– Это он? – Ларри указал на небольшую делегацию, которая приближалась к основанию лестницы.

Молодой человек, вокруг которого толпилось руководство университета, выглядел слишком юным для профессора. Он держался скорее как аспирант-первогодка: неуклюжий, нескладный, будто не от мира сего. С другой стороны, для профессора физики его ботанский вид был более чем в тему. Стрижка «сделай сам» не отличалась особым стилем, волосы были едва причесаны, а сам он явно чувствовал себя неловко в старомодном твидовом пиджаке с рубашкой и галстуком.

Судя по всему, объект всеобщего обожания был всерьез впечатлен архитектурой кампуса и не упускал ни слова экскурсоводов. Те обращали его внимание на каждую выдающуюся деталь. С появлением туров в виртуальной реальности такие персональные прогулки стали излишними, но то ли из-за ностальгии, то ли из гордости, то ли ради своеобразной проверки характера большинство заведующих кафедрами настоятельно требовали, чтобы через этот ритуал проходили все новые сотрудники университета.

– Похоже, что он, – ответил Грег.

Они с Ларри расположились на вершине лестницы, наблюдая за крытым двором между библиотекой и зданием студенческих служб. Это место они выбрали намеренно, чтобы взглянуть на Дариана Ли – именитого ученого, недавно примкнувшего к преподавательскому составу Университета Саймона Фрейзера.

Почти все пешие дорожки на территории кампуса проходили по одну или другую сторону пассажа и вели на нижний уровень четырехугольного Академического двора. В этот солнечный июльский день так и тянуло подняться по величественным ступеням и пройтись по плавучей, пересекающей зеркальный пруд дорожке, в тени которой прятались яркие карпы кои. В конце пруда стоило непременно бросить взгляд на разбитый в низине сад и пирамидальную скульптуру, а затем пройти в приподнятое над землей здание Академического двора и насладиться эффектным видом на Индиан-Арм.

– Выглядит моложе, чем на фото, – заметил Ларри.

Вероятно, объяснялось это тем, что Дариан Ли и правда был молод. Худощавый и неуклюжий, он вполне соответствовал стереотипу анемичного ученого с ранней предрасположенностью к небольшому животику. В раздумьях он явно проводил больше времени, чем в спортзале.

Однако в свои двадцать два года Дариан Ли успел обзавестись докторскими степенями в области нановычислений, синтетической биологии и квантовой космологии, вполне мог получить Нобелевскую премию (а то и две) и был самым выдающимся человеком, когда-либо стоявшим меж высоких колонн УСФ.

– Я думал, он будет выглядеть, ну не знаю, умнее что ли, – признался Грег.

– Сам ты гораздо умнее, чем выглядишь, – поддразнил Ларри.

– Вот уж спасибо.

С Ларри они дружили с аспирантуры. Первые постдокторские проекты под началом именитого наставника укрепили товарищеский дух и атмосферу дружеских подколок, которые сопровождали их в студенческие годы.

– Ну, может, и не гораздо, – вмешалась доктор Кэти Лян, садясь рядом. К команде она присоединилась последней.

Грег рассмеялся чуть громче, чем хотел. Влечение, которое он испытывал к обаятельной китайско-американской инженерке, лишь усугубляло его социальную неуклюжесть, заставляя переигрывать в ее присутствии.

Кэти привыкла к эффекту, который оказывала на коллег-мужчин, и тактично игнорировала их смущение, делая все возможное, чтобы стать полноправным членом команды.

В Ванкувер она прибыла всего месяц назад. Ее наняли помочь с обустройством новой лаборатории. Из-за скудных инструкций от доктора Ли это оказалось непростой задачей для всей команды. Немалую часть времени пришлось потратить на знакомство с работами друг друга, чтение ключевых трудов доктора Ли по физике Большого взрыва, а также кофе и пиво, которые подавали в пабе студенческого сообщества.

Пока они болтали, Дариан и его свита из университетской верхушки незаметно поднялись по лестнице.

– Случайно не меня ждете?

Они тут же вскочили на ноги.

– Доктор Ли!

Дариан был самым молодым из них, но его старшинство не вызывало сомнений. Однако их внимание и уважение он заслужил не столько своей вожделенной академической должностью, сколько интеллектуальной мощью и авторитетом.

