Я потягиваю кофе на кухне и считаю пузырьки на стенке чашки. По экрану проносятся уведомления из «Дома»: Марио играет на гитаре; Жозефина создала новую серию арт-объектов, вдохновленную овощами; Джейн вышла замуж. «Дом» только просыпается. Помимо воли гадаю, чувствует ли кто-то из них одиночество, не осознавая этого и не умея объяснить. Переживает ли осознанную изоляцию, описанную в докладе.

Пью кофе за шатким кухонным столом, ожидая указаний. Я только что приняла судьбоносное решение, но ничего не изменилось. Квартира выглядит так же, я выгляжу так же, кофе на вкус такой же.

Наконец на экране возникает сообщение от Криса. Он не спрашивает о событиях последних трех суток, не спрашивает про секретные материалы или про доклад об одиночестве, не интересуется, почему я вчера так долго была офлайн. Он спрашивает про снег.

«Разве не волшебно, – пишет он, – как снег покрывает город миллионом стеклянных осколков? Как магической пылью? Кокаином? Сахарной пудрой? Капельками застывшей слюны?» За окном летят наискось снежинки, ударяясь в стекло. Как я их раньше не замечала?

Мы беседуем, и ком в животе постепенно рассасывается. В Программе меня бы допросили. Куда исчезла. Почему не послушалась. Не оправдала ожиданий. Но Крис дает мне выдохнуть. А потом назначает новую категорию: «Тело». Каково это – находиться внутри тела? Как влияют друг на друга тело и разум?

крис [10:12]

а, еще кое-что

ли [10:12]

конечно, что

крис [10:13]

нужно поменять стратегию

мы посмотрели на данные

и некоторые работают лучше

ли [10:13]

а, ладно, отлично

какие?

крис [10:13]

нужно больше включенных наблюдений

например

как ты вчера собрала

очень пригодились

Я смотрю, что добавила вчера. Фото дайнера, меню, женщины, которая сидела напротив и уронила тарелку. К этому наспех записанные подробности:

09:59 Русская женщина, работает в дайнере. Всегда торопится. Прихрамывает, но еле заметно. Рукава закатаны до локтей. Всех зовет «деточка». Иногда кивает в такт музыке. Смех внезапный, взрывной. Но в основном хмурится. Говорит с людьми о случайных вещах: облаках, сиропе, налогах. Искренне улыбается. Дает людям советы: «Думать – это хорошо, но делать – лучше».

крис [10:13]

мы уже скормили Вики тонны общих сведений

из других систем

так что тебе надо собирать специфичную инфу

как руководство для ИИ

на что обращать внимание

понимаешь?

ли [10:14]

ок

больше включенных наблюдений

крис [10:14]

да, супер

«Хорошо», – думаю я. Видим закономерности, следуем им. И теперь определилось направление. Выходит, тот розовый был прав, добавляя наблюдения из реального мира. Откуда он узнал, как надо?

Глядя на свои записи из дайнера, я понимаю, что тоже могу так. Могу опираться на опыт из комнаты наблюдения. Могу расти как исследователь: учиться, адаптироваться. И раз Правительство в деле, то, когда мы добьемся успеха, смогу работать где захочу.

Преисполненная решимости, ныряю в портал. Начну с того, что умею лучше всего, а потом снова рискну выйти наружу. Поднимаю экран и смотрю стримы фитнес-инструкторов. Захожу на виртуальную конференцию, где ученые показывают изображения клеток кожи, разбираю слои: дерма, эпидермис и гиподерма. Кожа такая странная и такая всесильная, удерживает вместе все части человека.

Я погружаюсь в исследования, теряюсь в фактах, идеях, мнениях о теле. Хотя в голове пока что неразбериха и я все еще волнуюсь, верное ли решение приняла, в самой глубокой моей глубине что-то говорит, что я наконец-то делаю то, что должна, наконец-то поступаю правильно.

* * *

В интернете тысячи людей выкладывают видео, на которых плачут. Брови сведены. Губы изогнуты. Глаза так зажмурены, что почти исчезли. Эти странные видео мелькают в ленте в огромных количествах, и любой может нажать на паузу, перемотать и посмотреть снова.

На моем экране лицо маленькой веснушчатой девочки-подростка с опухшими веками наливается красным, и тут поверх нее всплывает сообщение. Никита приглашает меня на вечеринку? На чье-то новоселье?

