Что бы Мэй Линь ни думала раньше, теперь, когда опасность миновала, она сама не знала, что им делать с Мужун Цзинхэ. И решила спросить начистоту, куда он хочет отправиться.

– Я? Я никуда, – ответил тот, прихлебывая приготовленный ею женьшеневый суп с дичью. Он даже не поднял на нее глаз.

Мэй Линь немного удивилась. Она догадывалась, что принц лукавит, но все же не смогла скрыть радости, которая отразилась во взгляде и изгибе бровей.

Впрочем, Мужун Цзинхэ ничего не заметил – он наслаждался забытым вкусом горячего супа, который наконец вернул к жизни его притупленные чувства.

Мэй Линь больше ничего не сказала. Докормив принца, она усадила его на край лежанки, чтобы ему было легче переваривать пищу, потом распахнула окно, приглашая выглянуть во двор, взяла пустую миску и вышла.

Из окна было видно покрытый мхом колодец и глиняную изгородь с плотно закрытыми калиточными створками. Земля во дворе была хорошенько утоптана, а от дома к калитке тянулась дорожка, выложенная камешками. По обе стороны изгороди росли старые деревья с голыми кривыми сучьями, темневшими на фоне чистого синего неба. За изгородью виднелись крыши соседских домов, а вдали – горные склоны. Во всей этой дикости и заброшенности была своя прелесть.

Мужун Цзинхэ молчаливо смотрел в окно; в его глубоком взгляде был абсолютный покой.

Мэй Линь привыкла мириться с любыми обстоятельствами и, раз уж им удалось осесть, не видела смысла в переменах. Если Мужун Цзинхэ не настаивает на том, чтобы они продолжали путь, она не станет решать за него. Да и потом, доставь она его туда, где ему положено быть, то вернуться в Лао-воцзы больше не выйдет, а это место ей по душе. В общем, если он никуда не собирается – так даже лучше.

Спокойная за Мужун Цзинхэ, Мэй Линь решила сосредоточиться на подготовке к зиме. Предстояло позаботиться об одежде, еде, но были и другие хлопоты…

Девушка переносила в сарай связки дров и мысленно перебирала, что еще нужно сделать. Но не успела она донести последнюю охапку, как вдруг повалилась на землю.

Небо хмурилось уже два дня и вот наконец пролилось дождем – несильным, но затяжным.

Мужун Цзинхэ смотрел, как во дворе намокают недонесенные поленья. Ветер швырял капли в приоткрытое окно, и старое ватное одеяло, которым был прикрыт принц, вскоре пропиталось влагой.

Мэй Линь вернулась домой, только когда деревню уже накрыла темнота. Она появилась бесшумно, словно из ниоткуда, с тусклой лампой в руке. В слабом свете ее прелестное лицо казалось бледным, как у призрака.

Дождь усиливался.

Пока девушка закрывала окно, взобравшись на лежанку, поднимала отяжелевшее от влаги одеяло и вытирала мокрые пятна на постели, Мужун Цзинхэ внимательно за ней наблюдал.

– Где ты была?

Мэй Линь на мгновение застыла, но тут же вернулась к делам.

– Попросили помочь… Задержалась, – коротко ответила она, убрав с лица мокрые пряди волос.

В ее ровном голосе Мужун Цзинхэ все же уловил скрытую напряженность и усталость. Его вытянутые глаза сузились, и он с легкой насмешкой бросил:

– Скажи, женщина, ты хоть когда-нибудь бываешь честна?

Мэй Линь подняла на него взгляд, изогнула губы в подобии улыбки, но ни возражать, ни объясняться не стала. Непривычно тихая, она с усердием продолжала хлопотать по дому.

Сперва девушка просушила лежанку. К счастью, одеяло задержало влагу, и матрас почти не намок – впрочем, и менять-то его было не на что. Потом она нагрела воду, чтобы спасти Мужун Цзинхэ от озноба, затем подала ужин и, сменив постельное белье, подготовила все для сна.

