Задней частью каменный лес примыкал к устремленному в облака, покрытому сочной зеленью пику Чжишань, а с трех других сторон его обступали густые бамбуковые заросли. Их разделял круг выжженной земли размером в несколько чжанов[13], граница которого была такой четкой, словно какой-то гигант одним движением прочертил ее ножом.

Мэй Линь присела на корточки, внимательно рассмотрела почву, а потом протянула Мужун Цзинхэ щепотку угольно-серого песка:

– Смотри, это явно пепел… Но почему тут совсем ничего не растет?

Она нахмурилась. Спустя столько лет после пожара пепел должен был удобрить землю, и трава с деревьями давно бы потянулись к небу. И вдруг ее будто током ударило – в ужасе она отдернула руку. Песок плавно ссыпался вниз, а Мэй Линь поспешно вытерла ладонь о рукав. Скосив взгляд, она увидела, как Мужун Цзинхэ насмешливо сверкает глазами.

Поджав губы, девушка бесцеремонно швырнула принца на землю, устланную бамбуковыми листьями и шелухой. Следом донесся сдавленный стон недовольства, и ее губы растянулись в довольной усмешке.

Отрезав лоскут от подола, Мэй Линь зажала его зубами, туго перетянула предплечье и быстрым шагом направилась к ближайшему ручью. Поток брал начало с пика Чжишань, не тронутого огнем, и вода в нем наверняка была чистая, недаром по берегам столько растительности, а на земле – следы мелких зверей.

Она долго полоскала ладонь в воде, терла ее о траву, но когда подняла, то увидела, что вся кисть почернела, как опаленные камни. Мэй Линь тяжело вздохнула, вытащила кинжал и распорола кожу в центре ладони крест-накрест. Затем, начиная с предплечья, принялась выдавливать из руки кровь. Из раны каплями потекла густая черная жижа, завиваясь темной струей в чистой воде. Вскоре несколько рыбок всплыли вверх брюшками.

– Бессердечный ты человек, – пробормотала она, хотя в голосе не было ни упрека, ни жалобы.

Она слишком хорошо знала, насколько жесток принц. Если у него появится шанс подняться, он без сомнения уничтожит ее. Да и сама она спасает его вовсе не по доброте душевной.

По мере того как кровь вытекала из раны, онемевшая ладонь медленно оживала, а затем ее пронзила боль, как от укуса муравья. Кровь наконец обрела ярко-красный цвет. Только после этого девушка сняла стягивающую повязку, извлекла из-за пояса припасенную траву, помогающую останавливать кровь, пережевала ее, приложила к ране и плотно замотала тканью.

Когда Мэй Линь попыталась встать, голова у нее закружилась, и она вновь опустилась к воде, чтобы сделать несколько глотков. Прохладная влага всегда помогала ей, вот и сейчас немного прояснила сознание.

На самом деле она не боялась отравления. Когда-то в мрачных стенах Аньчана ей в тело впервые ввели медленно действующий яд, и с тех пор она обрела иммунитет к большинству токсинов. Но терять кровь – настоящая роскошь, которую Мэй Линь не могла себе позволить. Она и без того уже на пределе.

Она промыла кинжал в воде, срезала секцию бамбукового стебля, набрала в нее воды и вернулась к опушке.

Мужун Цзинхэ лежал на животе, лицом к ней, утонув щекой в куче сухих листьев. Очевидно, он сразу упал лицом вниз и с тех пор не пошевелился. Его глаза были открыты, и в них не было ни злобы, ни упрека – только какое-то тяжелое, необъяснимое прозрение. Увидев ее, он внезапно улыбнулся, а голос зазвучал на удивление мягко:

– Если ты не дура, то лучше убей этого принца прямо сейчас. Иначе свой сегодняшний позор я верну тебе стократ.

Мэй Линь всегда знала, что он способен на страшные поступки, но, услышав угрозу, сказанную таким ласковым тоном, ощутила, как мороз пошел по коже. Тем не менее она невозмутимо ответила:

– Что мне делать, тебя не касается.

Присев, девушка перевернула его, немного приподняла и начала поить из принесенного стебля. Мужун Цзинхэ пил медленно, смакуя прохладу, а затем приподнял веки, словно пытаясь разглядеть, что скрывается под маской спокойствия Мэй Линь.

