Стараюсь жить как обычно, по совету Криса. Работаю из дома, а когда приходит офисный день, иду в офис. Но в туалете, когда я спускаю воду и выхожу из кабинки, сталкиваюсь с Кошачьим Глазом – она стоит, скрестив руки на груди. Темные волосы мерцают в желтом свете; зеленые глаза переливаются, пульсируя чем-то неопределимым. Она не произносит ни слова.
Мою руки и медленно вытираю их, выжидаю, тяну время. Наши взгляды встречаются в отражении, я не понимаю, злится она, тревожится, завидует или просто устала. Наконец у меня кончается терпение.
– Слушай, я не выбирала.
– Знаю.
– Ладно.
– Ладно.
Мы смотрим друг на друга в зеркало как будто ужасно долгие часы, и ни одна не думает уходить.
– Не волнуйся за другие данные, – нарушает тишину она. – Про ресерч по категориям. Это на нас. А ты занимайся своим делом.
– Ладно, – говорю я, но на самом деле хочу спросить: «Как?»
– Сейчас ты не можешь просто изучать чужой опыт, – говорит она. – Если Вики нужно понять, как работает мозг, тебе надо что-то испытывать самой. Понимаешь, да?
– Да.
Хочу рассказать, что последние несколько дней именно это и пыталась делать, но меня как будто заморозили. Я привыкла наблюдать, а не быть объектом наблюдения. Хочу признаться, что впервые за долгое время я не знаю, что делаю. Что пробую разные вещи, о которых читала, например добавляю корицу в кофе, но волнуюсь, что этого недостаточно.
– Ты нормально? – спрашивает Кошачий Глаз, все еще пристально глядя на меня.
Киваю.
– Не волнуйся, – говорит она. – Все будет хорошо. Все получится. Если кто-то и может сделать так, чтобы все сработало, то это ты.
Снова киваю и заставляю себя улыбнуться, но от ее ободрений подкатывает тошнота.
Отворачиваюсь и снова сую руки под сушилку, хотя они уже сухие, и держу их там, пока за Кошачьим Глазом не закрывается дверь.
Интересный вечер не начинается с салата, сообщают мои изыскания, поэтому я пишу Крошкам, не хочет ли кто-нибудь сходить в новую сушарню в даунтауне. И хотя я даже не люблю суши, все же Кошачий Глаз права. Надо делать больше, больше пробовать, больше видеть.
Барабаню ногой под столом и пялюсь в телефон в ожидании. Первые несколько ответов – отговорки: много работы, буду на тренировке, на свидании, устала. Но Вероника согласна. И во мне разливается что-то вроде благодарности. Мы договариваемся встретиться в восемь вечера, я прихожу на пять минут раньше, потому что раньше – это вовремя, но Вероника уже там, пьет в баре, удобно устроившись с видом завсегдатая и флиртуя.
– Ли! – Она машет мне и знакомит с коллегой.
Женщину, чье имя я не могу запомнить, загостил парень, с которым она встречалась три месяца. На каждом слове кажется, что она вот-вот заплачет, но в конце каждого предложения она смеется. Странная каша из эмоций, и они явно видны на ее лице.
Мы сидим на зеленом диване в глубине зала, и я прошу Веронику помочь мне выбрать роллы, в которых поменьше рыбы. Она кивает и говорит, конечно, но еще советует «пожить настоящей жизнью». Мне становится не по себе. Неужели все так очевидно?
Когда приносят роллы, которые она мне заказала, на них сверху дрожат мелкие оранжевые икринки, и они скользят на языке. Склизкие, мерзкие.
Осиливаю только четыре кусочка, а все остальное съедает коллега Вероники. Маленькая оранжевая икринка прилипла к ее губе, и поэтому я не могу сосредоточиться на том, что она говорит. Она жмет на экран на столе и заказывает еще две порции роллов и напитки, и снова бубнит, что парень, с которым она встречалась, не любил суши, а любил только греческую еду. В ее глазах стоят слезы, готовые залить все ее плоское лицо. Розовая помада очерчивает почти несуществующие губы.