Сказать по правде, Мэй Линь в основном заботилась о Мужун Цзинхэ, а о себе особо не думала.

Обычно Мэй Линь спала с принцем в одной постели – так было удобнее за ним ухаживать, к тому же они грелись друг о друга. Но этой ночью, уложив его спать, она взяла лампу, вышла из комнаты – и больше не возвращалась.

Просушенная у печи лежанка так и не остыла.

Мужун Цзинхэ было жарко даже без одеяла – впрочем, не слишком, вполне терпимо. Только ему все равно не спалось – может, потому, что он и так лежал целыми днями.

Из кухни время от времени доносились какие-то звуки. Значит, и Мэй Линь всю ночь глаз не сомкнула.

Еще до рассвета девушка вошла в комнату с миской горячей каши и двумя лепешками, на этот раз без лампы. Когда она наклонилась, чтобы помочь ему сесть, руки ее задрожали. Всего за одну ночь глаза у нее ввалились, а губы, теперь мертвенно-бледные, были искусаны.

– Ты… – Мужун Цзинхэ отвернулся от ложки, которую она поднесла к его рту, и после некоторых колебаний спросил: – Что с тобой?

Ложка звякнула о край миски. Мэй Линь снова прикусила губу, впившись зубами в кровоточащие ранки, и кое-как справилась с дрожащими руками. Грудь ее тяжело вздымалась. Девушка резко подняла глаза и выпалила:

– Помоги мне найти противоядие, и я отвезу тебя туда, куда ты захочешь.

Мужун Цзинхэ изучающе посмотрел на нее и медленно произнес:

– Какое еще противоядие?

Глаза Мэй Линь потускнели. Ничего не ответив, она снова поднесла ложку к его рту.

Задержав взгляд на ее кровоточащих губах, Мужун Цзинхэ все же открыл рот и проглотил кашу. Когда он осилил полмиски и почти целую лепешку, то повернул голову, показывая, что трапеза окончена.

– Я же сказал, что никуда не собираюсь.

Он посмотрел на Мэй Линь, которая принялась доедать остатки его завтрака. Та тихо кивнула, но даже не подняла головы. На лице ее не было ни следа вчерашней радости. Казалось, ее сгорбленная фигура напряжена до предела.

Закончив с едой, девушка вышла из комнаты и вернулась с тем одеялом, которое вымокло под дождем. Теперь оно высохло – когда Мэй Линь накрыла Мужун Цзинхэ, он почувствовал исходящее от одеяла тепло и легкий запах дыма.

– Вернусь до полудня, – бросила девушка.

Она перевернула принца и слегка размяла его затекшие конечности, потом взглянула в окно, через которое в комнату проникали холодные лучи рассветного солнца, и добавила:

– Там все еще дождь, окно открывать не стану.

Мэй Линь понимала, как тяжело ему лежать не вставая, поэтому перед уходом всегда подкладывала ему что-нибудь под спину и распахивала окно, чтобы у него была возможность посмотреть на что угодно другое, кроме четырех стен.

– Куда ты? – спросил Мужун Цзинхэ, задумчиво глядя на нее.

Мэй Линь покачала головой и не ответила – лишь провела рукой по своим растрепанным волосам и поспешно вышла. Принц провожал девушку взглядом, пока она не скрылась за дверью, а после этого сразу помрачнел.

Вообще-то, Мэй Линь не ушла далеко – она забирала у старика-знахаря простые травы от яда и боли. Знала, что толку от них немного, но попробовать стоило.

Если подумать, она могла бы передать в Аньчан сведения о состоянии Мужун Цзинхэ или о загадочной усыпальнице под каменным лесом. Наверняка за это ее наградили бы самым мощным противоядием. Однако она сразу отбросила подобные мысли.

Выдав его местоположение, Мэй Линь и себе усложнила бы жизнь. К тому же она с таким трудом вырвалась из лап организации – зачем вновь надевать на себя оковы? Да и потом, она еще не была уверена, что Мужун Цзинхэ тот, кто им нужен. Действовать опрометчиво не стоило.

