Просыпаюсь поздно, потому что полночи ворочалась, а теперь будильник ревет мне в ухо. На кухне, пока я готовлю кофе, Вероника без единого слова прикладывает ко мне какой-то мелкий девайс и торопливо массирует им у меня под глазами, чтобы убрать мешки. Девайс холодный. Колется. Когда она заканчивает, я трогаю пальцами кожу и чувствую мягкую ровную поверхность.

Пью кофе, думая ни о чем и обо всем сразу, а на часах, телефоне и экране одновременно появляется оповещение о встрече. С Джанет. Никаких объяснений, только место. Только я и Джанет, завтра в восемь утра, в каком-то офисе, где я никогда не бывала.

Смотрю на сообщение, и внутри разрастается паника. Она будет оценивать мою работу? Она думает, что я плохо стараюсь? Что не справляюсь? Она узнала, что Тору рассказал мне, что наша компания последняя?

«Дыши», – говорю я себе. Но голос в голове повторяет фразу, которую туда поместил Тору: время на исходе. Смотрю на приглашение и со всей необратимостью понимаю, что у меня остался последний шанс удостовериться, что я делаю для Вики все возможное. Абсолютно все, что в моих силах, – чтобы потом сказать это, глядя в глаза Джанет.

Я мечусь по квартире.

Что же сделать первым? С чего начать? Человек может пережить ровно столько, сколько может. Но как люди решают, какие переживания важны?

Когда мы изучали «Эмоции», я откопала исследование про людей, которые бегали голыми на футбольных матчах или на больших парковках. Там это называлось «стрикинг». Бегать в общественных местах полностью обнаженным, – наверное, это страшно воодушевляет, заставляет кровь бурлить и чувствовать себя охренительно живым.

Если Вероника хлопнет дверью, я это сделаю. Через несколько минут закрывается дверь, и эхо от удара долетает ко мне в спальню. Я снимаю пижаму и надеваю кроссовки, туго завязываю шнурки. Стою возле двери, считаю до десяти, открываю дверь, смотрю по сторонам и мчусь по коридору, вниз по лестнице и на улицу.

Мурашки разбегаются по коже. Бедра на внутренней стороне трясутся, грудь скачет вверх и вниз. Никогда еще не бегала быстрее. Кроссовки такие тяжелые, а я как будто вся состою из желе. Сердце колотится и вот-вот вылетит наружу, и да, они были правы, эти сетевые бойцы, хранящие легенды прошлого. Если бы кровь могла бурлить, если бы она могла искрить и безжалостно, нетерпеливо биться внутри вен, так бы это и ощущалось.

Обежав квартал, я возвращаюсь к дому, но палец слишком влажный, и отпечаток не распознается. Камеры подмигивают, но мне все равно. Вики же полезно понимать, что значит нарушить закон, или узнать то чувство, когда тебя ловят на недозволенном?

Вытираю палец о тазовую косточку и говорю себе «дыши, не паникуй», но от этого только перестаю дышать и паникую. Опять поднимаю палец, но, прежде чем датчик реагирует, дверь распахивается.

На пороге, глядя в телефон, стоит женщина, которую я никогда не видела, и держит на поводках четырех собак. Потом она поднимает взгляд и таращит глаза. Не знаю зачем, но я ей машу. Реально поднимаю руку и машу. Потом собаки утаскивают ее по ступенькам на улицу, а она широко раскрывает рот. Я вбегаю внутрь, несусь по лестнице в квартиру, закрываю за собой дверь. Дерево холодит кожу. Вселенская шутка: ни разу не встретить в этом здании ни одного человека, а потом столкнуться с ней во время голого забега.

Когда я одеваюсь, телефон, часы и экран вспыхивают, и я замираю. Джанет. Я не отвечаю и оставляю ее звонить. Я еще не готова. Мне не хватило времени. Надо сделать больше, еще чуть-чуть больше!

Загадываю: если смогу не дышать дольше минуты, пойду к холодильнику и съем первое, что попадется под руку. Вдыхаю и начинаю считать. Шестьдесят секунд, легко. Я открываю холодильник и сую руку внутрь, наугад касаюсь острого соуса. Бутылка полупустая, с красной корочкой на крышке. Беру ее и наклоняю, пью, заливаю прямо в рот, пока не начинает жечь. Пока не начинает гореть все внутри. Пока не начинаю кашлять и блевать кровью или острым соусом, или тем и другим сразу, и красное закручивается в сливе унитаза, как флюид-арт.