Дариан счел уместным представить собравшихся друг другу.

– Мадам ректор, доктор Пинто, доктор Вон, доктор Пратт, позвольте познакомить вас с основными членами моей группы в УСФ.

– Доктор Кэтрин Лян – выпускница кафедры прикладной физики в Стэнфорде. Доктор Валерий Русалов и доктор Гириканшаям Махаджани – выпускники кафедры физики в УСФ.

Он поочередно кивнул Кэти, Ларри и Грегу. Обе группы замерли в неловкой тишине от непривычной встречи двух совершенно разных слоев академического сообщества.

Кэти шагнула вперед и протянула руку.

– Рада снова вас видеть, доктор Ли, – с сияющим видом сказала она.

Остальные, последовав ее примеру, обменялись рукопожатиями.

– Мы как раз заканчивали экскурсию по кампусу. Не хотите пообедать с нами в преподавательском клубе? – предложил Дариан.

Руководству университета эта идея пришлась явно не по душе, но перечить желаниям и щедрости знаменитости никто не решился. Все взгляды устремились на ректора Сакиру в ожидании ее решения.

– Да, конечно. Только о работе мы говорить не будем. – Она погрозила пальцем.

Все рассмеялись. Доктор Сакира была всемирно признанным экспертом по европейской политике, но внутри кампуса не меньшую известность и уважение снискала за попытки сохранять вежливость и открытость в академической среде. Ее назначение на должность ректора УСФ многие восприняли как блестящее решение в неспокойные времена.

– Хочу с гордостью напомнить, – начала она, по очереди взглянув в глаза Дариану, членам университетского руководства и постдокам, – что в УСФ нет отдельного преподавательского клуба. Мы следуем политике равноправия. Центр выпускников «Даймонд» открыт для всех желающих. Идем дальше?

Они прошли под Академическом двором и оказались в центральном саду. Доктор Сакира продолжила экскурсию.

– Обратите внимание на взаимосвязь ландшафта и строений. Кампус спроектирован в начале 1960-х архитектором Артуром Эриксоном, лауреатом многочисленных наград. Вдохновившись Афинским акрополем и итальянскими городками на холмах, он вписал горный рельеф в архитектурный замысел.

– Тихий центральный парк в форме стометрового квадрата открыт и хорошо просматривается, благодаря массивным колоннам Академического двора, на которых держатся два этажа с офисными и учебными помещениями. Весь кампус, включая это футуристичное здание, до сих пор используется в качестве съемочной площадки для кино и телевидения. Если не ошибаюсь, первым снятым здесь фильмом был сиквел «Мухи» в 1989 году.

– На самом деле это был «Граундстарский заговор» с Джорджем Пеппардом в главной роли, – вмешался Ларри.

Когда все повернулись к нему, одни с удивлением, другие с неодобрением, он лишь пожал плечами.

– Простите. Я немного увлекаюсь викторинами.

– Ты прав, – поддержал ассистента Дариан. – Во всяком случае, если верить последним данным. В нем снимались Майкл Саразин и Кристин Белфорд, а режиссером был Лэмонт Джонсон.

– Доктор Ли, вы тоже знаток фактов о кино? – спросил доктор Пратт.

– Вовсе нет. Просто посмотрел в Интернете.

– Ах да, ваша ДННД-матрица. Будем надеяться, она послужит и для академических целей.

Дариан не счел нужным отвечать на откровенно язвительное замечание. За исключением доктора Вона, заведующего кафедрой физики, ни у кого из остальных трех преподавателей не было имплантированных денди-матриц. Доктор Вон носил узнаваемый индукционный обруч, но даже он пока не владел технологией настолько уверенно, чтобы использовать ее для подобных мелочей.

Открытая неприязнь, которую доктор Пратт питал к ДННД, встречалась не так уж редко. И в УСФ, и в других университетах шли жаркие споры о том, как относиться к встроенному доступу к онлайн-данным, – как к профессиональному жульничеству или необходимому технологическому улучшению. Большинство именитых профессоров отказывались от удобств новой технологии, настаивая на том, что серьезная научная работа должна опираться прежде всего на умение мыслить и надежные исследования, а не на эффектные компьютерные фокусы.