Ответ принца на вопрос об их дальнейших перемещениях только запутал Мэй Линь. Впрочем, еще после каменного леса нужно было понять, что в хитроумных мысленных играх она ему не ровня. Наверное, лучше впредь быть с ним откровенной и не ломать голову.

Вернувшись домой, Мэй Линь сделала отвар и тут же его выпила, но, кроме тепла и горечи в горле, ничего не почувствовала. Боль никуда не делась – по ощущениям, в ее тело разом вонзались тысячи игл. Эта боль была хорошо ей знакома, но привыкнуть к ней так и не вышло.

Физические силы понемногу покидали Мэй Линь, зато внутренняя энергия лишь нарастала – и распирала ослабленные ядом меридианы, да так, будто вот-вот разорвет ее на части.

Девушка сразу подумала, что возвращение внутренней силы было каким-то странным. Но не подозревала, что это обернется смертельной опасностью.

Судорожно хватаясь за все, что попадалось под руку, Мэй Линь попыталась встать, но вдруг почувствовала рвотный спазм – и все выпитое изверглось наружу. В кухне, и без того пропахшей травами, стало еще тяжелее дышать.

Мэй Линь достала платок, вытерла лицо и, переведя дух, зачерпнула холодной воды из бочки, чтобы прополоскать рот.

Когда она вернулась в комнату к Мужун Цзинхэ, вид у нее был опрятный, словно ничего и не произошло. Лишь бледность лица выдавала недомогание. Учитывая, что она не ответила на вопрос о противоядии, принц больше не стал ничего уточнять.

Так прошло два дня. На третий Мэй Линь совсем ослабла и потеряла сознание прямо на глазах Мужун Цзинхэ. Очнувшись и встретив его хмурый взгляд, она ничего не объяснила – лишь сделала несколько глотков воды, чтобы прийти в себя.

– Я больше не могу за тобой ухаживать, – прямо сказала девушка и после небольшой паузы добавила: – Скажи, в какое надежное место мне тебя отвезти?

Мэй Линь стало горько от своих слов. Выходит, она не сможет заботиться о нем всю жизнь, даже если бы он этого захотел.

Мужун Цзинхэ спокойно посмотрел на ее осунувшееся лицо и медленно спросил:

– А куда ты сама пойдешь, если решишь бросить меня?

Бросить?.. Сердце Мэй Линь болезненно сжалось, но спорить она не стала.

Девушка сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и еле заметно улыбнулась:

– Куда глаза глядят.

Она ведь думала задержаться в этой деревне. Но яд оказался сильнее. Теперь оставалось лишь скитаться в поисках средства, которое хоть немного облегчит боль.

Мужун Цзинхэ некоторое время молчал. Он перевел взгляд на горы за окном, где пятна зелени перемежалась охрой и багрянцем, и наконец сказал:

– Если считаешь меня обузой, просто уходи. Не нужно обо мне беспокоиться.

Мэй Линь совсем не ожидала услышать этих слов. Зная его нрав, она думала, что он будет угрожать и возмущаться, а не говорить так тихо, с обидой в голосе. Ему что, и правда больше не нужна ее помощь?

Девушка шевельнула губами, словно хотела что-то сказать, но так и не нашлась с ответом. Наконец она тяжело вздохнула и вышла из комнаты.

Конечно, она его не бросит, но искать непонятно где лекаря, таская на закорках парализованного, тоже не сможет. Придется оставаться здесь и стараться выживать…

Однажды Мужун Цзинхэ вдруг сказал:

– Говорят, есть смешать листья дурмана и корень земляной репы, то можно притупить боль.

И то и другое можно было найти в горах. Подумав, что терять уже нечего, Мэй Линь собрала травы и приготовила отвар. Сначала девушка не почувствовала облегчения, но спустя час-другой, когда она уже ничего не ждала, мучительная боль, терзавшая ее столько времени, вдруг отступила.