Приходя в себя на зеленом диване, гадаю, стоит ли перезвонить Джанет или лучше сделать еще что-нибудь. Пережить еще одно впечатление. Загадываю: если голубь сядет на окно, я пойду в офис.

Серая пушистая комета вспархивает на подоконник и заглядывает в окно, склонив голову набок, как будто спрашивая: «Что ты делаешь, Ли? Почему сидишь без дела? Зачем носишь эти часы? Их бы надо отдать кому-то другому. Кому-то более подготовленному. Напрасно Маша взял тебя в лабораторию. Синди и Грегу плевать, вернешься ты или нет. Из-за тебя все эти люди из доклада останутся одинокими. Вообще-то, твоя жизнь ничего не стоит, особенно когда ты вот так просиживаешь ее на диване».

– Прочь! – кричу я голубю, вскакиваю и барабаню по стеклу.

Натягиваю разную обувь – на одну ногу кроссовку, на другую сандалию, – потому что загадала надеть то, что первым выпадет из шкафа. И потому что я никогда такого не делала, и потому что разве не замечательно выйти в разной обуви, просто посмотреть, каково это, просто узнать, заметит ли кто-нибудь! Какой необычный опыт!

Обветшалый фасад офиса, приземистость здания, даже ржавая пожарная лестница, крепко цепляющаяся за стену, – все это мне теперь знакомо. Как и короткий путь на работу, сырая станция метро, рокот и стук поезда.

Дрейфую в даунтаун, думая о Дж., о мышцах у него на спине, о чистом потрясении на лице той женщины (ты бы видел!) после того, как я вчера пробежала голышом по кварталу. Или это было сегодня утром? Когда просто живешь, все будто сливается. Я улыбаюсь в камеру, и дверь офиса щелкает, открываясь.

РЕКОРДНЫЙ ПОКАЗАТЕЛЬ. Уровень энтузиазма 98 %. Продуктивного дня!

Рекордный? Захожу, бреду по пустому коридору в лифт, который поднимает меня в офис. Никого нет, и до меня доходит, что сегодня пятница. Как я могла забыть про день недели, если часы, телефон и экран сообщают мне дату и время в часах, секундах и миллисекундах, а также – сколько я спала и сколько энергии надо моему тощему телу, чтобы пробежать милю?

Шагаю через лабиринт в заднюю комнату, пробуя по пути разные стулья. Вращаюсь в одном, откидываюсь назад на другом. Прохожу мимо своего стола к кофе-машине. Если в холодильнике есть еда, сделаю кофе с максимально возможным количеством кофеина. Открываю холодильник – на меня глядят ряды неоново-синих напитков и порционные упаковки с салатом.

«Ты уверена, что делаешь достаточно?» – спрашивают они.

Жму на кнопку, пока не доходит до уровня 5x кофеина. Кофе, брызгая, стекает в кружку. Статическое напряжение трещит во мне, потому что время на исходе, но у меня есть потенциал! Я могу стать великой!

В квартале от офиса я отхлебываю кофе и чихаю. Он все еще очень горячий – о боже, кружка! Я унесла кружку с индикатором настроения! Комнатная кружка на улице. Офисная кружка в дикой природе! Какой опыт!

От этой мысли я хохочу и расплескиваю кофе на тротуар, который отталкивает жидкость – это новая стратегия для поддержания чистоты улиц, – так что капли кофе грустно катятся прочь, когда-нибудь они все же найдут кусочек сырой земли, по природе своей способный принять одинокий пролитый кофе. Истомившийся от странствий, уставший, потерянный, ищущий, куда бы приткнуться. Понимаю тебя, крошечка кофе! Удачи тебе, малыш!

Делаю селфи с кружкой в этой дикой природе, в диких бетонных джунглях Нью-Йорка, и кружка меняет цвет с кислотно-оранжевого на серый и обратно. Отправляю это все в чат Крошек, и они тут же пишут: как смешно, а что ты делаешь, а где ты и все ли с тобой в порядке?

* * *

Я слонялась по магазинам, меня выгнали из лобби с высокими сводчатыми потолками, а также из зоопарка, где животных проецируют в клетки, и после того, как в одном месте я поорала под хард-рок, а в другом послушала джаз, я опять вижу звонок от Джанет. Но пока не могу говорить. Нужно продолжать. Нужно добывать впечатления. Нужно, чтобы все получилось, нам всем это нужно. Я хочу доказать ей, что могу.

