Открываю «Знакомства» и скроллю, пока не нахожу того, кто готов встретиться со мной немедленно. Сегодня вечером. Они хотят данных? Будут им данные. Хотят впечатлений? Будут им впечатления. Делай что делаешь? Без проблем. Смотрите.

Я встречаюсь с Джоном в «Любовниках сего дня» – небольшой бар втиснулся в угол Нижнего Ист-Сайда неподалеку от береговой линии.

Джон высокий, на нем черные джинсы и черный свитшот – несуразно модный лук. Его, похоже, не интересует ни как прошел мой день, ни чудесная погода, и это бодрит, потому что я тоже могу не притворяться. Но он задает мне абстрактные вопросы про воду, чем ставит меня в тупик.

– Ну просто я смотрел в Сети картины, где нарисован дрейф на воде, – объясняет он, отпивая из стакана.

Он жмурится, очевидно смакуя. Интересно, это должно выглядеть соблазнительно или ему просто все равно, что я думаю. Тоже делаю глоток и чувствую, как по пищеводу стекает цветочный вкус.

– Короче, на этих картинах, ну, на большинстве, дрейф – это что-то чудесное, желанное.

Киваю, глядя на конденсат, выступающий на наших стаканах в летней жаре. Цветочные лепестки дрейфуют в светло-оранжевой жидкости. Один прилипает к нижнему отверстию моей соломинки, так что мне приходится втягивать изо всех сил.

– Но мне кажется, так дрейфовать тоже может быть мучительно, да? Типа, когда нет никакого направления, никуда. Или если застрять под водой. Короче, просто вот думал о этом и хотел просить – ты, случайно, не думала о воде?

Со мной такое было – такой вот дрейф. Я дрейфую прямо сейчас: зависла между желанием сделать все хорошо и сомнениями, получится ли. Он смотрит на меня – прямые брови, ровные губы, – и зрительный контакт интенсивнее, чем я ожидала. Говорю, что вода наводит меня на мысль о том, как некоторые люди любят стук дождя по крыше машины, и он кивает, словно я сказала что-то глубокомысленное.

Один стакан, другой. Он протягивает мне вейп, и я затягиваюсь. Что-то клубничное. Возвращаю вейп и понимаю, что мне нравится челюсть этого человека. Его рука на моей ноге, и я не скидываю ее, потому что Вики должна знать, что происходит в голове, когда тело флиртует. Она, вероятно, уже обрабатывает то, как я воспринимаю мужские пальцы на своем бедре. Кажется незначительным, но отзывается эхом по всему телу.

Джон оживляется, говорит быстрее. Рассказывает, что недавно читал: биографию Эйнштейна. Оказывается, Эйнштейн верил, что в жизни все можно разобрать на части, всему придать смысл. Джон перефразирует его, изображая кавычки пальцами – называя это «детерминистским подходом». Но в конце концов на смертном одре Эйнштейн понял, что это не так. Не все можно объяснить. На самом деле, почти ничего объяснить нельзя.

– Самое красивое и глубокое переживание, которое может испытать человек, – это чувство невыразимого, – говорит Джон.

Наверное, он дословно цитирует Эйнштейна: я помню, что уже где-то видела эти слова. Как бы то ни было, идея застревает у меня в голове. Тайна как неизбежное, потенциально желанное. Особенно в мире, где я знаю, сколько времени провела в фазе быстрого сна, каких питательных веществ не хватает моему организму и – с точностью до минуты – когда начнется менструация.

Наши стаканы пусты. Пара позади смеется, а две женщины посередине зальчика качаются взад-вперед под музыку, как пальмовые листья на ветру.

– Видишь ли, – Джон склоняется ко мне, – большинство событий случайны.

Он целует меня бумажными губами. Теплый, влажный язык. И отстраняется.

– Как мы, – выдыхает он мне в ухо, встает и уходит.

* * *

Делай что делаешь, говорит Тору, и я придумываю способы делать больше, больше, больше, все время еще больше. Если мужчина в желтой рубашке оторвется от телефона и мы встретимся взглядами, я отвечу на объявление на форуме «Нужна помощь» в «Доме». Мужчина поднимает взгляд, и мы на мгновение встречаемся глазами, после чего я открываю «Дом» и первое, что вижу, – приглашение на съемку брюнеток в возрасте от двадцати четырех до двадцати девяти лет.

«Ну нет», – думаю я. Но это слабое возражение в сравнении с громкой решимостью, пульсирующей во мне.