Лицо девушки было бледным, влажные пряди прилипли к щекам. Тонкие брови, ясные глаза – все в ней выдавало ту, кто с детства привык повиноваться и не иметь собственного мнения. Однако за этой кротостью таились расчетливость, неожиданная решимость и пугающее хладнокровие.

Мужун Цзинхэ впервые в жизни с интересом всматривался в ее лицо. Когда девушка опустила взгляд, он наконец понял, почему не раскусил ее раньше. Он просто ничего толком не помнил, кроме красной родинки у виска и последних дней в пути. По всей видимости, прежде они делили постель, но никаких подробностей он припомнить не мог. Неужели она вела себя так специально? Исчезала из памяти, чтобы всегда оставаться незаметной…

Чувствуя на себе задумчиво-пронзительный взгляд Мужун Цзинхэ, Мэй Линь подняла глаза и без тени смущения уставилась на него. В ее сузившихся глазах сквозил пронзающий до костей холод. Мэй Линь сжала губы, затем улыбнулась, но даже улыбка не сгладила эту леденящую отчужденность. И все же Мужун Цзинхэ не мог не признать: она действительно красива. Пусть и не идет ни в какое сравнение с великолепной Муе Ломэй.

– Раз почва ядовита, то и камни тоже… Уверен, что нам стоит туда идти? – спросила девушка.

– Испугалась? – фыркнул он, уже собираясь выдать очередную колкость, но вдруг его лицо исказилось. Сначала белоснежная до синевы кожа порозовела, а затем принц покраснел.

Мэй Линь обнаружила, что, когда нет необходимости помогать друг другу, им трудно мирно уживаться. Она раздумывала, стоит ли огрызнуться или лучше промолчать, и тут до ее ушей донесся весьма выразительный звук – громкое и жалобное урчание в желудке.

– Ты… ты проголодался? – удивилась она. Все это время она жевала не переставая и уже чувствовала тяжесть в животе. Но неужели он так быстро оголодал?

Мужун Цзинхэ сжал кулаки, и его тело, хоть и обездвиженное, судорожно дернулось. Отворачиваясь, принц произнес сквозь зубы:

– Мне… нужно… в отхожее место.

Оказалось, его капризный желудок, не привыкший к дикоросам, устроил бунт, требуя немедленного освобождения. Все эти дни принц терпел, почти не ел и не пил, чтобы избежать неловких ситуаций. Малую нужду Мэй Линь помогала ему справлять без лишних слов, но до всего остального дело не доходило. И теперь он понятия не имел, как быть.

Не знала этого и Мэй Линь. Она растерялась.

– Быстрее! – сквозь стыд и раздражение рявкнул он.

– А-а… да, – спохватилась она и начала его распоясывать. Но чем больше она торопилась, тем хуже получалось. Вместо того чтобы развязать пояс, она лишь туже затянула узел.

– Режь, режь скорее… – Мужун Цзинхэ уже и ругаться не мог, только умолял.

– Потерпи самую капельку, я уже… почти…

Наконец узел поддался. Однако именно в этот момент послышались характерные звуки, и воздух тут же наполнился зловонием.

Мэй Линь застыла, а Мужун Цзинхэ стыдливо отвернул лицо.

На берегу ручья, в расчищенной части бамбукового леса пылал костер. Рядом на двух бамбуковых шестах сушилась выстиранная одежда.

Мужун Цзинхэ лежал на большом камне, наполовину скрытый водой. Его тело – от шеи до пят – погрузилось в холодный ручей. Мэй Линь стояла рядом по колено в воде и тщательно отмывала принца от последствий конфуза. Никто из них не произнес ни слова – Мужун Цзинхэ от стыда, Мэй Линь от чувства вины.

Она понимала, что если бы не ее «целебные» травы и упрямый отказ резать пояс, все, возможно, не зашло бы так далеко. Для мужчины, тем более принца, подобный казус не просто неловкость: это серьезный урон его гордости и достоинству.

Но все-таки… он парализован. Впереди у него, похоже, много таких дней, с подобными ситуациями. Даже лучше, что все случилось сейчас. Эта мысль на удивление быстро помогла Мэй Линь справиться с непривычным для нее сожалением.

Она взяла широкие мягкие листья, отмыла ему спину, ноги, а затем, не щадя ни себя, ни его гордость, принялась тереть все остальные части тела. Под ее рукой Мужун Цзинхэ сначала странно дергался, но потом замер в какой-то прострации. Мэй Линь ускорилась. Закончив сзади, она перевернула его на спину.

