Комната белая, но на стенах нет трещин. И нет мазков от кисти. Пытаюсь повернуть голову, чтобы найти над окном дельту реки и смотреть на нее, пока Вероника собирается на работу, но жар опаляет шею.

Моргаю, и путаная негромкая симфония из шепотов, блямкания и бипов проясняется.

Моргаю и поднимаю руку, чтобы посмотреть на часы, проверить, что они фиксируют. Но часов нет. Вместо них слои марли и прозрачные трубки, исчезающие под бинтами.

Входит маленький, круглый медбрат, и мы встречаемся взглядами. Он улыбается, как будто мы знакомы, как будто он правда рад меня видеть. Как будто мы договаривались вместе печь пироги. Ищу телефон, чтобы написать Крису про улыбающегося незнакомца и часы, что мне нужны новые и что мы так близки к цели, но не могу повернуть голову.

– С возвращением, милая. Как ты себя чувствуешь?

И тогда я вспоминаю расплывающиеся здания. Ужас. Огни, автомобильный гудок.

– Тут кое-кто хочет тебя повидать, впустить их?

Он уходит, не дожидаясь ответа, и через несколько минут я слышу в коридоре клацающие шаги. Дверь распахивается и врезается в стену.

– Ли! – врывается Вероника, тушь под левым глазом смазана. – Мы думали… Мы думали, ты…

Она замолкает на полуслове и рыдает. Вытягивает откуда-то стул и садится рядом со мной, ставит локти на кровать и склоняется ближе.

– Волосы, – хриплю я.

– Что? – Она растерянно поднимает голову и вытирает слезы двумя руками.

– Они опали. Совсем не пышные.

Она смотрит на меня, и я улыбаюсь, чувствуя, как пластырь натягивает кожу на щеке.

– Господи, Ли, – смеется она. В смехе больше облегчения, чем радости. – Ты меня до смерти напугала.

Тихий стук в дверь. Так стучал бы Дж. – уверенно, но сдержанно. Я бы хотела не волновать его, но хочу, чтобы он волновался. Я рада, что он волнуется. Рада, что он здесь.

– Ошиблись палатой, – говорит Вероника.

Кто-то заходит. Краем глаза я вижу только тень человека. Для Дж. он слишком маленький. Худая фигура скрыта в просторной синей фланелевой рубашке, под ней белая футболка с V-образным вырезом. Вошедший замирает, неловко топчется, смотрит на свои руки, потом на меня. Хочу, чтобы он перестал пялиться.

– Ты почувствовала каждый атом вселенной? – Он грустно улыбается. – Увидела жизненный путь каждой песчинки? Или ты была для этого недостаточно мертвая?

Сердце замирает. Вероника подскакивает на стуле.

– Это что за вопросы? Слушайте, я думаю, вы ошиблись палатой. – И она пытается выгнать странного человека прочь.

– Стой, – хриплю я.

Губы потрескались, язык как наждак. Мы таращимся друг на друга, и я знаю, что это не может быть правдой. Скорее всего, я галлюцинирую, мечтаю, выдумываю.

– Ли, прости меня, – говорит он, отводя глаза и вытирая руки о фланелевую рубашку.

У него круглое лицо, маленький нос и коричневая щетина на подбородке. Я не верю своим глазам.

– Моя команда пристально мониторила, но мы не понимали, когда вмешаться. Мы…

– Крис? – шепчу я.

Он смотрит на меня и опять грустно усмехается. Он присылал мне поэтичные дурашливые сообщения про то, как он был мертв и вездесущ, и это было как будто вчера.

– Я думала… Думала, ты… Подделка.

– В смысле? – говорит он.

Хочу сесть, но тело привязано к кровати, и левый бок обжигает болью. Вероника видит, что мне больно, и накидывается на Криса:

– Да вашу мать, что происходит? Слушайте. Мне плевать, кто вы такой, но видите, Ли сейчас не в форме, ей не до посетителей. Приходите на следующей неделе.

«Не понимаю», – хочется закричать мне. Крис топчется на месте, знакомый незнакомец. Как он стоит, пружиня на пальцах. Как он волнуется и все время вытирает руки о рубашку. «Он настоящий», – думаю я. Он настоящий, и он здесь. Пришел ко мне. Убедиться, что я жива.