Тем же вечером я стою бок о бок с двумя другими девушками в квартире в Ист-Виллидж с протекающим потолком, и нас – полностью одетых, руки по швам – фотографирует мужчина с седеющими волосами и круглым животом. У него старая камера, из тех коллекционных вещей, что продают за безумные деньги на онлайн-аукционах. Фотографии сохраняют кусочек реальности, который становится ложным, едва запечатлен. Мои ноги как пружины, готовые бежать, если разум позволит, но я остаюсь, и стою, и смотрю прямо перед собой.

Мужчина заканчивает съемку, достает пленку и разворачивает ее на полу, а потом включает музыку и просит нас танцевать. Топтать фотографии. Я не знаю, как реагировать, но девушка рядом со мной медленно прохаживается вперед и назад, и мы присоединяемся.

Мужчина не наблюдает – он тоже танцует. И пока мы все размахиваем руками и ногами, я чувствую прилив гордости за то, что запечатлеваю этот странный человеческий опыт для Вики. За то, что, пусть под ребрами звенят тревожные колокольцы, я все еще здесь. Все еще делаю свою работу.

Только когда мужчина кидает нам по сто долларов на «Кошельки» и мы трое стремительно рассеиваемся в лунном свете, до меня доходит, что остальных привели сюда не часы, а что-то другое. Деньги? Желание что-то почувствовать? Я бегу домой, надеясь, что Вики поймет, как отчаяние движет людьми. Хорошо, что я пошла, говорю я себе, закрывая за собой дверь и трижды проверяя, что она заперта.

Больше, больше, больше, все время еще больше.

На следующий день я в лофте где-то в Вест-Виллидж, потому что два велосипеда проехали на красный. Женщина с красивой густой фиолетовой подводкой и в пиджаке протягивает мне косяк, и я вдыхаю. Дым царапает грудь изнутри, я крепко сжимаю губы, но кашель вырывается наружу, даже не кашель, хуже – бульканье.

Время на исходе.

Хорошее – враг великого.

Решения принимать легче, когда я позволяю миру решать за меня.

Спускаясь по лестнице, я падаю и скольжу вниз на попе. Встаю, оглядываюсь – никого, но я хотела бы с кем-нибудь разделить эту неловкость. Смотрю на часы и шепчу: «Ты это записала?»

Появляется Крис, и мне так ужасно хочется рассказать ему обо всем – просто поговорить с тем, кто поймет, – что я стараюсь забыть про несостоявшийся обед. Рассказываю Крису о том, каково быть под кайфом, как я думала, что потерять контроль будет приятно, а оказалось, что это парализует. Как будто все тело резиновое.

«Тебе казалось, что все замедлилось или ускорилось?» – спрашивает он.

«И то и другое, – говорю я. – Ни то ни другое», – поправляю себя.

Если поезд метро придет быстрее, чем через две минуты, придется принять приглашение Никиты и пойти на день рождения ее подруги. Жду и смотрю на часы и, когда поезд приходит через три минуты вместо двух, вздыхаю с облегчением. Может быть, я наконец смогу вернуться домой. Посмотреть, чем занята Вероника, посидеть немножко на диване и с него поизучать следующие впечатления.

Еду на метро в аптаун, и меня осеняет, что, если пойду домой, просто зря потрачу время, которое могла бы провести, наслаждаясь жизнью. И я играю в одну игру, в другую, и еще в одну, пока очередная игра не велит мне пойти в новый клуб с кем-то из «Дома».

Несколько часов спустя, в большом сыром складском помещении с мигающими серебристыми огнями я танцую с незнакомкой с черными волосами, заплетенными в косу, и ее парнем с плоским, обветренным лицом. Его руки на моих бедрах, потом ее руки, она целует меня, а потом он. Я думаю только о разнице между ее мягкими губами и его шершавыми.

В приступах паники наблюдаю, как разворачиваются события. Сижу у них дома на странном оранжевом диване, а мой рассудок снова и снова требует уйти, вернуться домой, вернуться в квартиру, вызвать машину, уйти. Но я глажу их кошек, и мое тело заходит в их спальню, отдается сильным, мягким, скользким и неожиданным ощущениям, которые возникают коротко и громко, а затем превращаются в глубочайшую пустоту, когда я очухиваюсь и прохожу пятьдесят кварталов до дома.