Сообщение зависает на миг и исчезает. Наверняка это Джанет ее подбила, после того как ошеломила нас докладом. Я еще не видела остальных и не знаю, что они думают, как отреагировали. Так странно месяцами работать в одном проекте и только теперь узнать, зачем он нужен.

Благодарю Никиту за приглашение и отвечаю, что не смогу прийти. Я в ударе и чувствую, что данные в категории «Тело» мне удались лучше всего. Подросток на экране все плачет, потом исчезает, начинается другое видео – кто-то лезет по лестнице, танцует на крыше, спускается обратно.

Никита на всякий случай отправляет адрес, и я из любопытства жму на ссылку. Это новый высотный дом в даунтауне, спроектированный в целях укрепления комьюнити. «Роскошь», – сообщает сайт, это слово выскакивает, распадается на пузырьки и загружается снова. Листаю видео – старые мраморные лестницы, новый высокоскоростной лифт, динамический бассейн с водной акустической системой и ежедневные мероприятия для поддержания дружбы, – и мне приходит в голову, что, возможно, стоит сходить.

Что там говорил Крис – нам нужно больше данных от включенного наблюдения, но у нас нет системы, которая помогла бы мне их получить, а значит, мне придется организовать такое исследование самостоятельно. И тут такая возможность.

Листаю фото здания, и, глядя на панорамы с крыши, решаю сходить ради Вики. Буду делать заметки о том, каково это – быть физически в одном пространстве с другими людьми и что люди тогда делают, как себя ведут.

* * *

Лифт глянцево-черный, и, поднимаясь на одиннадцатый этаж, я рассматриваю в отражении свой силуэт и заправляю за ухо прядь безжизненно-каштановых волос. Вероники не было дома, поэтому я оделась как обычно, наугад вытащив вещи из комода, и теперь думаю, не стоило ли одеться получше. Изучая тело, я выяснила, что люди одеваются так или эдак и поступают так или эдак, чтобы выделиться. Но в то же время некоторые хотят выделиться, чтобы вписаться. Очень запутанно.

Дзинь. Лифт высаживает меня напротив приоткрытой двери в квартиру 9D. Мнусь снаружи несколько секунд, раздумывая, войти или сначала нажать овальную кнопку звонка. Пока я колеблюсь, кто-то открывает дверь и чуть не врезается в меня. Извиняясь, мы меняемся местами.

Войдя, сразу начинаю делать заметки в телефоне. В квартире много углов. Группа людей стоит на кухне у разномастных подносов с едой. Другие тесно сидят на диване или рядом на полу и молча глядят в большой экран. Внезапно на экране появляется вопрос: «Ты любишь спорт?» Я наблюдаю, как внезапно завязывается разговор. Громкий, какофоничный, несогласованный.

Из ниоткуда возникает бледная женщина в платье в цветочек и представляется хозяйкой. Говорит, что очень рада меня видеть, что слышала обо мне много хорошего. Я сразу забываю ее имя, и она не спрашивает мое. Так же внезапно, как появилась, она ускользает в калейдоскопе лиц, красок и запахов. Я забиваюсь в угол, чтобы без помех продолжать наблюдение.

Разговор иссякает. Люди, которым больше нечего сказать о спорте, терпеливо ждут, сидя или подпирая стену. Я оглядываюсь в поисках Никиты, Криса или Теда. Финансиста. Пронзительной Хохотушки. Долговязого. Хоть кого-нибудь знакомого. Квартира затихает, и тогда всплывает новая подсказка: Какой последний сон ты помнишь?

Снова гомон. Оглушающий, ревущий, ликующий, пугающий. На кухне стоит зеленая бутылка шампанского с золотой этикеткой. Бутылка высотой с двухлетнего ребенка, и гости наклоняют ее, отчаянно пытаясь налить шампанского в высокие бокалы.

– А, эта нелепая вещь? – говорит хозяйка в шуршащем платье. – Босс подарил его Майку после завершения крупной сделки.

Записываю в программе данных для Вики:

Женщина ростом 5 футов 4 дюйма с бледно-каштановыми волосами, в струящемся платье расхаживает по маленькой комнате и приветствует всех объятиями, даже незнакомых. Часто всплескивает руками, но грациозно. Любит хвастаться своими вещами. Касается своего партнера, когда он рядом, показывая, что он принадлежит ей.

Партнер – мужчина ростом 5 футов 9 дюймов с прямой линией губ. Весь вечер он стоит, скрестив руки, рядом с двумя другими мужчинами. Когда его партнерша подходит и касается его груди, предплечья, локтя, он не отстраняется, но и не отвечает ей тем же.