Свет от костра, падающий через листву, стал тускло-золотистым. Его отблесков хватало, чтобы рассмотреть, как принц впился в губу до крови, пытаясь сохранить остатки достоинства. Он не открывал глаз, но все в его позе кричало о пытке.

Мэй Линь мысленно вздохнула. Становилось очевиднее, что, если она хочет остаться в живых, придется сделать все, чтобы этот мужчина не встал на ноги. Прикрытые веки не давали ему заподозрить ее в подобных мыслях. А впрочем… даже если бы он заподозрил, то не придал бы значения.

После стольких дней в пути они наконец позволили себе сделать привал. Мэй Линь решила не упускать возможности и вымыла ему волосы. Потом вытащила его на берег, уложила на чистые сухие листья и пошла за одеждой, сушившейся у огня.

Осенний ночной ветер проникал сквозь сырую нижнюю рубашку, пробирая до костей. У Мэй Линь не было внутренней силы, чтобы согреться, поэтому зубы у нее ходили ходуном. Она почти бегом кинулась к костру, сорвала с перекладины наполовину просохшую одежду и вернулась к ручью. Быстро стерев ладонью ледяные капли с его тела, она наскоро одела принца.

Дотащить его обратно до костра стоило немалых усилий. Потом она повернула его боком на толстую подстилку из мягкой листвы и подставила спину огню, надеясь, что жар хоть немного прогреет его оледеневшее тело. Сама же она вернулась к воде, сняла с себя насквозь промокшую нижнюю рубаху, выстирала ее, повесила рядом с его одеждой, а затем, дрожа и стискивая зубы, зашла в ручей, чтобы как следует смыть грязь.

Когда Мужун Цзинхэ открыл глаза, Мэй Линь уже вернулась и сидела у костра в тонких нижних штанах и расшитой шелковой тунике цвета лотоса, обнажающей большую часть снежно-белой спины. Она обрабатывала свои раны.

Нагретый над огнем клинок хладнокровно срезал омертвевшие ткани с раны, пока по руке не потекла свежая кровь. Влажные темные волосы прилипли к телу, несколько прядей упали на грудь, роняя капельки воды. Девушка спокойно наложила разжеванную траву и перевязала рану – ее лицо не выдавало никакого беспокойства, и лишь в тот момент, когда клинок срезал мертвую плоть, ее изящные брови слегка дрогнули. Во всем остальном она была воплощением пугающей сосредоточенности. Но именно ее спокойствие вкупе с почти чарующей наготой придавали ей неведомую притягательную женственность.

Сама Мэй Линь даже не подозревала о своем очаровании. Закончив с обработкой ран на руке и ноге, она вернулась к ручью, смыла с тела кровь, переоделась в высохшую одежду, постирала белье и повесила сушиться. В последнюю очередь она перевязала сухой тканью рану на ладони.

Когда со всеми хлопотами было покончено и Мэй Линь уже собиралась лечь, она вдруг заметила, что мужчина у костра едва заметно дрожит. Подстилка под ним промокла от капель с его волос, но он хранил гордое молчание. Недолго думая, она подошла, перетащила его на сухое место, усадила к себе спиной и прижала, чтобы согреть спину и дать волосам высохнуть. Мужун Цзинхэ лишь раз взглянул на нее, когда она его подняла, а после оставался безучастным.

Именно тогда Мэй Линь поймала себя на странной мысли, что теперь все изменится.

На следующий день они не сразу вошли в каменное ущелье. Идти без подготовки по ядовитой почве – все равно что смертный приговор.

Над бамбуковым лесом упрямо кружил кречет – зловещее напоминание, что его хозяин может настичь их в любой момент.

Мэй Линь срубила несколько стволов бамбука и очистила их от веток. Самые толстые части пошли на колеса, а оставшееся – на сосуды для воды. Из длинных кусков бамбука, виноградных лоз и обрезанных веток она смастерила простую тележку – еще более незамысловатую, чем те носилки, которые помог сделать Юэ Цинь. Она аккуратно уложила в тележку сено, дикорастущие фрукты и съедобные растения, лекарственные травы и с десяток бамбуковых емкостей с водой.

Закрепив длинную веревку из лозы за поясом, Мэй Линь подняла Мужун Цзинхэ и, согнувшись, потащила его за собой. Так спустя два дня они наконец вошли в каменный лес.

