутренняя сила вот-вот выйдет из-под контроля. Значит, нужно поскорее устроить жизнь принца.

Казалось, будто в горле застряла косточка – оно было сухим и горело. Откашлявшись, Мэй Линь с трудом поднялась. Рядом валялись фазаны и кролики – ни одного крупного зверя она сегодня не поймала, хотя долго была в горах и даже не вернулась домой к обеду. Тревожась за Мужун Цзинхэ, девушка быстро подняла добычу и, стараясь не думать о слабости и боли, бросилась в деревню.

По поврежденным меридианам струилась рвущаяся наружу энергия. Со лба, застилая глаза, стекал пот, и девушка то и дело утирала лицо рукавом. Вскоре она наконец различила в сгущающихся сумерках очертания своего дома.

Еще не войдя во двор, Мэй Линь разглядела в окне Мужун Цзинхэ: он все так же, как и утром, сидел, опустив голову, и, кажется, напряженно думал. Его профиль окутывала синеватая дымка вечерних сумерек. Сердце Мэй Линь болезненно сжалось: ей внезапно захотелось во что бы то ни стало найти способ восстановить его меридианы.

Услышав скрип калитки, принц поднял голову. Его взгляд был глубоким и мрачным, и в нем не было ни тени бессилия, которое почему-то ожидала увидеть Мэй Линь.

– Я вернулась, – с улыбкой сказала она, стараясь выглядеть беззаботно, но голос охрип и звучал неприятно. Подумав, что это из-за боли, она решила говорить как можно меньше.

Ничего не ответив, Мужун Цзинхэ отвернулся и принял прежнюю позу.

Мэй Линь показалось, что он сердится, но, не обращая на это внимания, она бросила добычу на землю, помыла руки у колодца и вошла в дом.

Девушка зажгла лампу на столе и оглянулась – оказалось, что Мужун Цзинхэ наблюдает за ней. Она ожидала услышать какой-нибудь вопрос, но он все еще молчал. Мэй Линь выдохнула с облегчением, но все же в душе шевельнулась легкая досада.

Подойдя ближе, она сунула руку под одеяло. Матрас был сухим – значит, принц не поставил себя в неловкое положение, даже несмотря на ее долгое отсутствие.

Мужун Цзинхэ продолжал следить за каждым ее движением, и тут в его темных глазах мелькнуло недовольство. Он сухо произнес:

– Я ничего лишнего не ел. Держу себя в руках.

Очевидно, ее проверка напомнила ему о том позорном случае, который произошел много дней назад, и он почувствовал себя униженным.

Лицо Мэй Линь вспыхнуло, но она не стала спорить, только невинно посмотрела на принца. Она знала, что неправильно поступила в тот раз, но не собиралась сейчас оправдываться или извиняться, чтобы не усиливать неловкость. Лучше вовсе не поднимать эту тему.

Под ее взглядом Мужун Цзинхэ сдался, и злость ушла. Да и вообще – нечего вспоминать такие постыдные дела.

– Я хочу пить, – заявил он.

Мэй Линь быстро взяла со стола чашку, налила холодного чая и поднесла Мужун Цзинхэ. Тот нахмурился, но промолчал.

– Тебе… нужно справить нужду? – спросила девушка. Будучи не слишком привередливой, она не подумала, что ему неприятно пить холодный чай, и сразу решила, что дело в другом.

Мужун Цзинхэ покачал головой. Он не хотел ничего говорить, но в итоге не удержался:

– Я целый день ничего не ел и не пил, какая уж тут нужда?

Эти слова звучали и как объяснение, и как упрек, и как утешение – не поймешь.

– Днем я… Ну… Я сейчас приготовлю еду, – пробормотала Мэй Линь. Она хотела объясниться, почему не пришла к обеду, но, видя, что он опустил глаза и, кажется, не ждет ответа, промолчала.

