Я со свинцовыми мышцами возвращаюсь в квартиру, а там Вероника на диване болтает с подругой. Вот только подруга сидит с прямой спиной, изящно скрестив ноги, и никакая это не подруга.

– Ли! – взвизгивает Вероника, оглядываясь на меня. – Ты не рассказывала, что у тебя такая классная шефиня! – И поворачивается обратно к Джанет: – Ли такая скрытная, знаете? Ну, в хорошем смысле.

Джанет тихонько смеется. Ее короткая каштановая стрижка не шелохнулась. Она раньше смеялась? Я думаю сбежать, но ноги не слушаются.

– Она замечательная, – соглашается Джанет, по обыкновению спокойно и сдержанно.

Что она здесь делает? Странно видеть ее не в офисе. Она такая строгая на этих облезлых подушках, на выцветшем зеленом диване.

– Может, вина? – предлагает Вероника, заполняя паузу. – Вот мне вино всегда поднимает настроение. Никогда не подводит. Ну, иногда я от него становлюсь слишком чувствительная, вроде того, но по-моему, это и не плохо. Я теперь стараюсь принимать и взлеты, и падения. Говорят, нужно сохранять баланс, но мне больше заходят крайности, а вам?

Она вскакивает с дивана и мчится на кухню:

– Ты бегала? Так, у меня есть красное. Но можно заказать белое или игристое, если хотите.

– Очень мило. – Джанет встает и разглаживает несуществующие складки на брюках. – Но боюсь, не смогу задержаться. Я просто была неподалеку и решила заскочить к Ли.

Вероника сердито смотрит на нас из кухни.

– Ладно, – говорит она, – но, может, как-нибудь соберемся? Я тоже приглашу друзей с работы. Устроим такую меганеформальную тусовку, да?

– Отличная мысль, – говорит Джанет, растягивая в улыбке губы.

Вероника, кажется, довольна. Джанет берет сумку с дивана.

– Проводишь меня? – спрашивает она.

Это не вполне вопрос, а я все еще не пришла в себя от шока, который испытала при виде ее в нашей квартире, поэтому послушно иду в коридор, вниз по лестнице и дальше на холод.

– Вы не просто оказались неподалеку, – наконец выдавливаю я, констатируя очевидное.

– Нет, не просто, – соглашается она, и ее честность раздражает.

Мы идем в никуда, шагая в ногу. Левой, правой, левой, правой. Мои кроссовки, ее туфли тихонько щелкают по тротуару. Суставы плохо гнутся, но я не отстаю. Пусть Джанет заговорит, пусть объяснит, зачем она здесь; но мы просто идем, окутанные тихими звуками города.

– Я ухожу, – вырывается у меня в нескольких кварталах от квартиры.

– Знаю, – негромко говорит она, глядя на тротуар.

– Да?

– Нам приходит уведомление, когда кто-то нарушает соглашение. – Тон у нее почти извиняющийся. – Когда ты попыталась связаться со своим преподавателем, соглашение запустило сигнал тревоги. Я подумала, что ты, наверное, хочешь вернуться к прежней жизни.

Да, я видела флажок рядом с именем Маши, но все равно отправила сообщение. Зачем? Могла бы подождать несколько часов, сесть на самолет и вернуться домой. Я обычно внимательнее отношусь к деталям. Веду себя умнее. Хотела ли я, чтобы кто-то узнал, что я ухожу? Нет, конечно нет. Просто ошибка. Просто выдался слишком длинный день. Длинные два месяца.

И в каком смысле «к прежней жизни»? Там и есть моя настоящая жизнь, а не это вот. Прошло время, но ничего же не изменилось. Я могу вернуться, и все будет как было.

Но, даже не додумав эту мысль, я знаю, что это неправда.

В молчании мы проходим квартал. Потом еще один. Джанет кажется намного выше, намного старше, когда мы шагаем рядом.

– Не будете убеждать меня остаться? – спрашиваю я, огорошенная.

– Нет-нет. Это бесполезно. Сдаешься – дело твое. Я просто пришла попрощаться.

Джанет тщательно подбирает слова, четко выговаривает. Чем медленнее она говорит, тем больше я раздражаюсь.

– Я не сдаюсь.

И никогда ничего не бросаю. Я не хотела быть здесь и все равно усердно работала. Она что, не видела мои данные?