Ступив на выжженную бесплодную землю, девушка взглянула на небо. Злобная птица по-прежнему не сводила с них глаз. Мэй Линь невольно облизнула губы, внезапно ощутив сильное желание поджарить эту тварь на углях.

Дождя не было, небосвод оставался чистым и лазурно-голубым. Мужун Сюаньле так и не появился. И в этом была их главная удача.

Лишь приблизившись, они увидели, что черные камни возвышаются на четыре-пять чжанов, квадрат за квадратом, разной толщины, словно обтесанные вручную. Однако никто в здравом уме не подумал бы всерьез, что к этим глыбам притрагивалась рука человека. Их общее количество исчислялось десятками тысяч, а поблизости не было ни карьеров, ни подъездных дорог для перевозки камней такого размера. Все указывало на то, что это природное явление, пусть и чудовищное по своим масштабам.

Между камнями виднелись щели, такие узкие, что не пропускали ветер, но следом можно было обнаружить настолько широкие проходы, что проехали бы две повозки. Земля – ровная, усыпанная угольно-серым песком – сливалась в единой гамме с камнями. Стоило ступить на нее, и небо тоже потемнело.

Мэй Линь, таща тележку с Мужун Цзинхэ, вошла в каменный лес между двумя глыбами, напоминающими ворота. Дорога была ровной, без зарослей, что облегчало путь. До камней и других поверхностей девушка старалась не дотрагиваться, чтобы не отравиться.

В таком масштабном каменном лабиринте легко было заблудиться, поэтому она собиралась помечать пройденный путь, но Мужун Цзинхэ остановил ее. Он не объяснил причины, но Мэй Линь поняла, что для Мужун Сюаньле и прочих преследователей эти метки станут отличными подсказками и выдадут их с головой.

Теперь Мужун Цзинхэ без крайней необходимости не разговаривал с Мэй Линь. Она могла делать все что хотела до тех пор, пока это не касалось его интересов. Тишина, с одной стороны, радовала Мэй Линь, а с другой – казалась непривычной. Порой она даже скучала по надменности, ворчанию и язвительности принца.

Глухой стук перекатывающихся бамбуковых сосудов то ускорялся, то замирал, перемежаясь с тяжелыми, волочащимися шагами. В тишине мрачного каменного леса эти звуки стали особенно пугающими. Если бы они не исходили от нее самой, Мэй Линь, наверное, решила бы, что их преследуют злые духи.

Мужун Цзинхэ не показывал ей дорогу, и Мэй Линь по наитию пробиралась к пику Чжишань. От камней тянуло холодом, и ветер, свистя в щелях между валунами, заходился в тоскливом плаче. Если не обращать внимания на некоторое похолодание, то воздух в каменном лесу не раздражал.

Они шли уже больше получаса, но все вокруг оставалось неизменным – словно они не двигались с места. Мэй Линь почувствовала неладное. Она нашла защищенный от ветра закуток, решив передохнуть и обдумать происходящее. Придерживая Мужун Цзинхэ, девушка принялась стелить на землю сено из тележки, чтобы принц не лежал на ядовитом выжженном грунте. Ей было тяжело и неудобно, и она уже не раз пожалела, что поторопилась со сборами и не сплела циновку. В итоге ей ничего не оставалось, кроме как посадить Мужун Цзинхэ прямо на землю, а самой встать на колени рядом, подпирая его телом и одновременно раскладывая сено – в достаточном количестве, чтобы можно было лечь двум людям.

Когда она наконец переложила принца на сухую траву, то устало повалилась рядом, мысленно ища способ сберечь хоть немного сил. Можно было связать траву в пучки – так ее проще было бы раскладывать и убирать.

Взгляд невольно скользнул к небу – и Мэй Линь резко села.

– Не может быть… – прошептала она. Лицо вытянулось в недоумении, а внутри все похолодело.

Голубое прозрачное небо, которое еще недавно расстилалось над их головами, теперь было сплошь затянуто серой хмурью – не то туманом, не то тучами, не то пылью. Она низко нависла над черными валунами, как пелена. Неудивительно, что свет стал таким тусклым.

Это небо ненастоящее. Мэй Линь не могла объяснить свои ощущения, но она знала это наверняка.

Девушка перевела взгляд на Мужун Цзинхэ, который лежал рядом и молча глядел вверх.

– Эй… – начала она, но запнулась, выбирая обращение. – Принц Мужун… мне кажется, с этим местом что-то не так.

Мужун Цзинхэ медленно перевел на нее взгляд.