Сбрасываю цветочный горшок с подоконника просто потому, что на тротуаре были две трещины, и сразу сама расстраиваюсь, кладу бедные цветочки в рюкзак, обещая посадить их снова где-нибудь в новом, лучшем месте.

Мужчина лет сорока – волосы завязаны в хвост – спрашивает у меня дорогу, и я отвечаю, что не знаю, где нахожусь, и разве не чудесно заблудиться, ведь дело же не в пункте назначения.

«Осторожнее с тем, что впускаешь в свой разум», – говорил Маша. Но я впустила туда все, и теперь там ничего нет.

крис [11:28]

ли, все ок?

твой трекер говорит, что ты сегодня побывала в шести разных районах

а еще даже не полдень

ли [11:38]

я норм

все норм

я просто живу!

Отправляю сообщение с часов, наговаривая текст. Правда, женщина впереди меня подскакивает, и до меня доходит, что я, видимо, не говорю. Видимо, я кричу.

Когда добираюсь до квартиры Зури в Верхнем Вест-Сайде на винную вечеринку Крошек, оказывается, что я прошла уже 30 433 шага.

Скидываю непарную обувь, о которой позабыла, оставляю у двери и как-то сразу оказываюсь на полу, жую маленькие кусочки сыра, и разговор течет вокруг меня.

Время на исходе. Съедаю кубик какого-то белого, жесткого французского сыра, и он мне не нравится, но рефлекторно хватаю еще один и запихиваю в рот. Не знаю, о чем все говорят. Я просто продолжаю есть и пить, жевать и чавкать, меня все еще штырит от кофеина, а потом слышу имя Вероники и всплываю в комнату из глубин тела.

– Не хочу показаться грубой, но она такая кокетка.

– Да, и вечно носит блузки с глубоким вырезом, а ей даже не идет.

– И она думает, что все знает, постоянно советы мне дает.

– Точно! И прям хочется сказать, типа, ты с собой разберись сначала.

– Ага, а ты слышала, что ее никак не повысят?

– Ага, и она все не может найти себе парня.

– Потому что она спит со всеми на первом свидании.

– Я не говорю, что она шлюха, но мне бы точно было неловко так себя вести. По-моему, это… типа…

Выплевываю оливковую косточку, которая была у меня за щекой. Очевидно, я перешла от сыра к оливкам и сама не заметила. Допиваю остатки вина в три больших глотка и наливаю еще один бокал до краев, пока он не начинает верещать: «Ты будешь буха-а-ая! Веселись, но не дерись!»

– Упс. – Я пожимаю плечами, чтобы они продолжали, но поздно: они уже про меня вспомнили.

– Ли, с ней, наверное, ужасно жить вместе, – говорит кто-то, и я замираю.

– Да, Ли, тебя же Вероника тоже бесит?

Кто-то звонит в дверь и потом сразу трижды громко стучит. Я сижу ближе всех к двери, поэтому встаю, стряхиваю со штанов крошки от крекеров и впускаю Веронику – она вбегает, несет еще вина и упаковку диетических брауни, извиняется за опоздание (что-то случилось на работе).

Кто-то из Крошек встает и с ней обнимается. Другие с дивана делают комплименты ее наряду. Она распаковывает припасы, ставит на стол в центре круга. Взбивает волосы, когда все готово.

Вероника – она всегда старается изо всех сил, а в этом мире такое, похоже, наказуемо. Я невольно опять загадываю. Если она посмотрит на меня и улыбнется, я ей скажу. Если она улыбнется, я отвечу на вопрос, который мне задали перед тем, как она постучала. Она смотрит на меня, и вот оно: широченная улыбка. Которая означает, как она счастлива здесь быть.

– Ли, ты как? Выглядишь не очень.

– Я… я…

– Не в смысле плохо. Просто, знаешь, ты какая-то бледная.

– Вероника.

Я борюсь с собой, понимая, что лучше бы мне заткнуться, но уже слишком поздно. Придется сказать. Она протягивает руку и щупает мой лоб тыльной стороной ладони.

– Хотя ты всегда бледноватая. Но это другое. В смысле, ты как будто приболела. Ты все равно красивая, конечно. Просто приболела. Может, нам нужно тебя…

– Господи, Вероника, помолчи хоть раз. Я пытаюсь тебе что-то сказать.