Студенты же – разумеется, те, кому это было по карману, – быстро взяли новую технологию на вооружение. Правда, использовали ее больше для развлечения, чем для умственного труда. Чтобы не пришлось экранировать аудитории от сигналов Wi-Fi, университет запретил использовать индукционные обручи во время экзаменов. Любителям списывать по-прежнему приходилось полагаться на традиционные методы.

– О, похоже, мы немного опаздываем, – ловко перехватила инициативу ректор Сакира, глянув на часы.

Она прибавила шагу и повела группу вдоль северной стороны Академического двора, затем вниз через Зал Роберта Брауна и, наконец, через дорогу к Центру выпускников «Даймонд». Быстрый темп она выбрала неслучайно: сложновато одновременно и дышать, и поддерживать разговор.

Их усадили за стол у северных окон обеденного зала с видом на Индиан-Арм и живописные Береговые хребты. Холодные синие воды ледникового фьорда тянулись вглубь суши между крутыми склонами, поросшими хвойным лесом. Сакира остановилась, чтобы насладиться видом. По ее мнению, это был один из самых чудесных и умиротворяющих среди всех университетских ресторанов мира.

Они сделали заказ и принялись за еду, ограничиваясь одобрительными комментариями насчет блюд и величественной природы. Однако под конец обеда, за чаем и кофе, разговор свернул в неожиданное русло.

– Я с сожалением узнала, что ваш отец скончался этой зимой, – сказала ректор Сакира. – Уверена, сейчас он в лучшем месте.

– Вряд ли он предпочел бы урну своему калифорнийскому дому, – возразил Дариан.

Сидящие за столом поморщились от столь черного и ироничного чувства юмора.

– Я говорила о его душе на небесах, – уточнила ректор Сакира.

– М-м-м, – протянул Дариан, – его душа. Могу с уверенностью заявить, что перед смертью отец наконец уверился в том, что рай и ад – это просто вымысел, а идея души как таковой – всего лишь отражение человеческой неспособности принять тот факт, что наше существование ограничивается кратким физическим пребыванием на Земле. В итоге он смирился с тем, что смерть станет для него концом бытия.

– Не слишком утешительная мысль, – не удержался от замечания доктор Пратт.

– Если сравнивать с его прошлой верой в миф о вечной жизни, то здесь вы, безусловно, правы. Узнав, что через два года его ждет неминуемая смерть, отец наконец смог принять, что после прекращения согласованной биологической активности мозга от его индивидуальности не останется и следа. За время его борьбы с раком мы не раз обсуждали этот вопрос. Я считаю, что он проявил мужество, отказавшись от прежних суеверий и встретив смерть без эмоциональных костылей.

– Мне неприятно это говорить, доктор Ли, но не слишком ли вы бессердечны? – парировал доктор Пратт. – Науке, если угодно, почти нечего сказать о существовании души или духа, равно как и о существовании рая.

– Ничего подобного.

Трое постдоков Дариана одномоментно приподняли брови. Пратт был всемирно признанным специалистом в области нравственной философии. Несмотря на умеренную религиозность, он считался человеком весьма широких взглядов. Зачем Дариан ввязывается с ним в перепалку?

– Мне было бы любопытно услышать, каким образом изучение законов природы может способствовать нашему пониманию трансцендентного, – сказал Пратт.

– Хорошо, – согласился Дариан.

В ответ на такой буквализм Кэти тайком переглянулась с Грегом и Ларри, а затем устроилась поудобнее.

– Для начала давайте определимся, какой концепции души вы придерживаетесь.

– Концепции?

– Да. Считаете ли вы душу некой формой энергии, которая временно занимает тело или мозг и после физической смерти возвращается во вселенную и просто рассеивается в пространстве? Или же верите, что душа – это организованная структура, уникальная для каждого человека, способная мыслить, чувствовать и, возможно, хранить воспоминания? Полагаю, большинство религий склоняются ко второму варианту.

– Если выбор ограничивается этими вариантами, то я остановлюсь на втором: душа вечна и уникальна для каждого человека. Но я сохраню за собой право при необходимости вернуться к первому варианту.

– Отлично. Вы согласны с перечнем субатомных частиц, которые составляют Стандартную модель, принимая во внимание ее возможную неполноту?