– Верно, – устало отозвался он и замолчал.

Мэй Линь подождала еще немного и, убедившись, что продолжать он не намерен, тяжело вздохнула, опустилась на землю и принялась связывать траву в пучки, как и намеревалась.

Начала она со стороны его ног. Приподняв одну ступню, она вдруг заметила, что носок его обуви протерся до дыры и оттуда выглядывает большой палец. Еще немного, и ткань носка тоже порвется – а значит, голая кожа коснется ядовитой земли.

Мэй Линь даже обрадовалась, что заметила прореху именно сейчас – а то бы даже не сообразила, что тащит мертвеца. Решение пришло быстро: кинжалом она отрезала часть подола своей юбки, сложила ткань в несколько слоев, подложила под носок и обвязала штанины и рукава повязками.

Снимать с принца одежду она не решилась: мало ли где обнажится кожа, которая также может соприкоснуться с отравленными поверхностями. Если не соблюдать осторожность, все закончится плачевно. Он не такой, как она, – неизвестно, сможет ли выжить при отравлении.

Убедившись, что, кроме лица, шеи и рук, вся кожа принца прикрыта тканью, Мэй Линь успокоилась и продолжила вязать пучки.

Немного отдохнув, они пустились в путь. Казалось, что в каменном лесу время остановилось и всегда стоит серая хмурь. Обзор вокруг был не очень хороший, но в то же время нельзя было сказать, что ничего не видно.

Мэй Линь казалось, что она идет уже очень долго, но ее по-прежнему окружали неизменные валуны, черная почва и потемневшее небо, которым не было конца и края. На сердце что-то давило, и она почти задыхалась. К счастью, девушка все еще чувствовала теплое дыхание Мужун Цзинхэ на своей шее. По крайней мере, она не одна.

Бух!

Ногой она задела какой-то округлый предмет, непохожий на камень, и он с глухим стуком укатился вдаль. Мэй Линь на мгновение застыла, а потом сделала шаг вперед. Вдруг под ногами что-то хрустнуло – и тишину каменного леса нарушил сухой треск, словно сломалась ветка.

Мэй Линь опять замерла. Она слишком хорошо знала, что это был за звук.

Отойдя на несколько шагов, она разложила сено, усадила на него Мужун Цзинхэ и только потом вернулась к этому месту. Присев, она увидела в сумрачном свете кучку белых костей. Грудная клетка была раздроблена, на останках сломанных ребер висела рваная одежда, развеваясь на ветру. Череп отсутствовал. Именно он откатился в сторону от ее случайного пинка.

Мэй Линь пригляделась к одежде, но та настолько сгнила, что ничего нельзя было разобрать. Вздохнув, девушка выпрямилась, сделала два поклона перед чужими останками и направилась на поиски черепа, чтобы приладить его обратно.

– Вернись, – неожиданно окликнул ее Мужун Цзинхэ.

Мэй Линь ненадолго задумалась, а потом ощутила странную радость и невольно повернулась.

– Что такое? – спросила девушка привычным холодным тоном.

– Если пройдешь мимо того каменного столба, что виднеется впереди, то есть шанс, что уже не возвратишься, – Мужун Цзинхэ не стал ходить вокруг да около и поделился своими соображениями. Говорил он спокойно, будто констатировал факт. Было ясно, что если бы он мог двигаться самостоятельно, то, возможно, не стал бы ее останавливать.

– Почему? – Мэй Линь отступила на пару шагов. На самом деле она уже и так почти поверила, что он прав, хотя и не знала, почему.

– Можешь, конечно, убедиться сама, – спокойно добавил Мужун Цзинхэ, ничего не объясняя.

Мэй Линь расплылась в широкой улыбке. Она подошла к нему и легла рядом:

– Выспимся – видно будет.

Зевнув, она оперлась спиной о его спину и закрыла глаза. Хотя время суток в этой хмури было всегда одинаковым, усталость в теле подсказывала, что они шли целый день. И раз уж сделали привал, то надо восстановить силы.

Мэй Линь не стала разводить огонь, хотя у нее было огниво. Просто побоялась, что тепло от костра вызовет испарение яда из черной земли и тот через дым проникнет в их легкие. В таком месте можно полагаться только на тепло собственных тел. Хорошо, что она не одна, снова подумала Мэй Линь, и уголки ее губ слегка поднялись.

– Там мертвец, – вдруг сказала девушка. – Должно быть, давно на тот свет отправился. Одни кости остались.