Мэй Линь решила, что нужно выпить еще больше отвара – может, это насовсем избавит от боли? Чувствуя прилив сил, она, полная надежды на лучшее, собрала полную корзину репы и дурмана про запас.

Мужун Цзинхэ перепугался, увидев ее с корзиной, но вслух лишь раздраженно сказал:

– Хочешь умереть – так возьми кинжал! Будет быстро и чисто. Зачем травиться?

Тогда до Мэй Линь дошло: если перестараться с дозой, то и умереть недолго. Похоже, вывести яд пока не получится. Но, по крайней мере, найденное средство немного облегчило страдания.

Теперь боль не была такой невыносимой. В ту ночь Мэй Линь впервые за долгое время задремала на теплой лежанке – и спала до тех пор, пока не кончилось действие снадобья и она не проснулась от боли. Но даже короткий отдых был настоящим спасением.

Проснувшись, девушка приготовила себе еще целебного отвара, сделала завтрак и помогла Мужун Цзинхэ умыться. Как только боль утихла, она отправилась в горы, чтобы собрать припасы на зиму.

Ее внутренняя энергия крепла с каждым днем. Так больно уже не было, но все равно казалось, будто ци готовится прорваться наружу.

Найдя отдушину в охоте, Мэй Линь доводила себя до полного изнеможения, однако наутро энергия не убывала, а, напротив, текла по меридианам еще интенсивнее. Любой воин счел бы это великим даром судьбы, но девушка отнюдь не радовалась. Новая сила казалась ей слишком дикой, необузданной – такой, что может поглотить владелицу.

Мужун Цзинхэ, разумеется, заметил в ней перемену. Он целыми днями лежал в постели и то смотрел в окно, то наблюдал за девушкой, и от его проницательного взгляда такое бы не ускользнуло.

– Что с твоей внутренней силой? – спросил он однажды, пока Мэй Линь растирала его тело.

Девушка, как раз изводившая себя мыслями о том, что с ней происходит, легко решилась все ему рассказать. Она не ждала от него решения своих трудностей, но надеялась, что принц, имея богатый опыт и живой ум, хотя бы выскажет полезные догадки.

Пока она говорила, глаза Мужун Цзинхэ горели любопытством.

– Мы с тобой все время были вместе… – пробормотал он, пытаясь понять, когда именно все началось. – Хм. Ты не заметила в том гробу ничего необычного?

Мэй Линь тут же вспомнила о прекрасном мертвеце и странном запахе, который от него исходил.

– Ты трогала тело? – нахмурился принц.

– Ну, мне же нужно было сдвинуть нефритовую подушку… – смутилась девушка, но принц прервал ее:

– Ты что, совсем не соображаешь? Разве можно тянуть руки к таким трупам?

Опять он ее отчитывает. Мэй Линь стало обидно, но совсем немного – она понимала, что принц беспокоится за нее.

– Мне казалось, что он вовсе и не мертвый, – пробормотала она.

– Тому каменному лесу сотни лет. Думаешь, его вчера похоронили? – проворчал Мужун Цзинхэ, а затем с усмешкой добавил: – Другие молятся, чтобы у них было столько ци. Считай это удачей.

Мэй Линь поняла, что он не хочет продолжать разговор, и замолчала. Долгое время они не возвращались к этой теме.

В деревне Лаовоцзы все жили бедно, зато дни там текли неторопливо и мирно. Никаких дворцовых интриг и постоянного страха. Мэй Линь никогда прежде не вела столь спокойную жизнь, и теперь ей казалось, что все испытания выпали ей не зря – ведь благодаря им она здесь.

Однако яд никуда не делся. Да, травяной отвар притуплял боль, но тело ее, вдобавок истерзанное нарастающей внутренней силой, было на пределе. Мэй Линь еще несколько раз теряла сознание. Однажды она упала в обморок, возвращаясь с охоты, и домой ее принес местный.