– Я так устала от хумуса, – говорит она, и рот у нее полон риса и водорослей. Наконец она вытирает губы салфеткой, и дрожащая оранжевая икринка исчезает. – Вечно этот чертов хумус. И как жить?
– Да ужас! – сочувствует Вероника, явно искренне.
Я киваю, приканчиваю свой коктейль и разгребаю лед соломинкой, чтобы собрать последние капли.
– Он никогда не ел со мной суши, – страдает женщина, – а я люблю суши.
– Без него тебе будет лучше, – говорит Вероника.
Ее подруга кивает и запихивает в себя ролл с толстенным слоем васаби. По щекам ее текут слезы, и я не понимаю, это от горчицы или расставания.
Снова приносят выпивку. От бокалов на столе остаются влажные круги. Я тянусь за своим бокалом, и тут на запястье вспыхивает сообщение, а я вспоминаю, что на мне часы. Смотрю на Веронику, на ее подругу, и жму кнопку, заказывая еще выпивки. Чем дольше я смогу пробыть с этими двумя, у которых, кажется, так много всего происходит в жизни, тем лучше.
Мимо проплывают огни, смазанные, как искры от петарды, и ветер швыряет волосы мне в глаза, когда мы мчимся в центр города, в тусклый, замызганный бар, где все движутся в полутьме, и я двигаюсь тоже, потерявшись в толпе, а потом Вероника обнимает меня, теплая и мягкая, прижимается к моей к щеке и мы скачем, выкрикивая слова песни, которую я не знаю, но там все время повторяется ЛЮБОВЬ и СЕКС, да-а-а-а, ЛЮБОВЬ и СЕКС, так что мы выкрикиваем слова друг другу в лицо, и я не знаю, куда ушла ее подруга, но музыка гремит в крови, внутри черепа, бум-бум-бум! и мы заказываем выпить, и я широко улыбаюсь танцующему силуэту, шире, чем при входе в офис, и текила на вкус не как текила, а как сахарная вода, и я тяну ее через маленькую черную соломинку, наблюдая за собой в ростовое зеркало в туалете.
Вот, значит, как я выгляжу, когда пью через соломинку? Тонкие сухие губы. Маленькая голова. Распущенные каштановые волосы. Втягиваю глоток и наблюдаю, как двигаются мои щеки, наклоняюсь так близко к зеркалу, что стукаюсь об него носом. Нос состоит из хряща и кости.
Но пить, глядя на себя в процессе, так странно. Отступаю на шаг и пытаюсь пить сексуально, как люди в «Доме», но тут врывается Вероника, и мы встречаемся взглядами в зеркале – я с выпяченным бедром, губы сложены уточкой вокруг соломинки. Вероника тычет в меня пальцем, всхлипывает и хохочет, на секунду прикрывает ладонью рот и потом кричит: «Ты что делаешь!»
И ее крик в таком маленьком пространстве звучит ужасно смешно, так что я тоже смеюсь, тычу пальцем в нее и тоже кричу: «Ты что делаешь!»
– Погоди, погоди. Попробуй, – говорю я. Опять поднимаю бокал и смотрю в зеркало. – Пей.
Она поднимает свой и мелодично произносит:
– Пей.
– Пей, – говорим мы хором. А потом кричим: – Пей! Пей! Пей!
Такое простое и глупое слово, что мы все повторяем его и повторяем. Сойдем же вниз и смешаем их язык, тогда они перестанут понимать друг друга[5]. Мы смотрим на себя в зеркало и пьем, пока в бокалах не останется ничего, кроме льда и воздуха, и повторяем это слово, пока оно не перестает звучать как слово, потому что это та-а-а-ак смешно.
Мы решаем оторваться по полной и поэтому повторяем незнакомцам «пей», пока кто-то из них не угощает нас, и мы тянем через соломинку – нет, мы делаем «пей», – и музыка проникает под кожу, и бар становится тусклее и замызганнее, а потом люди, звуки и тени перемешиваются и сливаются воедино.
А потом я опять смотрю на оранжевые икринки совершенной формы, идеально круглые и слипшиеся, только теперь они смешаны с моей рвотой на белой плитке ванной. Я потрясенно показываю их Веронике:
– Мне нужно стать как они.