– Вероника, – говорю я, в горле сухо; она оборачивается и кидается ко мне. – Воды?

Она кивает, шепотом угрожает Крису и уходит искать медбрата, а может, отламывать питьевой фонтанчик от стены. Что уж окажется быстрее. Крис смотрит ей в спину и колеблется, не пойти ли следом.

Не могу оторвать от него глаз. Какие длинные и худые у него руки. Как он качается с пятки на носок. В нем есть энергия, которую я помню по нашим чатам. Некое коварство. Как будто он слишком умен, и это ему не на пользу. Даже когда он так близко, я не верю. И не знаю, что спросить, что сказать сначала.

– Но ты же никогда не приходил в офис. И на обед. И твой профайл в программе данных пустой.

Вслух я сомневаюсь, но в груди уже разливается тепло. Наши диалоги, наши шутки – все они возникали из случайной встречи двух разумов, опирающихся друг на друга. Все это было настоящее.

– Джанет и Тору боялись, что я расскажу слишком много, если мы встретимся. Наверное, так бы и вышло… – Он смотрит на меня, а потом смеется и качает головой, когда до него доходит моя последняя фраза. – Погоди, ты нашла профайлы? Надо было сообразить, что найдешь. Ли, моя команда настраивала программу данных. Надо было добавить профайлы всех, кто их собирал, но я просто администратор, поэтому мой профайл там не нужен.

Не терпится спросить все и сразу. Он хотел встретиться со мной, хотя ему не велели? Ему нравится беседовать со мной так же сильно, как мне нравится беседовать с ним? Мы друзья? Он понимает, что я хотела рассказывать ему про каждое новое впечатление? Читал ли он мои данные или так совпало, что он как будто хорошо меня знает? Но пока мы смотрим друг на друга и мысли роятся в голове, я вспоминаю, как мы вообще познакомились. Проект, доклад об одиночестве, Вики.

– Крис, – шепчу я. – Все получится?

– Мы сможем поговорить потом. – Он подходит ближе и присаживается на край стула. – Я просто хотел заглянуть и убедиться, что ты цела.

Вблизи я вижу, что у него в глазах линзы, тонкий слой поверх голубой радужки. Помню, он говорил, что его не любили в школе. Как он ходит на концерты. Как он корчит рожи перед экраном, когда работает. Он такой щуплый. Жилистый. Кожа да кости, над ним бы смеялись на танцполе.

– Просто скажи, – хриплю я.

Мы смотрим друг на друга. Аппарат пикает.

Крис вздыхает и ерзает. Смотрит на меня, и я вижу, что он принимает решение. Оглядывается на дверь, как будто ждет проблем.

– Не сработает, – наконец говорит он, почесывая предплечье. И почему-то не может посмотреть мне в глаза.

Жар поднимается по щекам, и комната вращается. Последняя капля сил, за которую я держалась, утекает из тела, пока ничего, кроме тела, не остается. Руки и ноги, комплект конечностей. Тяжелые, изможденные, свободные.

Проект провалился. Я провалилась. Они же говорили, что все получится. Говорили, что уже вот-вот, но вот-вот никогда не достаточно. Смотрю в потолок, слезы текут из глаз. Слезы стыда и чего-то еще, непонятного. И это, начинаю догадываться я, крошечная, ничтожная доля облегчения.

– Ты как? – спрашивает Крис. Кладет ладонь на кровать и сразу убирает, прячет руки куда-то под себя.

– Нормально. Но, Крис, почему я? Надо было дать часы кому-то другому… – Я кашляю, отчего по каплям собирается боль в ноге.

Крис вздыхает и долго глядит на меня.

– То, как Вики реагировала на твои данные… С ума сойти вообще, – начинает он неуверенно. – Сначала я не понимал. Никогда ничего подобного не видел. Но теперь все понятно. – Он набирает в грудь воздуха, всматривается в меня и продолжает: – Правительство предоставило компаниям доступ к Системе Распределения, чтобы они набирали в команды людей с определенными навыками. Тору и Джанет велели нам перенастроить Систему так, чтобы она искала людей, соответствующих очень специфическим критериям, включая один фильтр, которого раньше не существовало. Я уверен, ты догадаешься какой.