Очнувшись, девушка увидела, что лежит в постели рядом с Мужун Цзинхэ. Лицо его было мрачным. Не успела она толком прийти в себя, как услышала незнакомый гнусавый голос.

Мэй Линь обернулась и заметила на краю лежанки низкорослого мужичонку, который сидел поджав ногу, прихлебывал воду и без умолку болтал на местном наречии. Мужун Цзинхэ молча слушал.

В доме стоял запах бобовой похлебки, такой густой, что у Мэй Линь закружилась голова.

Заметив, что девушка очнулась, мужичонка ужасно обрадовался – казалось, он вот-вот кинется к ней, но Мужун Цзинхэ остановил его одним ледяным взглядом.

– Госпожа Линь, вы наконец проснулись! Выпейте водички! – И мужичонка протянул ей чашку.

Когда он наклонился, запах бобов только усилился, и Мэй Линь даже побледнела. Она приподнялась, взяла чашку, но пить не стала.

– Вы… кто такой?

Девушке хотелось выставить незнакомца за дверь, но она, наученная вести себя осторожно, лишь вежливо улыбнулась. Сначала нужно понять, что тут происходит.

Улыбка, которая расцвела, словно нежный цветок, на бледном лице девушки, сделала ее особенно хрупкой и трогательной. Простые деревенские женщины, конечно, не могли сравниться с такой красавицей. Мужичок уставился на нее с разинутым ртом, и только выразительный смешок Мужун Цзинхэ вернул его на землю.

Мэй Линь почувствовала досаду, но, не подав виду, встала и поправила Мужун Цзинхэ покрывало. А гость тем временем принялся сбивчиво объяснять, что именно он подобрал ее в лесу и принес домой.

Как ни крути, он все же спас ей жизнь – неправильно было бы просто его прогнать. Мэй Линь выбрала из своих трофеев косулю, двух кроликов и несколько фазанов – это был щедрый подарок, учитывая, что в деревне мало кто умел охотиться: в основном все питались тем, что выращивали на скудных полях. Затем девушка с некоторым трудом, но все же выпроводила мужичка восвояси.

В доме все еще стоял удушливый запах, и Мужун Цзинхэ был мрачнее тучи. Мэй Линь вспомнила, как нехорошо ему стало в доме Мертвяка. Даже удивительно, что он до сих пор не устроил скандал. Девушку это и насмешило, и умилило.

– Я хочу на воздух, – сказал он наконец, больше не в силах терпеть.

Мэй Линь невольно взглянула в окно. Вечерело, горы сияли закатным багрянцем, и вся природа дышала спокойствием осени. Девушка поняла, что принц давно не покидал дом, и кивнула. Она взяла более-менее надежный стул, прислонила его к стене на крыльце и пошла за Мужун Цзинхэ.

Как только Мэй Линь закинула принца на спину и сделала пару шагов, он вдруг вцепился зубами ей в ухо. От неожиданности у девушки подкосились ноги, и она едва не упала.

– Осторожнее, – прохрипел он. – Не заглядывайся на кого попало.

Отдышавшись, Мэй Линь снова двинулась к двери, но тут, поняв, что он имел в виду, прыснула со смеху.

– Да что у тебя в голове творится! Все в деревне считают нас мужем и женой, кто на меня позарится? Да и потом, я все время с тобой вожусь, сама еле живая – какие уж тут романы!

Мужун Цзинхэ скривил губы, так и не выпустив ухо.

– А зачем ты тогда улыбалась ему так… обольстительно?

«Обольстительно, обольстительно, обольстительно…» – это слово эхом прозвенело в голове Мэй Линь. Чуть не поперхнувшись, она выпалила:

– Я тебе еще обольстительнее улыбаюсь – и что? Не замечала особой реакции!

Стоило этим словам сорваться с ее губ, как она вспыхнула до корней волос.