– Безусловно. – Доктор Пратт неплохо разбирался в современной физике, так как считал примирение науки и религии одним из своих интересов. – Но душа относится к сфере сверхъестественного.

– И что именно вы понимаете под сверхъестественным?

– То, что выходит за рамки законов природы.

– Но ведь сверхъестественной душе все равно нужно взаимодействовать с биологической материей? Клетки состоят из молекул, молекулы – из атомов, атомы – из субатомных частиц, и все они подчиняются законам природы.

– Разумеется.

– И как именно душе это удается?

– Не знаю. Это же сверхъестественное явление.

Дариан заметно оживился.

– Да, вот в чем суть проблемы. Известные физические частицы взаимодействуют друг с другом предсказуемым образом. К примеру, за перенос электромагнитного взаимодействия отвечают фотоны, которыми обмениваются частицы вроде электронов и…

– В вопросах частиц и взаимодействий вы с доктором Воном несомненные эксперты, но в целом я придерживаюсь того же мнения.

– А сверхъестественной душе, если она не взаимодействует с мозгом привычным образом, все равно требуется некий механизм для обмена информацией с обычной материей мозга, чтобы управлять поведением тела.

– Да, с этим я согласен.

– Значит, если предположить, что душа – это неизвестная нам форма взаимодействия, все равно придется заключить, что она каким-то образом взаимодействует с обычным веществом нашего мозга, верно? В противном случае тело и душа существуют, но никак не связаны друг с другом.

Доктор Пратт обдумал эту мысль.

– Безусловно, без взаимодействия не обойтись. Наш жизненный опыт и моральные суждения, которые мы выносим на Земле, должны отражаться и на душе. Иначе как нас могут признать достойными Небес?

– Другими словами, если душа представляет собой еще не открытую форму материи или энергии и взаимодействует с обычной материей, значит, в основе этого взаимодействия должна лежать некая сила или частица, о которой мы также пока не знаем.

– Согласен, «частицы души» пока не обнаружены.

– Тогда один из ключевых вопросов сводится к следующему: откуда душа знает, что связанная с ней материя принадлежит мозгу человека, а не шимпанзе, собаки или мухи? С биологической точки зрения, нервные клетки многих видов почти не отличимы.

– Между клетками человека и мухи наверняка есть различия, – возразил Пратт.

– Да, безусловно. И немало. Но не придется ли душе считать всю ДНК клетки? Или она просто распознает белки на ее поверхности, как это делают другие клетки в человеческом организме?

– Допустим, душа распознает человеческую ДНК.

– Хорошо, но учитывая, что ДНК шимпанзе примерно на 96% совпадает с человеческой, есть ли у шимпанзе души?

– Думаю, это вопрос с подвохом.

Дариан рассмеялся.

– Браво, это и правда вопрос с подвохом. ДНК мужчин и самцов шимпанзе отличается примерно так же сильно, как ДНК мужчин и женщин.

– Это многое объясняет, – не удержалась ректор Сакира.

Пратт снисходительно улыбнулся, но сдаваться не собирался.

– Может, животные и обладают собственным духом, но лишь человеческие души обычно считаются созданными по образу и подобию Бога. Так что давайте ограничим наше обсуждение исключительно душами людей.

– Хорошо, уточним, что душа способна распознать некое подмножество ДНК, которое включает в себя только людей – и мужчин, и женщин. Если, конечно, вы не беретесь утверждать, что у женщин нет души.

– Боюсь, это не в моих интересах, – с ироничной улыбкой отозвался доктор Пратт, переведя взгляд на ректора Сакиру и Кэти. Ректор любезно улыбнулась.

– Хорошо, значит, душа способна распознать уникальную ДНК человеческого мозга. Догадываетесь, в чем проблема?

– Думаю, да. Поскольку ДНК всех клеток одного человека по сути идентична, душе потребуется механизм распознавания, который не использует ДНК и специфичен для мозга?

Дариан улыбнулся.

– Именно. Но мы все еще можем наделить душу способностью отличать поверхностные молекулы, которые кодируются ДНК, но проявляются только в мозге.

– Хорошо, – согласился Пратт. – Пусть будет так, хотя вы наверняка придумаете, как заставить меня пожалеть об этом допущении.