– Тебе весело? – спрашивает у меня над ухом мужской голос, напоминающий автомобильный клаксон.

Я вздрагиваю, роняю телефон и сильно ударяюсь рукой о стену, пытаясь его поймать. Пальцы на миг немеют – пястные кости, автоматически подсказывает мозг, цепляясь за известные данные. Поднимаю телефон и выпрямляюсь, подозрительно глядя на мужчину. Он сглатывает, тянет ворот зеленой рубашки и указывает на экран, где дрейфует новая подсказка: Тебе весело?

Я рассматриваю мужчину: редеющие волосы, щеки в красных пятнах.

– Да, – говорю я неуверенно.

И озираюсь в поисках чего-нибудь, чего угодно. Вслед за мной он смотрит на зеленую бутылку:

– Хочешь?

– Да, – повторяю я.

Почему он со мной разговаривает? Это не входило в план. Мужчина идет на кухню, сражается с бутылкой и приносит мне бокал. На поверхности лопаются пузырьки и брызгают мне в лицо. Мы с мужчиной смотрим друг на друга, не зная, что делать дальше.

– Хорошо придумали с этими роскошными квартирами, – говорит он. – Студии, но комьюнити.

– Ты здесь живешь?

– Да, в соседней квартире!

– Круто.

В вороте рубашки не видно ни волоска, только голая кожа. Я делаю заметку в телефоне. Надо ли Вики знать, как найти правильный момент, когда посоветовать человеку застегнуть рубашку. Или она станет такой подругой, которая не против, чтобы друзья носили что угодно?

– Да, убойный новый дизайн. Кастомный, для людей, которые живут одни, но все равно хотят домашних вайбов. Тут даже кино по вечерам!

– Вот здорово! – говорю я, отчаянно изыскивая в памяти подсказки, как реагировать на такого человека. В голове всплывает картинка из «Дома» – люди стукаются бокалами один о другой, «ура!», – и я стукаюсь с ним бокалом:

– Ура!

Я двинула бокалом слишком резко, и чуть-чуть шампанского выплескивается.

Мужчина смеется и делает глоток, я тоже делаю глоток, и мы смотрим на остальных, а они замолчали и смотрят на нас. Тут наконец-то я замечаю Никиту: она изящно опирается на балконные перила.

– Спасибо, – бормочу я и улыбаюсь, медленно отступая за диван поближе к балкону, к Никите. Достаточно близко, чтобы она меня видела, но достаточно далеко, чтобы продолжать работу и наблюдать за поведением людей в комнате.

Ночью я так измотана, что не могу спать. Помещения, где много людей, искрятся энергией, но и забирают ее, даже если я пришла только ради исследования.

Полевая работа сродни медитации – как будто теряешь сознание, а потом приходишь в себя с подробными данными. Не в смысле, что я правда теряю сознание, это, скорее, про ритм: я растворяюсь в задаче, не думая ни о чем другом. Во время работы я чувствую поток, синхронность, все словно движется одновременно. Все как будто гладкое. Наблюдай, оценивай, записывай, повторяй. И время течет прекрасно, широко, словно гравитацию отменили.

Но теперь я лежу в кровати, разглядываю следы кисти на стене, и информация возвращается в разных формах, витает вокруг меня. Вспышка: худощавая хозяйка в цветастом платье. Было ли у меня когда-нибудь такое платье? Шелковое? С маленькими цветочками?

Открываю комод – там та же одежда, что всегда, те же брюки, те же рубашки. Снова ложусь на кровать и смотрю в потолок.

Губы. Хозяйкины губы. В застывшей полуулыбке с оттенком красного. Губы Никиты тоже выделялись, сияли. А мои как бы смотрелись, если наложить чуть-чуть блеска? Добавить чуточку цвета?

Пузырики. И человек с залысинами. Его внезапно высокий голос, похожий на автомобильный гудок. Так же было мило с его стороны – принести мне выпить? Я, кажется, никогда в жизни не приносила никому выпить, даже стакан воды.

Засыпаю медленно, и в моих снах вращается коллаж из частей тела: согнутые руки, длинные ноги, рельефные мышцы спины под рубашкой.

Утром за дверью квартиры нахожу небольшой пакет. Проверяю имя раз, другой – очень странно, но это мне. Разворачиваю – внутри бальзам для губ, и я тут же вспоминаю, как заказала его в полусне-полуяви.

Наношу бальзам на губы так же, как это делала Вероника, как многие люди в роликах онлайн, и удивляюсь восковой корочке, и вдыхаю резкий синтетический фруктовый аромат.