Остальные, которые разрезали шоколадный прямоугольник на кусочки, замолкают.

– Они спросили, не бесишь ли ты меня. – Я сглатываю. – Так вот, по правде. Да. Бесишь. Потому что, ну, ты бесишь.

Рука Вероники падает с моего лба.

– Ты такая… Тебя много. Ты громкая, и командуешь, и все время лезешь в мои дела.

Слова катятся, я не могу остановиться.

– Ты самая бесячая соседка во всем мире.

Я смотрю в светло-карие глаза Вероники. Они леденеют, ресницы моргают все чаще. Я говорю быстро, чтобы успеть. Кажется, у меня распахнуты ребра и я наконец могу сказать что угодно, не рассуждая, не фильтруя, не сортируя и не сравнивая свои слова со всем, что изучала.

– Но знаешь что? Я единственная, кто скажет тебе в лицо, что я о тебе думаю.

Она хватает сумочку и что-то ищет внутри.

– Стой, это еще не все.

Я хватаю Веронику за запястье, но она скидывает мою руку. С галерки пожирателей брауни доносятся охи и ахи.

– Вероника, послушай меня. Я тебе это говорю, потому что ты моя подруга. Лучшая подруга из всех, что у меня были. И лучше я буду каждый день беситься, чем жить без тебя.

Она бросает притворно копаться в сумочке и смотрит на меня: серьезно ли я говорю. Сама удивляюсь, но серьезно.

– Мне нужно подышать. – Я бегу мимо нее, выскакиваю из квартиры, вниз по лестнице и впервые за день по-настоящему вдыхаю.

* * *

Поскорее ухожу подальше от дома, чтобы Вероника меня не догнала. Ухожу от своих слов, потому что в них есть проблеск правды, который может разрушить все, над чем я так тяжко трудилась. Мчусь в ночи безо всякой цели, потому что не хочу думать о том, какая нелогичная вещь дружба. Как можно заботиться о том, кто бесит тебя каждый божий день. Как человек может вплестись в твою жизнь и без него все кажется пустым. Не хочу об этом думать. Потому что, если Вики заработает – если мы поможем ей разобраться в неизмеримых аспектах всего, что делает человека человеком, а двух людей друзьями, – то Вики сможет заменить таких, как Вероника.

«Карты» ведут меня домой, и я не противлюсь, но чувствую, что мне нужно куда-то еще. Нужно выкинуть эти мысли из головы. Я столько отдала этому проекту и теперь нет времени колебаться.

«Карты» велят идти налево, и я иду налево. Велят идти прямо, и я иду прямо, пока не выхожу к пешеходному переходу с ярко-оранжевой рукой – она мигает и велит мне остановиться. Пока я там стою, мне пишет Вероника. И Дж. пишет на почту, приглашает встретиться «там же, тогда же». И приходит уведомление о том, что я обезвожена и что у меня низкий уровень витаминов. Новостные оповещения всплывают пачками и копятся на экране. «Менструация» сообщает, что сейчас идеальный момент, чтобы забеременеть. «Музыка» уведомляет о новых песнях, помогающих снять стресс, – у меня нет стресса! Я кричу на часы. Пуш за пушем звенят, пищат и блямкают, и хотя они все не здесь, а где-то в эфире, я их чувствую. Чувствую, как они тянут меня вниз.

Перехожу улицу на зеленый и прислоняюсь к кирпичной стене, и за нее цепляется край моей футболки. Опять звонит Джанет, и я смотрю, как ее имя мигает, мигает, мигает, а потом исчезает. Я все еще не готова. Мне нужно больше времени. Мысли роятся от кофеина, от вина, от толпы вопросов. Нужно разобраться, что делать, как быть, но единственный человек, с которым я сейчас хочу поговорить, не выходит на связь. Крис.

Он меня бросил? Я сказала ему, что все норм, но может, не стоило так резко. Было слышно, что я кричала? Я открываю наш чат и впервые осознаю, как мало знаю про Криса. Не знаю, откуда он, где был раньше и почему работает здесь теперь. Что он делает по ночам? Что его тревожит? У него есть братья или сестры? Он женат? Он любит молоко? Я знаю мелкие подробности, но не важные вещи, определяющие человека. Не знаю, сколько людей у него в команде и правда ли он живет в Нью-Йорке.

И существует ли он вообще.