Мужун Цзинхэ тихо хмыкнул, позволил ей уложить себя на бок и закрыл глаза. На лице его проступила усталость. Видя это, Мэй Линь взяла лампу и направилась к выходу. У двери она невольно обернулась, взглянула на него еще раз – и ощутила странную пустоту в груди.

Некоторое время спустя девушка отправилась в город. Выручив деньги за дичь и шкуры, она обошла все лечебницы, крупные и мелкие, но никто не мог сказать, как залатать разорванные меридианы. Впрочем, вылазка не прошла впустую: один старый врачеватель поведал, что в какой-то деревне к югу от Чжунчжоу живет лекарь, которого все называют попросту Плешивый, и он, вероятно, сможет помочь.

Чжунчжоу был не так уж далеко от Аньяна – где-то в сотне ли. При нынешней выносливости Мэй Линь дорога заняла бы всего полдня. Вот только говорили, что тот лекарь вечно скитается по близлежащим деревням и поймать его трудно.

Мэй Линь попыталась выспросить, где именно он живет и сколько берет денег за помощь, однако старый врачеватель лишь покачал головой: он краем уха слышал, что есть такой человек, да и все.

«Как бы то ни было, стоит поискать этого Плешивого», – решила Мэй Линь, поблагодарила старика и собиралась уходить. На прощание он дал ей совет, от которого у нее вмиг похолодели руки и ноги. Она сама не помнила, как добралась до Лаовоцзы. Увидев плотно закрытую калитку, девушка захотела развернуться и пойти прочь.

Но все же она не ушла.

Переступив порог, Мэй Линь даже улыбнулась. Она как ни в чем не бывало помогла Мужун Цзинхэ справить нужду, поменяла ему позу, вскипятила воду для купания – и ни словом не обмолвилась о том лысом лекаре.

Погрузив Мужун Цзинхэ в горячую воду, девушка развернулась, готовая уйти.

– Куда ты? – тотчас спросил принц. Обычно, пока он купался, Мэй Линь терла ему спину и разминала отекшие места, чтобы не было пролежней.

Девушка на мгновение замерла. Не оборачиваясь, она мягким голосом ответила, что пойдет выпить свой отвар. Мужун Цзинхэ больше ничего не сказал.

В кухне, увидев горшок со снадобьем у очага, Мэй Линь ощутила, как сердце сжалось: боль пришла раньше, чем она ожидала, и была невыносимее прежнего. Прижав кулак к груди, девушка скорчилась у печи и лишь долгое время спустя смогла выпрямиться.

Дрожащими руками она налила отвар в миску и залпом опустошила ее. Но, видимо, одной миски теперь было мало, чтобы унять боль. Девушка вылила в миску все, что осталось в горшке, и выпила ее до дна, не оставив и капли.

Вернувшись в комнату, она услышала недовольное бурчание Мужун Цзинхэ, который уловил запах снадобья и сидел нахмурившись:

– Хватит пить эту дрянь. От вони голова болит.

Мэй Линь лишь слабо улыбнулась и промолчала.

У него даже от запаха болела голова – а каково было ей? После двух мисок стоило только наклониться – и казалось, что отвар сейчас выйдет наружу. Но что оставалось делать? Не пить – значит целыми днями сходить с ума от боли, а так жить невозможно.

Наклонившись к бочке, в которой сидел Мужун Цзинхэ, Мэй Линь опустила руку в воду – все еще горячая. Девушка опустила взгляд, расслабилась и потерялась в своих мыслях. Лишь когда Мужун Цзинхэ почувствовал неладное и окликнул ее, она наконец очнулась.

Смущенно улыбнувшись, девушка сказала, что все в порядке, а потом поднялась и стала раздеваться.

Мужун Цзинхэ удивился, но не успел он опомниться, как Мэй Линь в одном нательном белье уже залезла в бочку. Вода плеснула через край и потекла на пол.