* * *

Когда я в первый раз после доклада об одиночестве прихожу в офис, Тору и Джанет нигде не видно. Необычно тихо, и никто не упоминает ни доклад, ни собрание. Все работают, опустив головы. Впервые мне хочется услышать разговор на кухне. Тишина кажется неуместной, вязкой, и день тянется медленно.

Когда офис пустеет, я собираю вещи и вызываю лифт.

Двери почти закрылись, но между ними просовывается рука. Кошачий Глаз. Она заходит и смотрит на меня, пока двери снова закрываются. Я никогда не замечала, какая она низенькая, мне по плечо. Мы смотрим друг на друга, а лифт летит вниз так быстро, что у меня закладывает уши.

– И что думаешь? – спрашивает она.

Вопрос подозрительно неконкретный.

– О чем?

Я надеюсь, она спрашивает про доклад, потому что хочу узнать, что думают остальные, но я не ожидала, что это будет вот так, один на один, лицом к лицу. В Программе для этого существовали форумы для анонимного обсуждения.

Идем по коридору к выходу, где нам подмигивает камера безопасности. Я широко улыбаюсь, и Кошачий Глаз тоже, камера регистрирует, что мы довольны рабочим днем, и дверь открывается, выпуская нас.

– О докладе. О стертой эмоции. Обо всем, – говорит она, когда мы уже на улице и достаточно далеко от офиса.

Ей страшно произнести слово «одиночество»? Я перекатываю буквы в уме, каждый раз слово на вкус незнакомое, жженое.

– Все еще перевариваю, – говорю я.

Она знает, что я чуть не ушла? Может, она тоже чуть не ушла? Поворачиваюсь, и она шагает следом, подстраиваясь под меня.

– Да, и я.

Мы переходим улицу и вливаемся в поток людей, идущих в верхнюю часть Манхэттена. Я шагаю быстро, но она не отстает. Мне не терпится узнать, что она думает, кто она, откуда пришла, но я не знаю, с чего начать. Как спросить. Резко останавливаюсь и отхожу на край тротуара. Она тоже, и мы стоим, опираясь на гладкий мрамор здания, пропуская других, и ее зеленые глаза буравят меня.

– Так ты веришь в него? В одиночество? – спрашивает она вдруг, грубо, чтобы скрыть отчаяние, замешательство. Выплевывает это слово, и оно повисает в воздухе.

Я смотрю вверх, на устремленную в небо мраморную стену, тенью нависающую над нами. Трудно сказать, верю ли я в то, что не вполне понимаю. Не то чтобы я готова это признать. Я пыталась вытеснить доклад из головы и сосредоточиться на том, что могу контролировать: на изысканиях. Но каждый раз, закрывая глаза, все равно вижу странные голубые точки, материалы от Криса, лицо Маши, который так резко меня одернул.

– Алло? Кто-нибудь дома? – спрашивает Кошачий Глаз, не отрывая от меня взгляда.

– Ой, прости, да.

– Что «да»?

– Я верю в доклад. В данные. Я все проверила, они достоверные.

– Я не про данные спрашиваю. А про саму концепцию. Но если не хочешь об этом говорить, все нормально. Мне кажется, ты вообще не хочешь ни о чем говорить. Как будто считаешь себя лучше нас или типа того.

– Что? Нет, не считаю, – удивленно отвечаю я.

Может, и считаю, но не хотела никого обидеть или чтобы другие это поняли.

Несколько мгновений мы молчим. Вспоминаю, как Синди и Грег говорили, что, если ты умная, другим людям от этого может быть неудобно. «Люди просто боятся тебя, вот и все. Старайся не выставлять людей дураками. Постарайся не использовать такие сложные слова. Пожалуйста, хоть раз попробуй вписаться».

Но я старалась. В Программе одобряли предельную сосредоточенность и целеустремленность. Так что я вела себя так же и здесь. Думала, что другие воспримут это как знак уважения к ним, к проекту. Однако теперь мне приходит в голову, что у остальных, вероятно, были другие Программы, и, может, есть другие способы работать, неизвестные мне.

– Слушай, не важно. Я просто рада, что они рассказали нам, что происходит, – вздыхает Кошачий Глаз. – Я знала, что они что-то скрывают, но не могла понять, что именно. И точно не ожидала обнаружить новый эмоциональный концепт.

– Да, и я, – говорю я, радуясь, что она сменила тему.

– Судя по тому, что я читала, Вики может стать идеальным решением для проблемы одиночества. По крайней мере, исходя из того, что я смогла собрать.