У меня болит голова, и я не понимаю, о чем он говорит. Система Распределения просто отправляет людей туда, где они должны быть, на основе сложного алгоритма сортировки. Компании не имеют права вскрывать его и менять. Такое бывало раньше?

– Мы запрограммировали ее отбирать людей с опытом одиночества, чтобы они сопереживали проекту, чтобы они были полностью вовлечены, даже если не знали почему.

Вспоминаю, что́ видела в профайлах. Развод. Рухнула спортивная карьера. Погибли родители. Совпадает. У всех консультантов был опыт, который теоретически мог создать чувство отчуждения, привести к одиночеству.

Думаю о Финансисте и Пронзительной Хохотушке – о Робе и Тане. О том, как они вместе смеялись на кухне. Джанет говорила нам, что любовь не всегда помогает от одиночества, но некоторым помогает. Они были влюблены? Они до сих пор влюблены? Может быть, они ушли, когда увидели доклад, потому что забыли, каково быть одинокими. Больше не могли соотноситься с этим. Может быть, как сказано в материалах, одиночество их отталкивало и они стремились, пусть неосознанно, любой ценой избегать общения с одинокими людьми.

Но при чем тут я?

– Другие консультанты подходили по всем параметрам, включая этот, а вот ты не подходила. Ты набрала высший балл во всех других категориях, но не показала никаких признаков одиночества. Я думаю, Тору и Джанет предположили, что с таким бэкграундом ты будешь заинтересована в успехе проекта независимо от обстоятельств… Но они не поняли (и я не понимал), как это повлияет на ИИ. Я должен был догадаться раньше. Но мы делали Вики как лекарство от одиночества, – продолжает Крис; он уже размахивает руками и говорит все быстрее. – А она стремилась лучше понять одиночество. С другими консультантами было легче найти источник, поэтому она быстро разобралась и пошла дальше. Но с тобой… с тобой было непонятно.

– Что? – потрясенно спрашиваю я.

Комната слишком белая; слова вылетают слишком быстро. Все это, от начала до конца, напрочь лишено смысла.

– Ну просто… – Крис запинается. – Я хотел рассказать тебе позже, но… Ли, мы поняли, ну, что ты одинока. Просто Система Распределения не смогла отследить твой случай. Она фиксировала более очевидные эпизоды, случаи, где легко найти первопричину. Но дискуссия, из-за которой одиночество стерли, как раз и возникла из-за того, что оно у всех проявляется по-разному. Его трудно заметить. Так что Вики не понимала, почему ты одинока, – она просто знала, что это так, и продолжала копать…

Крис внезапно замолкает. Мне трудно все это понять. Я не могу быть одинокой. У меня нет для этого причин. Кроме того, я же прочитала об этом все. Разве я не поняла бы?

Но, может, поэтому, когда я разговариваю с людьми, мне кажется, что я под водой, а они на поверхности?

В коридоре эхом отдаются шаги. Крис кладет руки на кровать и наклоняется ближе, понижает голос. У меня ноет челюсть.

– Эй, – говорит он тихонько.

Слезы текут у меня по щеке. Пытаюсь запомнить его голос, его тон. Впитать до нутра.

– Прости. Джанет и Тору правы, я всегда слишком много болтаю. Мы потом все обсудим. Все будет хорошо. Честное слово.

В палату вбегает Вероника, в руках у нее огромный пластиковый стакан с фиолетовым логотипом больницы. Крис вскакивает со стула и отступает, а она наклоняется, подносит мне стакан, пригибает соломинку, чтобы я могла пить.

Хочу сказать Крису, чтобы он не уходил, спросить, почему наняли его, – может, он тоже одинок? – но трубочка прилипает к губам. Глядя, как я с ней борюсь, Вероника снова разражается рыданиями, и Крис отступает к двери. Не знаю, когда увижу его снова, – может, это единственный раз, когда он присутствует в моей жизни физически. Я так сильно хочу, чтобы он остался, но теперь он не видит мои данные и узнать ему неоткуда. Он видит только тело, сломанное и хрупкое, и идет к двери, и ускользает из виду.