Ничего подобного с тех самых пор, когда она отмывала его в реке после того постыдного случая, у них не происходило. А о купании в яме, пока принц был без сознания, он, конечно же, не помнил. Мужун Цзинхэ не понимал, почему Мэй Линь так странно себя ведет, и даже почувствовал тревогу.

– Чего интересного было сегодня в городе? – заговорил он, когда ее мягкое тело приникло к его спине. Ему хотелось нарушить неловкое молчание.

Мэй Линь сняла промокшее нательное белье и повесила на край бочки. Потом она взяла полотенце и принялась бережно протирать ему спину, рассказывая, как продавала дичь в городе, – и ничего не говоря о лечебницах.

– Добычи было мало. Денег едва хватило на рис и муку. Завтра пойду охотиться подальше: если повезет, встречу тигра или барса. Тогда получится купить теплой одежды.

Мужун Цзинхэ встревожился, но виду не подал.

– И долго ты будешь охотиться? – ровным голосом спросил он.

– В худшем случае – дня три, в лучшем – день-два, – ответила Мэй Линь, проводя полотенцем по старым шрамам на его спине. Говорила она отчетливо, но глаза оставались пустыми. – Попрошу охотника присмотреть за тобой и как следует отблагодарю его по возвращении.

Мужун Цзинхэ не ответил. Он не мог попросить ее не уходить, но в душе все равно поднималась досада.

Пальцы Мэй Линь скользнули по округлому шраму на его спине – видимо, это был след от стрелы. Она еще в самое первое купание заметила, что под роскошной одеждой скрывается множество безобразных отметин. И уже тогда поняла, почему он не раздевался донага даже во время близости.

– Откуда у тебя все эти шрамы? – спросила девушка, хотя в глубине души и так догадывалась. Он командовал войсками, сражался на поле боя – разве могло быть иначе? Но ей хотелось из первых уст узнать о его прошлом. Ведь, если подумать, они почти ничего и не обсуждали – только ругались да обменивались колкостями.

– Слишком ты сегодня болтлива, – холодно отозвался Мужун Цзинхэ. В его голосе звучало раздражение, будто Мэй Линь коснулась слишком личной темы.

Глаза девушки, полные ожидания, потускнели. Спустя мгновение она слабо улыбнулась, но лишь губами. Больше она не сказала ни слова – только внезапно обняла его сзади, так крепко, словно пыталась удержать что-то ускользающее.

Мужун Цзинхэ замер. Он невольно вспомнил слова Вэй-лао-эра и горько улыбнулся, мысленно посмеиваясь над самим собой.

«Ты по этой части уже не годишься, а девчонка-то в самом соку…»

– Как ты думаешь… – Он нарочно сделал паузу и только потом продолжал: – Я могу тебя сейчас удовлетворить?

Поняв, что он имеет в виду, Мэй Линь опешила, но не стала язвить, а только медленно разжала руки.

– «Второй месяц придет – зацветут персики алым, абрикос побелеет, рапс зальет поля, листья ивы блеснут изумрудом…»

Мэй Линь стирала их одежду во дворе и напевала вполголоса – кажется, настроение у нее было хорошее. Правда, голос звучал глуховато, хрипло, не так чисто и мелодично, как прежде.

Мужун Цзинхэ лежал на постели, еще чувствуя жар после купания. Ноздри трогал легкий аромат – свежесть ее кожи смешивалась с запахом целебных трав.

Стоял полдень. Выдалась редкая для зимы ясная погода – солнце хоть и не грело, но сияло ярко. Лучи пробивались сквозь рваную оконную бумагу и ласкали глаза Мужун Цзинхэ – так же нежно, как ее губы незадолго до этого.

Она вытащила его, еще мокрого, из воды и повалилась вместе с ним на лежанку. Их языки внезапно сплелись, и, даже чувствуя горечь отвара, он все равно ощутил в ее поцелуе сладость.

Вспомнив тот миг, Мужун Цзинхэ невольно улыбнулся, а его взгляд, устремленный во двор, впервые обрел мягкость, какой прежде в нем никогда не было.