Она энергично чистит зубы где-то надо мной, слишком рьяно, что-то бормочет, я не слышу.
– Мне нужно стать как эти ребята, – говорю я и ложусь щекой на плитку рядом с икринками. – У них внутри столько жизни.
Когда утром срабатывает будильник, мне кажется, что он внутри головы и лупит прямо по мозгам. На кухонном столе стакан воды, две таблетки от похмелья и записка: «Пей:)»
Смотрю на часы, но ничего не изменилось.
Сижу на зеленом диване, кожа ноет, колени пульсируют. Я открываю «Дом» с телефона, лайкаю несколько постов, откладываю телефон и открываю «Дом» с часов. Дженни в Коста-Рике позирует с игуанами. Хосе получил повышение в какой-то консалтинговой фирме. Клэр выложила фотографии, на которых она кидает одеяло кому-то на голову.
Выгоняю себя прогуляться до дайнера, позавтракать и разогнать кровь. Мне больше не нужны «Карты» – теперь ноги сами несут меня по знакомым улицам; по дороге я думаю, как же редко взрослым выпадает возможность поорать во все горло, как мы вчера. Свобода – кричать в баре вместе со всеми.
Думаю о том, как удивительно красиво было в этом упадническом баре, как неон высвечивал наши лица. Деревянные полы в щербинах, отвратительные, полные историй, вырезанных на досках. Вспоминаю, как зеркало кривилось и как я искривлялась в нем. Даже смеюсь вслух на ходу, вспомнив, как глупо выглядели мы с Вероникой перед этим зеркалом: уставились друг на дружку и тянули коктейли через соломинки.
Таблетки подействовали, головная боль прошла, и, может, поэтому я чувствую странное удовлетворение. Облегчение. По меньшей мере, я на верном пути. Столько всего случилось за одну только ночь, и даже если я не знаю, что обо всем этом думать, как минимум я смогла стать глазами Вики. Она видела, как я проживаю разные виды жизненного опыта:
а) есть суши на ужин;
б) смотреть, как кто-то плачет, и не понимать почему;
в) танцевать пьяной;
г) выпивать пьяной;
д) вырубиться на полу в туалете;
е) страдать от похмелья.
Я так задумалась, что чуть не прошла дайнер. Решетки на окнах опущены, так что я его совсем не узнаю. Подхожу ближе, заглядываю в щель: стулья сложены друг на друга в высокую стопку в углу. Повернутые на бок столы лежат на полу. Никакой суеты. Ни резинового запаха пережаренного омлета, ни сладковатого аромата французских тостов.
Несколько минут я просто стою и смотрю.
Не может быть, что он закрылся.
Но маленькое объявление на двери подтверждает. Дергаю за ручку для верности и смотрю сквозь свое отражение туда, где раньше стояла дружелюбная русская женщина. Где она теперь? Старый кассовый аппарат по-прежнему на месте, ящик выдвинут. Кто-нибудь когда-нибудь еще назовет меня деточкой, как называла она? Вспомнит, что я люблю на завтрак, как помнила она?
Отстраняюсь от окна, стираю жирный овал, оставшийся от моего лба, и отступаю, не желая отвернуться от ветхого фасада. Столько дней я сидела на одном и том же месте, смотрела на тот же самый экран, ходила в один и тот же дайнер. Привычка – это смерть осознанности.
Можно ли любить место? И чтобы оно отвечало тебе любовью? Недавно я наткнулась на пост с рассуждением о том, что с Нью-Йорком все состоят в абьюзивных отношениях. Он делает людям больно, но никто не хочет отсюда уезжать.
Можно ли переживать за незнакомцев? И чтобы они переживали за тебя в ответ? Я ухожу, сбитая с толку захватившей меня печалью. Переходя улицу, в последний раз оглядываюсь и поднимаю руку – помахать на прощание.
Дома, в тумане разочарования, роюсь в переднем кармане рюкзака, ищу бальзам для губ. Надеюсь, что густой слой на губах снова поможет мне собраться. Палец натыкается на какой-то мягкий угол, и я замираю, вытаскиваю руку из кармана и сижу несколько минут, а в ушах пульсирует кровь. Снова сую руку внутрь и осторожно достаю визитную карточку.