Мужун Цзинхэ не выдержал и расхохотался. Настроение у него заметно улучшилось. Когда Мэй Линь усадила его на стул, он уже не хмурился и не казался обиженным на весь мир.

Девушка накинула на него верхнюю одежду, а сама вернулась в дом, где поменяла постельное белье, бросив грязное в лохань, распахнула настежь окна и окурила комнаты полынью. Она сама толком не понимала, отчего ей был так противен запах бобов. Мэй Линь доводилось жить в куда более жутких условиях, где зловоние было обычным делом.

Впрочем, копаться в себе не хотелось, и девушка продолжила хлопотать по дому. Однако в голове снова и снова всплывали слова, которые она так необдуманно произнесла. Щеки ее горели, а сердце билось так, будто вот-вот выскочит из груди. Но кроме смущения и стыда в душе вспыхнула робкая надежда, неясное ожидание… Как в тот день, когда они с Мужун Цзинхэ пробирались по тесному тоннелю, крепко прижимаясь друг к другу, и он, склонившись к ее уху, негромко звал ее по имени.

Когда Мэй Линь вышла постирать белье в колодце, Мужун Цзинхэ неожиданно спросил:

– Женщина, если я так и останусь калекой на всю жизнь… ты будешь рядом?

«На всю жизнь…» Руки ее застыли, взгляд потускнел, и она ничего не сказала.

У нее и самой не было «всей жизни», чтобы давать такие обещания.

Не дождавшись ответа, Мужун Цзинхэ не выказал недовольства – лишь слегка усмехнулся и поднял взгляд в небо. Оба решили, что разговор на этом окончен.

А назавтра к ним явилась какая-то старуха.

Мэй Линь собиралась в горы на охоту, но женщина застала ее у самой калитки. Звали старуху тетка Лю. Прежде они не встречались.

Даже не поздоровавшись, тетка Лю принялась бесцеремонно осматривать Мэй Линь с головы до ног, да так, что девушке стало не по себе. Она хотела уже что-то сказать, но тут старуха пробормотала:

– Ай, какая красавица! Худенькая, правда, но бедра что надо… Для родов годятся!

Лицо Мэй Линь на миг дрогнуло, но тут же озарилось улыбкой – нежной, словно весенний цветок. Тетка Лю даже ахнула, мысленно посетовав, что такая красота пропадает в глуши, а потом на удивление проворно подскочила к девушке и затараторила:

– Куда это ты, красавица, собралась?

Гадая, что понадобилось этой женщине, Мэй Линь с вежливой улыбкой ответила:

– Скоро зима. Думала в горы сходить, добыть чего.

В деревне давно знали, что она умеет охотиться и даже приторговывает дичью – скрывать тут было нечего.

– Ох, беда какая! – заголосила тетка Лю. – Такая хрупкая, а целыми днями по лесу бродит! А ну, волк или тигр выскочит – что тогда?

Мэй Линь все еще улыбалась, но ничего не говорила и в дом старуху приглашать не стала.

Та, не дождавшись ответа, продолжала:

– Вот живи ты с толковым мужиком, не пришлось бы мучиться!

Взгляд Мэй Линь потемнел, и она холодным тоном ответила:

– О чем это вы, тетушка? Я живу с мужчиной. Настоящим.

Пусть Мужун Цзинхэ не может пошевелиться, толку от него больше, чем от прочих. Мэй Линь разозлилась, даже не заметив, что уже считает его хозяином их общего дома.

Старуха с пренебрежением фыркнула, но, заметив хмурое лицо Мэй Линь, поспешно добавила:

– Знаю, знаю, что живешь с мужчиной. Но ты уж не обессудь – скажу прямо: он для тебя обуза. Какой от него прок?

– Раз знаете, что обидите, зачем такое говорите? – холодно усмехнулась Мэй Линь. – Какая вам разница, есть ли прок от моего мужчины? Ступайте своей дорогой, тетушка. – И она отвернулась, собираясь уйти.