В кофейне я встречаю писательницу, и она приглашает меня в караоке с ее друзьями. «Когда?» – спрашиваю я. «Сейчас», – говорит она. И, раз уж я насчитала пять веснушек на ее бицепсе, надо идти. Так что мы идем в корейский квартал и пробираемся сквозь толпы вышедших на бизнес-ланч в ветхое кирпичное здание, поднимаемся на четыре этажа и следуем за мужчиной, тоже по имени Ли, в подсобку, где ждут трое других писателей. Мы пьем пиво из пластиковых стаканчиков и несколько часов поем дуэты. К третьему раунду у меня болит голова, в животе полно пены, и я думаю, насколько проще было бы все это посмотреть в Сети. Но тогда я пропустила бы, как одна женщина чуть не падает, другая слишком громко хихикает, и эти их взгляды, когда они называют себя писательницами – одна стыдливо, словно это бремя, другая с апломбом, как будто это дар.

Вики не была бы здесь со мной, не пыталась бы все это понять. Что чувствуешь, когда одна писательница садится на шпагат, как глупо и грустно наблюдать такое вживую, в сумрачном баре посреди дня.

«Разве это не здорово? Разве не весело?» – застенчиво спрашивают они. Может, они боятся идти домой и снова творить, особенно в мире, где никто не читает. Где слова в избытке и уже приняли столько форм, что стали бесформенными.

Смотрю, как они смеются, улыбаются и поют, и понимаю, что они здесь только ради того, чтобы напиться до потери сознания, и пусть время утекает. С каких пор все просто хотят убивать время? Залпом выпиваю еще одно пиво, комната движется рывками, и, когда снова приходит моя очередь петь, они смеются над тем, как серьезно я повторяю в микрофон слова с экрана.

Больше. Больше. Больше. Все время еще больше.

«У тебя безграничный потенциал. Ты могла бы стать великой», – говорил Маша. Потенциал часто тратится впустую.

Я проколола нос, потому что в один день встретила трех пуделей по пути домой. Просто возникла такая мысль, а потом они появились – разные пудели с разными хозяевами, и все за двадцать минут прогулки. Иногда мир просто крутится определенным образом.

Женщина с сальными волосами и лицом в мелких шрамах от акне рассмеялась, проталкивая иглу. Правда смеялась. Высокий гулкий звук, никогда его не забуду. Пришла Вероника и сняла все это на видео для «Дома». Я знала, что она захочет быть хорошей подругой, которая поддержит в трудный момент, – например, когда огромная, длинная игла прокалывает хрящ насквозь. К тому же контент был хороший. Мы отправили фотки Крошкам, и те сказали, что мне идут маленькие колечки. Сказали, что это очень про меня, что бы это ни значило.

Время на исходе.

Секунды утекают в прошлое. Теперь, когда других компаний не осталось, все либо получится, либо нет, и мы выясним это очень скоро. Я играю в игру, сколько хватает сил, я никогда не была настолько взвинчена. Никто не сможет сказать, что я плохо старалась. Я хочу быть человеком, за которым стоит наблюдать.

* * *

Приходит сообщение – я знала, что рано или поздно оно придет, ждала его и боялась. Дж. приглашает меня в тот же бар, пишет, что будет ждать.

Я долго, пристально вглядываюсь в зеркало на двери. Оно советует мне наряды, проецирует на меня что-то черное в пол, предлагает цилиндр, а потом ломается.

Разглядываю свои брови. Свои глаза, серые, совсем обычные. Глаза – это зеркало души, но я ничего в них не вижу. Кажется, я все делаю неправильно. Но, может, это значит, что я наконец-то что-то делаю правильно?

Играю в игру, хотя на этот раз знаю, чего хочу. Если Вероника оставила контейнер с едой в холодильнике, я пойду.

Честно? Вероника всегда оставляет что-нибудь тухнуть в холодильнике. Так что, возможно, я жульничаю. Или, может быть, просто впервые за долгое время прислушиваюсь к себе. Но что это говорит обо мне, если в один-единственный момент ясности мне хочется сделать что-то плохое? Возможно ли, что мои инстинкты, моя интуиция, мое сердце устроены неправильно?

Открываю холодильник, вижу там четыре жутких контейнера и поспешно захлопываю дверцу. Может быть, хорошо – не всегда то, чему нас учат. Может быть, плохое не всегда так уж плохо. Может быть, добро и зло аморфны. Что плохого хотеть провести час с тем, кто заставляет атомы в комнате врезаться друг в друга? Хотеть прикоснуться к тому, от кого у меня искрят кончики пальцев?

Я не знаю, что надеть. Вероника встречается с друзьями, поэтому я трижды переодеваюсь и вынимаю из шкафа пару блестящих остроносых туфель – те, что купила и ни разу не надевала, – только чтобы сегодня почувствовать себя не собой. Смелой, и дерзкой, и какой там еще меня считают Крошки, хотя едва меня знают. А может, они и правда меня знают, а вот я с собой незнакома.