Верчу ее и разглядываю обе стороны. Тонкая, но прочная. Маленькая, но волшебная; буквально можно коснуться его имени. Я так и не написала ему. Сколько времени прошло? Неделя, три? Кладу карточку на стол и хожу кругами.
Вероника говорила связаться с ним. Говорила, что никто никогда не бывает любезным просто так, но что это вообще значит? Всего лишь письмо, говорю я себе.
К тому же я бы такого никогда не сделала.
Именно поэтому – как исследователь – я должна написать. Будет новый опыт для Вики, как вчерашний выход.
Но писать совершенно незнакомому человеку ужасно. Да и что написать?
И потом, наверняка он даже не ответит.
Меня разрывают сомнения, и я решаю: если температура выше семидесяти пяти градусов[6], я напишу. Вот так просто. И не стану себя отговаривать. И больше не буду об этом думать.
Открываю «Погоду» и вижу семьдесят шесть градусов. Не давая себе задуматься, пишу короткую записочку. Жму «отправить», уношу экран в свою комнату, плотно закрываю дверь и возвращаюсь на кухню. Потом иду назад и проверяю, правда ли письмо отправилось. Читаю его раз, другой, третий, потом сую экран под подушку, чтобы не видеть. Снова надеваю кроссовки и затягиваю шнурки – на этот раз слишком туго.
Выхожу и иду, иду, пока не оказываюсь в парке, о котором даже не знала, и кружу по дорожке, изо всех сил стараясь огибать двух маленьких девочек в розово-фиолетовых шлемах, которые, похоже, соревнуются, кто из них проедет на самокате ближе ко мне и не врежется. Ступни пульсируют, так что я наклоняюсь ослабить шнурки.
Мигают часы, и я тут же впадаю в панику: вдруг это ответил мужчина с визиткой? Но это всего лишь мотивирующий бабл: Вызываем шагомер? Ведь кое-кто сегодня прибавил шагу! Так держать, Ли!
После нескольких кругов по парку в густом влажном воздухе я иду домой. Проверяю почту, делаю ресерч для категории «Развлечения» – проходит, кажется, не меньше получаса, но, когда я снова проверяю почту и смотрю на часы, оказывается, что всего восемь минут. Странное это чувство – ожидание; как будто все мое представление о времени полностью распалось.
Ночью, уже лежа в постели, получаю сообщение от Никиты. Короткое, простое, несколько ссылок на йога-ретриты для поисков своего внутреннего «я». Тед тоже прислал письмо с приглашениями на разные вечеринки по всему городу. Я помечаю их как непрочитанные. Я понимаю, все пытаются помочь, но только напоминают мне, насколько им важно, чтобы новая стратегия сработала.
Я измотана из-за похмелья, закрытия дайнера, количества пройденных шагов и письма незнакомцу. Пусть даже он не ответил, я все равно чувствую, что чуточку продвинулась. Интересно, Вики распознала мою внутреннюю борьбу перед отправкой письма? Заметила, сколько тревоги оно вызвало и сколько чистой энергии, ускользающей и дерзкой, выработалось в организме после того, как я рискнула? Будет ли все это преобразовано в код? Поможет ли найти то, что мы сами не можем измерить?
Я только что проверяла почту на телефоне, но проверяю снова в часах. Нет новых сообщений. Это даже хорошо. Вики должна узнать больше и об этом странном ощущении, смеси цемента и сахара. О необъяснимом периоде ожидания и неведения: случится или нет?
Целиком накрываюсь простыней, потом сбрасываю ее. Задираю ногу и смотрю, как далеко могу вытянуть ее над головой. Разве можно закрыться без предупреждения? Или были какие-то знаки, а я их пропустила?
Как кусок бумаги может быть таким тяжелым? Как отправка электронного письма может оказаться настолько драматичным событием? Может, я идиотка, что написала, но ведь каждый бывает идиотом время от времени?
Пытаюсь осмыслить этот день. Позволить вот этому чувству – что я идиотка, но мне с этим о’кей – проникнуть под кожу, а оттуда и дальше, в черный, невесомый, якобы неприметный объект, который едва ощутимо прижимается к венам на запястье.