Тетка Лю была уверена, что у такой красивой девушки, раз она живет с калекой, накопилась куча жалоб, которыми она с радостью поделится. А тут такой отпор! На миг растерявшись, она быстро ухватила Мэй Линь за рукав.

– Что еще, тетушка? – чуть более мягким голосом спросила девушка. В конце концов, она хотела остаться в Лаовоцзы, и ссориться с местными было бы глупо.

Опасаясь, что ее прогонят, старуха перешла прямо к делу:

– Не сердись, красавица. Я ведь поздравить тебя хочу.

Мэй Линь приподняла брови. У нее появилось странное предчувствие, но она промолчала.

Тетка Лю поспешила объяснить:

– Ты ведь знаешь Вэй-лаоэра[23] из семьи деревенского старосты? – Увидев недоумение в глазах Мэй Линь, она добавила: – Это тот, который вчера на горной дороге тебя подобрал и домой донес.

Девушка кивнула. Обрадовавшись, старуха бойко продолжала:

– Так вот, Вэй-лаоэр глаз на тебя положил, хочет в жены взять. У него и под рис земля есть, и под зерно, вдобавок он не женат был ни разу…

Услышав, что кто-то собрался к ней свататься, Мэй Линь настолько оторопела, что даже не слушала, как старуха нахваливает горе-жениха.

– Тетушка, у меня уже есть мужчина, – твердо сказала девушка, не показывая досаду и еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Ну и что? – удивилась старуха. – В деревне не редкость, когда женщины берут двух мужей. Вэй-лаоэр не против, даже готов содержать твоего калеку…

Заметив, что Мэй Линь опять помрачнела, тетка Лю торопливо хлопнула себя по губам:

– Тьфу, старая сплетница, язык без костей! Не держи зла, красавица, не держи…

Сгорая от гнева, девушка лишь презрительно скривила губы.

– Но разве ж выпадет тебе еще такая удача? – не унималась женщина. – Только кивни – и будешь до конца своих дней в довольстве жить.

Мэй Линь зажмурилась. Вот бы сейчас пнуть эту старуху.

Когда девушка открыла глаза, лицо ее стало мягким, почти жалостливым.

– Спасибо за заботу, тетушка, но порядочная женщина не служит двум мужьям. Не вынесу я такого позора… – Увидев, что старуха хочет возразить, Мэй Линь тут же добавила: – И пусть мой мужчина не может ходить, но человек он хороший. Если я возьму себе второго мужа, это разобьет ему сердце, а здоровье у него и так слабое. Разве смогу я после этого жить спокойно?

Ее слова лишили тетку Лю дара речи. Не желая доводить до беды, она оставила уговоры – пробормотала еще пару ничего не значащих фраз, посоветовала Мэй Линь подумать как следует и с недовольным видом ушла.

Девушка осталась у калитки, закипая от злости. Идти на охоту больше не хотелось.

Мужун Цзинхэ сидел в постели, привалившись к подушкам, и рассеянно глядел в окно. Мэй Линь влетела домой, загремела посудой в кухне, потом выскочила во двор, притащила охапку дров и принялась махать топором так, будто не поленья, а головы рубила. Наблюдая за девушкой, принц невольно рассмеялся.

– Женщина, иди сюда, – позвал он.

Все еще сердясь, Мэй Линь расколола пару поленьев, а потом обернулась – и увидела в окне Мужун Цзинхэ в его чуть выцветшем халате. Темные волосы принца разметались по подушке, а на бледном лице светилась мягкая, живая улыбка, которая разгладила его черты.

Один его взгляд – и вся ее злость испарилась, а сердце бешено застучало. Мэй Линь потупилась, чувствуя, как горят уши. Ее охватила непривычная стеснительность.

– Эй, оглохла, что ли? Я говорю: иди сюда! – крикнул Мужун Цзинхэ, но голос его звучал как-то странно.

– Да иду уже! – Мэй Линь метнула на принца сердитый взгляд, но бросила топор и покорно пошла к нему.