Меня пронизывает холод. Тору и Джанет говорили, что встречались с ним, но он ни разу не приходил в офис. Он трижды отменил обед. Его профайл пустой. Если можно создать ИИ, чтобы он притворялся другом, почему нельзя создать их несколько? Разворачиваюсь и упираюсь лбом в холодный глиняный кирпич.

Как я могла так сблизиться с ним, если он всего лишь сконструированный друг? А как бы себя чувствовали люди, если бы узнали, что Вики ненастоящая? Преданными. Разочарованными. Разъяренными. Слова Джанет, сказанные на первой встрече, раздаются в моей голове: «Но опять же, что сегодня реальное, а что подделка? Вот такие вопросы вам придется задавать».

Но Крис такой странный. Такой естественно, по природе странный. Он должен быть настоящим. Может, он просто стесняется. Стрессовый проект, трудные времена.

Смотрю на часы, и меня посещает идея. Если он подслушивает, если он правильно считывает мою информацию, как это делал бы ИИ, если он запрограммирован быть другом, как Вики, он ответит, когда я буду в нем нуждаться.

И поэтому каждой клеточкой тела я думаю про Криса. Я даже говорю вслух: «Крис, ты мне нужен». Если в следующую минуту он мне напишет, я пойму, что он запрограммирован отвечать на мои данные. Пойму, что он не настоящий.

23:58

Прислоняюсь спиной к пыльной стене и оглядываю пустую улицу. Ночь прохладная, но терпимо. Даже больше, чем терпимо, – приятно. Всегда удивлялась, отчего столько историков пишут про Нью-Йорк, что он волшебный, но когда кто-то двадцатилетний вываливается из здания и блюет в цветочный горшок, мне кажется, что я наконец-то понимаю, почему люди чувствуют своего рода привязанность к этому городу. Городу, где у каждого квартала свой сердечный ритм. Где в любой момент кто-то может вывалиться из двери и запеть, или закричать, или засмеяться, или начать блевать.

Блям.

крис [23:59]

как прошел вечер питья?

или, если позволишь, вечер нытья, лол

кстати, есть новости… тебе будет интересно

Часы вибрируют. Светятся от сообщений. И что-то тяжкое, вроде отчаяния, оседает у меня под ребрами.

Нет. Нет-нет-нет. Не может быть. Как я не заметила?

Должна была понять. Слишком хорошо, слишком легко. Он, или оно, или как угодно, был слишком добр ко мне. Снова и снова читаю сообщение, и с каждым разом ощущаю себя чуть глупее, чуть грустнее.

«Но это же хорошие новости, правда?» – убеждаю я себя. Если Крис хоть как-то отражает уровень Вики, я должна быть в восторге. Значит, данные, судя по всему, пригодились, потому что я верила нашим разговорам. Верила в него. Это хорошо, убеждаю я себя, хотя и думала, что чувства будут другие.

– Это хорошо, – повторяю я вслух, но тело говорит иначе.

На экране вспыхивает звонок. Опять Джанет. Ее имя насмехается надо мной, и звенит, звенит, звенит, а потом исчезает среди уведомлений. Она насмехается надо мной в текстовом сообщении: «Пожалуйста, перезвони, нам нужно поговорить срочно». Ее сообщение затерялось среди других, а «Карты» пикают и пикают на меня, требуя идти дальше. На экране столько всего. Когда экран заполняется, смотрю на свои ноги на тротуаре и спрашиваю себя, уже не в первый раз, как я тут оказалась. Я здесь был. Я думаю о словах, написанных по всему городу. Возможно, я поняла. Наверное, авторы просто хотели, чтобы кто-то, кто угодно, знал, что они существуют.

Я не так уж от них и отличаюсь. Моя карьера должна была дать мне цель в мире, где, как я вижу, другие двигаются бесцельно. Моя работа должна иметь какой-то смысл. Но, стоя тут, в незнакомом районе, в одном кроссовке и в одной сандалии, я спрашиваю себя, зачем это все. Может, я буду впахивать вечно и все равно останусь в дураках.

«Карты» пищат, требуя, чтобы я двигалась. Смотрю на часы и чувствую внезапный безрассудный порыв. Всплеск ярости. Они хотят впечатлений? Будут им впечатления. Хотят, чтобы Вики заглянула в мозг человека? Я ей покажу. Я буду работать всю ночь, работать, пока не придет время идти на встречу. Пока Джанет не пожмет мне руку и не скажет, что я хорошо поработала. Да что там, отлично поработала. Она скажет, что я правильно поступила, что осталась. И что мир станет лучше благодаря тому, что я сделала, распахивая свой разум, предоставляя его для вскрытия.