– Отсюда вытекает резонный вопрос: откуда душа знает, что ее носитель мертв? Если она распознает молекулы, а не активность мозга, логично предположить, что она останется привязанной к телу после смерти до полного разложения.

– Я не думала, что дискуссия примет настолько мрачный оборот, – заметила ректор Сакира.

– Прошу прощения. – Дариан слегка склонил голову в притворном раскаянии.

Доктор Пинто, который молчал почти весь обед, решился вставить слово:

– Разве мы не можем допустить, что душа каким-то образом распознает электрическую активность мозга?

– Вполне, – ответил Дариан. – Думаю, можно предположить, что существует определенный паттерн мозговой активности, уникальный для человека, возможно, даже для каждого человека. И душа сохраняет связь с телом до тех пор, пока мозг активен.

– С этим я согласен, – сказал Пратт.

– Но даже в этом случае так называемые частицы души должны каким-то образом взаимодействовать с активными нейронами, с их молекулами и атомами. И у нас уже есть модель такого взаимодействия – достаточно взглянуть на то, как работают денди-матрицы. Полупроводниковые сенсоры располагаются в синапсах мозга, где отслеживают и меняют нейрохимическую активность. А значит, интерфейс «мозг-душа» разумно искать именно в синапсах. И я вижу здесь два возможных варианта.

– Всего два? – шутливо заметил Пратт.

– С точки зрения логики, других просто нет. Во-первых, между молекулами синапсов и сверхъестественными частицами души могут существовать взаимодействия, которые пока не известны науке. Но даже такие взаимодействия должны подчиняться неким законам. Строго говоря, это делает их не столько сверхъестественными, сколько надъестественными. Если мы еще не открыли и не объяснили эти частицы и взаимодействия, это вовсе не означает, что они выходят за рамки природы. Рано или поздно они и сами войдут в сферу интересов физики.

– Но сверхъестественное неизвестно и непознаваемо, – возразил Пратт.

– Именно, – ответил Дариан. – Допустив возможность подобного механизма, мы были бы вынуждены признать, что в наших знаниях просто есть пробелы. Можно предположить, что со временем мы откроем частицы души и опишем их взаимодействие с другими частицами.

– Может, стоит посадить в ускоритель частиц живого человека, – пошутил Пратт.

– Тот факт, что мы никогда не видели таких частиц, наводит на мысль, что нам, возможно, и правда нужно проделать нечто подобное, – согласился Дариан. Даже его постдоки не понимали, говорит ли он всерьез. – Со временем открытие духовных частиц могло бы привести к созданию новых технологий, таких как духовные детекторы, а возможно, даже преобразователи и разрушители души.

– Меня не слишком прельщает идея подобных технологий, – вмешалась ректор Сакира.

– Меня тоже, – согласился Дариан. – Если субатомные частицы души действительно существуют, это приведет к ужасным злоупотреблениям. Но, по словам доктора Пратта, сверхъестественное непостижимо, а значит, остается лишь второй вариант.

– А именно?

– Душа напрямую взаимодействует с мозгом, временно меняя локальные законы природы. Это и есть определение сверхъестественного. К примеру, душа может локально менять законы физики, открывая ионные каналы в синапсах и инициируя активность нейронов. Не исключено, что душа – совокупность полей, описывающих законы природы. Но науки, изучающей подобные явления, не существует; мы не имеем ни малейшего понятия, как эти поля могли бы взаимодействовать друг с другом.

– И это бы означало, что души существуют вне законов природы. А значит, науке было бы нечего о них сказать? – с победоносным видом заключил Пратт.

– Верно. В таком случае души выходили бы за рамки законов этой вселенной.

– Благодарю, – улыбнулся Пратт, довольный, что у него наконец появилась почва под ногами.

Дариан задумчиво уставился в окно. Его дыхание замедлилось, взгляд стал рассеянным.

Он собирается выдать какой-нибудь блестящий контраргумент или просто расстроен тем, что проиграл спор? – размышлял Грег.

В неловкой тишине остальные задумчиво потягивали напитки.

Наконец Дариан громко вздохнул, наваждение развеялось. Он повернулся к Пратту, словно паузы в разговоре и не было.

– Но это не означает, что их нельзя исследовать научными методами.

– Чепуха!

