Крис перенес наш обед. «Можем на следующей неделе? – пишет он. – Сейчас все так заняты, график-то жесткий».

Я не осознавала, как сильно ждала нашей встречи. Исключительно ради дела, конечно. Пишу ему, что все в порядке, я все понимаю, у меня тоже сегодня полно дел – хотя не знаю каких.

«А какой у нас график?» Начинаю печатать, но не успеваю закончить: Крис присылает новую песню. Специально меняет тему? Не знаю, что именно мне полагается знать. И о чем можно спрашивать. Похоже, все ходят вокруг меня на цыпочках.

Мы переписываемся о песне, о концепции власти Фуко, гортензиях, искусственном вкусе грейпфрута и почему людей притягивает саспенс. Где-то по ходу он спрашивает, как у меня дела, и мне хочется рассказать, как я отправила письмо незнакомцу, но внезапно кажется, что все это мелко.

Поэтому я признаюсь, что как будто застряла. Он советует делать все как обычно. Рутина помогает нам чувствовать себя уверенно в стрессовых ситуациях, говорит он.

ли [23:10]

в этом и проблема

с моей рутиной…

скажем так, Вики ничего не узнает о том, что значит быть живым

крис [23:11]

лол, ли

а то, что ты делаешь каждый день, за жизнь

не считается?

рутина или нет

или ты что-то скрываешь…

ты зомби!

или вампир???

ли [23:11]

лол, не важно

я плохо объясняю

Изучаю трещину над окном, похожую на дельту реки, и думаю, что́ хочу сказать. Как объяснить, что все неправильно?

Я привыкла к давлению. Ожиданиям. Вызовам. В лаборатории, если кто-то сомневался во мне или я в себе сомневалась, я просто упиралась и работала усерднее. Это всегда срабатывало, но теперь я не знаю, что делать. Как работать усерднее, чтобы стать живее? Я делаю все возможное и стараюсь познавать разное. Повторяю все, что описано в данных исследования, но все равно кажется, что мне чего-то не хватает.

крис [23:12]

да я шучу шучу!

в каком смысле «застряла»?

застрять можно по-разному

ли [23:13]

ну просто моя обычная жизнь не особо

ну, этого недостаточно, чтобы помочь Вики

крис [23:12]

хм

тогда может забить на рутину?

так тоже норм, знаешь

все, что ты хочешь делать, все норм

ли [23:13]

может, лол

не знаю

крис [23:13]

давно ты делала то, что тебя пугает?

Мы с Крисом переписываемся, обсуждаем все, что может меня напугать, придумываем всякое, глаза уже слипаются, сон подступает по чуть-чуть, а потом наваливается сразу весь.

* * *

На следующий день я проверяю список страхов, который мы составили: пауки, высота, смерть и горячий куриный суп с лапшой. Они кажутся знакомыми, и до меня доходит, что все это на самом деле страхи других людей, о которых я читала онлайн. Сердце не бьется быстрее, когда я думаю о пауках, заползающих мне в нос, а когда открываю окно и высовываю голову наружу, не чувствую ничего, хотя квартира на пятом этаже над клочком затхлой земли между зданиями. Я снова сажусь за стол, чтобы подумать.

Около полудня Вероника выходит из своей комнаты и берется делать сэндвич, швыряет хлеб на тарелку, кидает сверху кусок индейки, роняет нож на пол.

– Тебе сделать?

– Нет, спасибо, – говорю я, потягивая третий за день кофе.

Вероника доделывает сэндвич и садится напротив меня за шаткий белый стол.

– Над чем работаешь? – спрашивает она, откусывая огромный кусок. Падает ломтик помидора.

– Ну, тут разное.

– Разное? – повторяет она с полным ртом.

Встает и открывает холодильник, шарахнув дверью о стену. Возвращается к столу с огромной банкой майонеза и вываливает здоровенные комья поверх индейки. У меня сводит желудок.

– Какое разное? – спрашивает она, кладет сверху кусок хлеба и прижимает, так что сбоку вылезает сопля белой мерзости.

Я отодвигаю стул подальше.

– Пытаюсь понять, что меня пугает.

– О, это хороший вопрос. Ваш босс опять попросил для тимбилдинга?

– Типа того.

– И чего ты боишься? Я вот боюсь сломать ноготь, порвать ахиллово сухожилие на скейте и умереть в одиночестве.

Как она так легко перечисляет свои страхи, а я сижу в прострации, не в силах понять про свои? Вероника откусывает еще кусок сэндвича, и пятно майонеза расползается по ее щеке; я встаю так резко, что стул громко скрежещет по полу.

– Что? Что такое?

– У тебя на лице эта… эта гадость, – говорю я, изо всех сил стараясь не смотреть.

– Майонез? – говорит она, расплываясь в нечестивой ухмылке и даже не пытается его стереть. – Ли, ты боишься майонеза?