– Да, это правда.

– Ты раньше о нем слышала? – спрашивает она, глядя на меня очень пристально, будто изучает мои поры.

– Об одиночестве? – спрашиваю я, доказывая, что тоже могу произнести это слово.

Она кивает.

– Да, но только раз. Между делом, – признаюсь я, и мне тут же становится чуточку легче.

– Правда? Где?

– Упоминалось в архивном исследовании, давно, но это все, – говорю я.

Она кивает, подробностей не требует, и я понимаю, что она понимает. Иногда, когда зарываешься глубоко в порталы, находишь странные вещи. Может, я недооценивала остальных. Может, они тренированнее и опытнее, чем я думала. И тоже хотели бы оказаться не здесь. И мы все собрались тут не просто так.

– Какая дичь, – говорит Кошачий Глаз. – Но может, если Правительство в деле, то все серьезно.

– Да, именно, – говорю я и добавляю после паузы: – Тебя Крис просил добавить больше данных наблюдения?

– Да. Разумно. Наши материалы должны основываться на опыте, прорастать из реального мира, раз они уже скормили ей столько данных.

Мы стоим бок о бок, прислонившись к мрамору, и холод камня просачивается в нас. Интересно, о чем она думает, нравится ли ей здесь, в этом странном городе, по чему из прежней жизни она больше всего скучает.

– Слышала про Роба и Таню? – спрашивает она.

– Про кого?

Надо как-то научиться запоминать имена. Но столько всего творится, что самые очевидные вещи не задерживаются в голове.

– Роб. Таня. Они всё.

– В каком смысле?

– Всё. Ушли. Уволились. Свободны. Сказали Джанет и Тору, что не верят в это.

Я замираю. Она, видимо, про Финансиста и Пронзительную Хохотушку: в офисе я их сегодня не видела. Как же я упустила из виду их отсутствие? Почему я пропускаю столько важных мелочей? Стараюсь не показывать удивления, но уверена, что она заметила.

– Почему? – спрашиваю я и добавляю: – Их кем-то заменят?

– Без понятия, – говорит она, крутя серебряные кольца на пальцах, одно, другое. – Проект вроде важный. Так зачем уходить? Они знают то, чего не знаем мы?

И впрямь странно, нельзя не признать. Вспоминаю собственные сомнения. А Джанет ходила к этим двоим, говорила с ними, как со мной? Не знаю, рассказывать ли об этом Кошачьему Глазу, но не хочу признаваться, что сомневалась в проекте. Что почти решилась на необдуманный шаг. Какой исследователь так себя ведет?

– Может, они не поразмыслили как следует. – Мои слова звучат довольно жалко.

– Ха! – восклицает Кошачий Глаз, и проходящий мимо мужчина подскакивает от неожиданности.

Но она не смеется. Она настроена так серьезно, что я пугаюсь и восхищаюсь одновременно.

– Никто из нас толком не может поразмыслить. Особенно когда столько всего валится на голову. Но не важно. Не знаю, как ты, а я хочу, чтобы Вики заработала. Так что держи меня в курсе, если что-нибудь узнаешь, а я буду держать в курсе тебя.

Киваю. Она тоже пытается сделать карьеру? Чего она хочет? Она знает кого-то, кто одинок?

– До завтра, – говорит она и медленно отходит.

Мы смотрим друг на друга, пока она не отворачивается первой, вливаясь в поток людей, текущий в даунтаун.

* * *

На следующий день я из-за своего стола наблюдаю за лифтом, надеясь услышать высокий голос Пронзительной Хохотушки или увидеть широкоплечую фигуру уверенного Финансиста.

К десяти утра уже понятно, что они не придут. Их столы пустуют и создают зловещую дыру между мной и остальными – Кошачьим Глазом, Проволочной Оправой и Долговязым, который сидит на другом конце нашего ряда.

Две противоположные мысли вращаются вокруг друг друга. Дело плохо. Противно признавать, но с нашей текущей стратегией чем больше мозгов работает над задачей, тем лучше. Однако не могу не думать и о другом. Это хорошо. Потому что, когда Вики заработает, всем будет проще увидеть, что это моя заслуга.

Когда я встаю за вторым кофе, кошачьи глаза прожигают мне шею. Возвращаясь к столу, я отпиваю глоток и замечаю, что кружка, уловив мое настроение, стала чернее тучи. Когда наши взгляды встречаются, Кошачий Глаз поднимает брови: «Я же говорила».