Мужун Цзинхэ промолчал. Мэй Линь не обратила на это внимания: усталость взяла свое, и вскоре девушка погрузилась в глубокий сон.

Ей приснился тот день, когда она покидала Аньчан и встретилась с хозяином. Но что-то в ее сне отличалось от реальности. Она стояла на коленях в комнате с большим резным окном, перед ней тонкой струйкой змеился дымок благовоний. В глубине зала стоял человек в белом одеянии с распущенными черными волосами и пристально смотрел на нее. Как девушка ни старалась, она не могла разглядеть его лицо. Только смутно чувствовала, что это мужчина и она точно знает, кто он.

За окном послышался оклик – пора было выдвигаться в путь. Она пошла к выходу.

И дойдя до порога, услышала, как за спиной пронзительно закашляли – совсем рядом, будто у самого уха. Она подумала, что этот человек сильно болен, и, достав несколько травяных снадобий из пояса, хотела передать ему – но увидела лишь безголовый скелет.

Ужас охватил ее, нога зацепилась за порог – и она с глухим стуком упала вперед.

Резко дернув ногой, Мэй Линь проснулась. Всю спину покрывали капельки холодного пота. А кашель рядом все продолжался – хриплый и надсадный. Это кашлял Мужун Цзинхэ.

Мэй Линь обнаружила, что повернулась во сне и теперь оплела тело парализованного принца руками и ногами. Наверное, просто сильно замерзла, подумала она. Но отстраняться не стала – напротив, после сна, внушившего необъяснимый страх, хотелось сильнее прижаться к нему.

С каждым приступом кашля тело Мужун Цзинхэ дрожало все сильнее, вплоть до судорог. Мэй Линь поймала себя на мысли, что ей снова его жалко. Она положила одну ладонь ему на грудь, а другую на спину и начала мягко массировать. Мысли все еще блуждали в тумане сна, она была в полузабытьи, поэтому совершенно не заметила, как Мужун Цзинхэ напрягся от ее внезапной заботы.

Сон казался причудливой смесью реальности и вымысла – будто частички правды сплавились с крупицами фантазии. Конечно, это был просто сон, но Мэй Линь не могла избавиться от тревоги.

Она не знала, кто скрывается под личиной хозяина. Да и не только она – другие смертники из Аньчана вряд ли имели хоть какое-то представление, кто он на самом деле. В тот день она увидела его впервые. Хотя «увидела» – не совсем верное слово: он позволил ей войти в личные покои, и, следуя правилам, она не осмелилась поднять взгляд. Но ведь у нее оставались обоняние и слух.

Она уловила тонкий аромат благовоний, исходящий от его одежды, – и услышала кашель, глубокий и болезненный, неожиданно громко прорвавшийся наружу. Тогда ей показалось, что она не выйдет из комнаты живой.

Теми же благовониями пахло от Мужун Сюаньле. А теперь так же кашляет Мужун Цзинхэ. Видимо, небеса решили сыграть с ней злую шутку.

– Натрогалась уже? – прохрипел принц, вырывая ее из размышлений. Осипший от кашля голос звучал особенно пугающе среди мрачного каменного леса.

Мэй Линь опешила. Только теперь она осознала, что ее руки неосознанно двигались так медленно, что это скорее походило на ласку, нежели на массаж.

– Пусти! – рявкнул Мужун Цзинхэ. По всей видимости, близость в подобных условиях вызывала у него раздражение.

Мэй Линь пришла в себя, неуклюже убрала руки и села. Подняв голову, она попыталась определить, который теперь час, но у нее не получилось.

– Ты еще будешь спать? – спросила она. Вместо отдыха сон только ослабил ее, а пронизывающий холод отбил всякое желание ложиться.

– Нет, – спокойно отозвался Мужун Цзинхэ, хотя его тело невольно напряглось. Стоило девушке отстраниться, и холод моментально проник в каждую клеточку его промерзшего тела, он с трудом сдерживал дрожь. – Помоги мне сесть.

Он даже не заметил, как перестал говорить о себе в третьем лице. Но Мэй Линь не стала заострять внимание на этой маленькой перемене. Наклонившись, она помогла ему подняться, оперев на свое плечо, затем подтянула тележку. Когда оба сделали пару глотков воды из бамбукового сосуда и перекусили печеным бататом, их тела понемногу согрелись, и Мэй Линь была готова вновь двинуться в путь.