Но сейчас некогда разбираться. Я наношу слой бальзама на губы, чмокаю, как Вероника, потом клац-клац-клацаю по ступенькам и выхожу в черно-синюю ночь.

Позже, когда мы лежим вместе, я думаю: наши тела подходят друг другу. Когда я лежу щекой у него на груди, а он медленно водит рукой сверху вниз, очерчивая контур меня, когда наши ноги сплетены, я чувствую, что я там, где должна быть.

Мне нравится трогать волосы у него на груди, они такие кудрявые, упрямые, но мягкие. Мне нравится, как дрожат его веки, когда он отдыхает, и как он пахнет чем-то сладковатым. Нравится, как он смеется, таким глубоким смехом, когда я меньше всего этого ожидаю. А когда я спросила, чего он хочет, что мне сделать, – соблазнительным голосом, как видела в Сети, – он сказал, чтобы я его поцеловала.

Мне нравится, как он играет с моими волосами, наматывая их на палец, и как покусывает мою шею. Нравятся наши бесцельные разговоры, которые длятся часами. Он говорит, что со мной он может открыться, как ни с кем другим. Есть во мне что-то особенное, чего он не может точно назвать, и он не хочет все испортить. Люди хотят чувствовать себя особенными.

Я зарываюсь в простыни и зарываюсь в него. Он обнимает меня и прижимает к себе, ближе, ближе, пока я не перестаю различать, где заканчивается моя кожа и начинается его. Все исчезает: работа, часы, потребность быть больше себя, вся вообще срочность. Я могла бы провести вечность, зарывшись в него.

А потом бряцает пряжка ремня, щелкает дверной замок, и вдруг сразу возвращаются уязвимость, голод и холод, даже когда я плотно заматываюсь в простыню. Бессонница. Невозможность двигаться и клаустрофобия оттого, что я внутри своего тела.

Собираюсь с силами, открываю «Дом» и смотрю на их совместные фотографии, разглядываю, как она улыбается, думаю, насколько хорошо она его знает, чувствует ли, когда он сам не свой или отстранен. Или, может, он уже делал это с другими, и вовсе я не особенная. Подступают слезы, и мне стыдно, что расстраивает меня именно мысль о том, что я заменима. А потом я грущу и думаю о том, что же такое случилось, отчего он превратился в лжеца. Что мальчик, веривший миру, почему-то обернулся мужчиной, который видит только его острые углы. Что с человеком, который становится мне дорог, некогда – может, давным-давно – что-то произошло, и поэтому он настолько изменился.

Я смотрю на пять или шесть доступных фотографий, потом перехожу в ее профайл и там вижу больше, потом в профайл ее сестры, потом в профайл тети, у которой есть их фото на каком-то пляже, с банальной подписью вроде «Жизнь – это булочка для хот-дога, добавь начинки», и наконец меня уже так тошнит от себя, что я даже плакать не могу.

Крис присылает мне потешку про «тук-тук». Его чувство времени безупречно. Мне плохо, но я смеюсь.

* * *

Однажды утром я так изнываю без тоста с арахисовым маслом и шоколадным сиропом, что решаю: хватит канителиться. Не позволю больше «Картам» вести меня в «Кулинарию», просто закажу что хочу.

Когда доставляют заказ, я сажусь за шаткий стол и открываю файлы Криса об одиночестве, чтобы перечитать их за едой. Интересно было бы увидеть одиночество. Я бы хотела рассмотреть его лицом к лицу, лучше понять, но, наверное, в этом-то все и дело. Одиночество трудно понять, трудно отследить. Оно возникает и исчезает таинственным образом.

Я разворачиваю тост и кусаю, ожидая, что меня захватит восторг, но это совсем не то, что я представляла. Хлеб сухой. Шоколадный сироп растекся по коробке. Грустный маленький тостик. Когда я сижу одна в квартире, все иначе, чем в дайнере, где фоном звенят столовые приборы, где русская женщина подходит ко мне и смотрит озабоченно.

Откладываю тост и читаю заметки об одиночестве. А потом начинаю собственный поиск, просто чтобы проверить. И так успокоительно вернуться в порталы, архивы и сети.

Слово не всплывает, но люди говорят о похожих вещах. Тянутся друг к другу, по крайней мере пытаются: «Тут кто-нибудь есть? Кто-нибудь меня понимает? Пожалуйста, пришлите мне картинку с луной».