Зажмуриваюсь и думаю. Нужно заставить себя что-то сделать, хоть что-нибудь. Если увижу облако, буду бежать, пока не наткнусь на пиццерию. Не буду останавливаться. Нигде не буду ждать. Засеку время и посмотрю, как быстро могу бежать. Не буду слушать «Карты». Не позволю им командовать, что мне делать, куда идти. Не позволю вести меня в пиццерию, которую все похвалили, потому что именно туда их тоже привели «Карты».

Нет, на сей раз я просто выпущу себя на свободу, быстро, плавно. Буду бежать, пока не почувствую запах соуса, пока не увижу расплавленный сыр, сияющий в окне. Съем кусок, может быть три, а потом займусь чем-то другим. Сыграю в другую игру. Буду пробовать разное всю ночь напролет. Буду делать больше, больше, больше, все время еще больше.

Разжимаю веки, запрокидываю голову и вижу в небе тусклый ком облаков рядом с тонким серпом луны. Открываю «Карты», вырубаю этот долбаный звук, включаю таймер и бегу. Воздух в лицо, асфальт под ногами. Я лечу мимо магазинов и домов к пешеходному переходу, где рука мигает оранжевым, но я не могу ждать, мне надо добраться до пиццерии, любой пиццерии, как можно быстрее, поэтому я бегу, скольжу, мчусь через ночь, высматривая аппетитные кругляши в витринах.

крис [00:03]

ли

ты как?

мне кажется, тебе лучше пойти домой.

Домой? Я смеюсь. Идти домой?!

«Но что же это будут за впечатления?» – думаю я, или говорю вслух, или, может быть, снова кричу. Трудно сказать, где заканчиваются мои мысли и начинается мир. Он вокруг меня, я в нем тону. Погрязла в уведомлениях, и они продолжают множиться, застряла в этом проекте, закопалась в своих целях, поймана в бетонных декорациях. Застряла в том, что сама помогла создать. Со мной разговаривают мои собственные данные.

Вот так все и будет, да? Если Вики заработает, окажутся ли те, кто говорит с ней, полагается на нее, привязывается к ней, пойманы в мире, где их собственные данные, решения, идеи будут скармливаться им обратно? Что сегодня реальное, а что подделка?

Я бегу и бегу, вдыхая воздух, глядя в небо. Женщина врезается мне плечом в грудь, я оглядываюсь и вижу, что она показывает мне средний палец. Какой опыт! Разозлить человека. Почти сбить с ног.

Бегу на север, вперед, в аптаун, останавливаясь, чтобы пройтись колесом посреди улицы, и жесткий асфальт царапает ладони. Машу рукой в воздухе, кручу еще одно колесо, и еще. Я скачу и подпрыгиваю, иду широкими прыжками и мелкими шажочками, прыгаю, как в классиках, по венозным узорам асфальтовых трещин.

Ты записываешь, Вики? – кричу я.

Или лучше сказать – Крис?

Быстрее, быстрее, быстрее. Улицы надвигаются на меня, и я опять смотрю вверх. Смотрю на звезды. Они здесь тусклые, но иногда все же видны. Говорят, если увидишь падающую звезду, можно загадать желание. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь был здесь со мной прямо сейчас. Здесь: один значимый миг в вообще-то бессмысленной бездне. Есть ли смысл быть здесь, если я здесь одна?

крис [00:11]

я с тобой

честное слово

честное-пречестное, скрепить поцелуем

просто иди домой

Читаю и узнаю слова Вероники. И не могу это переварить. Не могу вынести. Читаю и несусь со всех ног; мчусь по улицам, скольжу взглядом по навесам и витринам, и гудки и сигналы доносятся как будто издалека. Я бегу и бегу, но не могу убежать от жгучего, бездонного разочарования. Твердые улицы плывут перед глазами и теряют форму. Мотоциклист проносится мимо и что-то кричит, но я не слышу. Огни в домах, нависающих надо мной, расплываются во что-то прекрасное.

Опять оранжевая рука, но я не обязана ее слушаться. Не сегодня. Ведь время на исходе. Бегу через улицу, оглядываюсь и в повороте вижу гудок. Слышу огни. А потом ничего, только сердце стучит в запястье и в щеку затекает холодный асфальт.