– Нет. Это было бы дико.

Вероника откусывает еще раз и нарочно размазывает белую кляксу по щеке. Я отступаю в коридор:

– Я, пожалуй, поработаю у себя в комнате.

– Охренеть, это потрясающе. Ты боишься майонеза!

– Не боюсь, просто меня от него тошнит.

Она шурует ложкой в банке и вычерпывает здоровенный ком кремовой слизи.

– Вероника, что ты делаешь? Засунь его назад. Этой хренью можно подавиться насмерть.

Она медленно идет ко мне, улыбаясь, с майонезными щеками, и держит перед собой ложку с гигантским шевелящимся комом. Я пячусь по коридору.

– Ли, ты вроде говорила, что для работы тебе нужно встретиться со своим страхом? Слабо такое съесть?

Шмат майонеза подрагивает от ее смеха, а мне трудно дышать от одной мысли, что он застрянет у меня в носу, во рту, удушит меня. Я отступаю, пока не упираюсь в угол. Вероника еле сдерживает хохот, ее грудь и мерзкий ком колышутся вверх и вниз, из стороны в сторону. А моя грудная клетка сжимается и, кажется, проваливается вовнутрь. Вот так ощущается страх? Я хватаю себя за запястье, закрываю глаза и открываю рот.

Терпкая, кремовая, воздушная, взбитая слизь. Душит меня. Я выплевываю ее, забрызгивая все кругом. Пытаюсь оттереть пальцами язык, стряхиваю мерзость на пол и стены. Открываю глаза и вижу, что у Вероники заляпано все лицо.

Мгновение мы смотрим друг на друга, а потом хохочем так, что мне приходится бежать в туалет, чтобы не описаться.

* * *

Внутри квадратной студии симпатичный мужчина в легинсах из спандекса возится с наушниками. Я рассматриваю других, не глядя никому в глаза. Поиск сообщает, что это место гарантированно заставит вас почувствовать себя живым, и вот я здесь, надеясь отсидеться в углу.

Мужчина в спандексе надевает наушники и принимается болтать о своей аквариумной рыбке, и о том, как она научила его терпению, и что нам всем следует быть терпеливыми, как его рыбка Джастин. Он раздает нам красные ленты, приберегая более толстые зеленые и черные для постоянных участников. Велит головам, дрейфующим на экране, достать ленты и объясняет нам, как читать фитнес-борд. Говорит он быстро, затем нажимает на выключатель, убирая свет и прибавляя громкость музыки.

– Понедельник день тяжелый, – кричит он, приседая. – Вы пришли – уже герои!

Все следуют его примеру, садятся на корточки, и я тоже. Если бы все было так просто, думаю я. Пришел – и уже герой.

– Раз, два, раз, два, – кричит он, ускоряясь.

Розовая молния освещает комнату. Мы двигаемся, и двигаемся, и двигаемся.

– Ты не должен никому, ты не должен ничего, – пыхтит он в микрофон. – Ты не должен никому, кроме самого себя!

Музыка грохочет. Предплечья горят, мы закручиваем ленты восьмерками над головой. На фитнес-борде я перехожу от фрустрации к состоянию трупа, а затем к тому, что он называет зоной адреналина.

– Держись там, Ли, держись, детка! В этой зоне! – подбадривает он.

Мы прыгаем. Скользим. Кружимся. Вращаемся. Кожа моя рыдает. Пот сочится сквозь эпидермис, дерму и гиподерму.

– Зачем ты здесь?

Он говорит в микрофон, и слова влетают прямо в уши. Хочется ему ответить, что каждый день спрашиваю себя о том же.

– Только ты знаешь, сколько отдаешь! – кричит он.

Мне кажется, я отдаю все, что могу. Но я машу лентой из стороны в сторону одной рукой, а потом другой, не позволяя ей опуститься, хотя мышцы в огне, и понимаю, что могу дать больше. Всегда могу дать больше. Чтобы доказать себе. Чтобы помочь Вики. Чтобы проект состоялся.

Когда мы меняем позиции, я поднимаю голову и удивляюсь, глядя на себя в зеркале. Я ли это? Румяная, прилизанная мышка? Мы не можем увидеть мир, не видя фрагментов себя.

Инструктор велит, чтобы в последних сериях выпадов и поворотов мы подключили голос. Требует выпустить весь стресс, ярость и печаль наружу. Интересно, не выпустит ли кто-нибудь из этих людей еще и одиночество? Может, женщина, скачущая рядом, ходит на занятия, чтобы не быть одной.

На счет «три», говорит он. Раз. Мигают розовые огни. Два. От грохота все немеет. Три. Из меня вырывается звук, и я его не узнаю. Он сливается с ревом людей вокруг. Мы открываем рты, и мир распадается.