– Не совсем. Наше обсуждение заставило меня задуматься, можем ли мы описать не физику, основанную на законах природы, а физику самих законов природы. Я уже несколько месяцев работаю над гипотетической физикой иных вселенных и смог набросать ряд уравнений на основе обобщения альтернативных законов природы. Я предположил, что существует поле или поля, определяющие правила взаимодействия частиц в этой или других вселенных. Математика оказалась не из простых.

При виде его юношеской застенчивой улыбки невольно заулыбались все, кто сидел за столом, кроме Пратта.

– Но я считаю, что решение этих уравнений указывает на возможность проверить новую теорию. А именно создать устройство, способное генерировать такие поля и менять привычные нам законы физики. По крайней мере, в локальных масштабах.

– Вам это по силам?

Доктор Вон резко вскочил, удивив своей горячностью соседей за столом. Будучи человеком практичным до мозга костей, он мало интересовался вопросами метафизики и сверхъестественного. Его интерес к разговору о душах почти сразу угас. Но это могло быть крупным открытием. Очень крупным.

– Хотите сказать, вы только что придумали новую область физики? – Он уставился на Дариана.

– Пока только заложил основы. Я только что отправил вам по электронной почте статью с моими выкладками. Надеюсь, вы дадите добро на публикацию.

– Вы написали статью? Только что? За несколько минут?

– Скажем так, я поставил точку в работе, которой занимался уже довольно давно. Большой опыт взаимодействия с моей матрицей очень помогает в таких делах. Но за это приходится платить свою цену. Через час я снова буду голоден как волк.

– Я потерял нить разговора, – признался Пратт. – Как именно это относится к теме обсуждения?

– Если есть физика, описывающая, как создаются и взаимодействуют друг с другом законы природы, сверхъестественное станет доступно научному анализу, – поспешил объяснить Грег.

– Именно, – подтвердил Дариан. – Мы сможем раз и навсегда решить вопрос о существовании душ, призраков и даже Бога. И как только очистим наше мышление от этих старомодных представлений, сможем наконец приступить к рациональному исследованию самой основы реальности.

– Думаю, теперь вам ясно, почему мы были так рады переманить доктора Ли из Стэнфорда, – с усмешкой заметила ректор Сакира. – Доктор Ли, как вы назовете эту новую физику?

– Предлагаю назвать ее физикой воздействия на законы природы, – вставил Ларри, опередив Дариана.

– Ни за что, – возразила Кэти. – Сокращенно получится ФВЗП. Слишком громоздко.

Она прищурилась и погрузилась в размышления. Грегу нравилось смотреть, как она думает.

– О, я знаю, – продолжила она. – Когда я училась на бакалавра, среди прочего, мы изучали компанию Apple – до того, как они слились с IBM и стали Apple International. Один из ее основателей, Стив Джобс, был известен способностью внушать окружающим свой взгляд на вещи. Шутили даже, что вокруг него действует «поле искажения реальности», при помощи которого он мог влиять на то, что другие считают реальным или возможным. Новая физика будет противоположностью этого поля. Ее можно назвать «полем консолидации реальности» – ПКР.

– Мне нравится, – сказала ректор Сакира. – Однажды я встретила Джобса, когда проходила стажировку в Apple. Думаю, его бы это позабавило. Доктор Ли, что скажете?

– Поддерживаю. Думаю, моему отцу это бы тоже понравилось, – широко улыбаясь, ответил Дариан.

Ректор Сакира встала и подняла чашку с кофе.

– Предлагаю тост.

Поднялись другие чашки и бокалы, и горстка сияющих лиц выжидающе взглянула на ректора.

– Еще раз хочу с радостью поприветствовать доктора Дариана Ли в Университете Саймона Фрейзера. Мы рассчитываем на долгое продуктивное сотрудничество и блестящую карьеру – особенно если судить по сегодняшнему впечатляющему выступлению. За ваше первое открытие в стенах УСФ, за поле консолидации реальности.

– За поле консолидации реальности! – дружно отозвался весь стол.

Доктор Пратт качнул в сторону Дариана запотевшим стаканом чая со льдом и, как того требовала ситуация, сделал краткий, но убедительный глоток, сверля взглядом героя дня поверх ободка.

Преподобный этому не обрадуется.