– Верно, – говорит она, и я слышу, что на самом деле она не согласна.

– Я просто в это не верю, – пытаюсь объяснить я. – Маша говорил, что это не стоит внимания, и я…

Джанет резко останавливается. Вынимает из сумки телефон, что-то набирает, бросает его назад, и он с глухим стуком падает на дно. Джанет смотрит на меня, и я не могу прочитать, что там в ее ореховых глазах.

– Для нас было честью работать с тобой в одной команде, Ли. Желаем тебе всего наилучшего.

Она протягивает мне руку. Ладонь холодная, влажная. Подъезжает черная машина, Джанет открывает дверь и садится.

– И все? – кричу я ей вслед. – И это все?

– Никто не может решить за тебя, Ли. Никто не может приказать тебе думать так или иначе. – Она медлит секунду. – Если ты сама не позволишь.

Дверь закрывается, и машина уносится прочь. Габаритные огни становятся все меньше и меньше, превращаются в две светящиеся точки в темной зимней ночи.

* * *

Если я раньше и бывала в бешенстве, то никогда этого не осознавала. Чем-то похоже на удушье. Кровь горячая, несется по венам. Какая наглость. Явиться без предупреждения. Заявить, что я неудачница. Что я не могу думать самостоятельно. Так легко от меня отказаться – как будто я одноразовая!

В программе нас учили, что как ты делаешь одно, так же и все остальное. Очевидно, Джанет ничего обо мне не знает. Очевидно, не понимает, что я всегда выкладываюсь на сто десять процентов, но я не собираюсь торчать тут и вытаскивать ее из этой глупейшей дыры, куда она сама себя загнала.

Хожу вокруг квартала, а когда пальцы уже немеют от холода, возвращаюсь в квартиру, где Вероника открыла бутылку вина.

– Хочешь…

– Не сейчас, – говорю я, проходя мимо.

Не могу думать за себя, бормочу я. Не могу сама принимать решения. Слабачка. Да кем она себя возомнила, эта Джанет? В своей комнате хватаю экран, возвращаю материалы об одиночестве из мусорной корзины и читаю.

Я покажу этой Джанет. Я все обдумаю, тщательно рассмотрю со всех сторон, а потом все равно приму то же решение – и уйду.

Одиночество связано с биологической реакцией «бей или беги». Миллионы лет назад приматы выживали, собираясь группами для охоты и сбора пищи. Если по какой-то причине примат оказывался в изоляции, происходила физиологическая реакция: чтобы он понял, что он в опасности, что под угрозой его жизнь.

Одиночество – это очень осознанное чувство, что ты отделен от других. Одинокие люди не могут – или считают, что не могут, – установить значимые связи с другими.

Как правило, одиночество – настолько болезненный опыт, что люди даже подсознательно делают все возможное, чтобы его избежать. Они избегают тех, кто одинок или выказывает признаки одиночества.

Как только человек справляется с одиночеством, он часто забывает, как остро оно переживалось, и не понимает тех, кто его испытывает.

Одиночество переливается всеми цветами радуги. Оно меняется в зависимости от человека, который его испытывает.

Одиночество приводит к еще большему одиночеству. Люди, переживающие одиночество, становятся застенчивыми. В ужасе и смущении из-за этого чувства и от мысли, что с ними что-то не так, они разрывают связи с другими, лишь усугубляя свое состояние. Они не хотят показывать его другим, и это может привести к их полной изоляции от общества, по крайней мере на какое-то время.

Я читаю, и в материалах появляются расхождения. Теории начинают противоречить друг другу. Появляются вопросы, сомнения, разные точки зрения. Некоторые исследования доказывают, что люди могут испытывать целый спектр эмоций, поддающихся измерению и активирующих выработку определенных химических веществ, но одиночество, утверждается в этих исследованиях, – это нечто другое.

Одиночество – это ложное эмоциональное состояние. Это выдумка. Такое искажение в сознании невозможно отследить, и следует немедленно удалить его из «Эмоционального перечня», пока оно не навредило еще больше.

Что первично? Название или болезнь? Если мы обозначаем одиночество словом, а оно на самом деле сочетание уже известных нам эмоций – печали, гнева, стресса, – мы навязываем людям иллюзорное состояние, а потом они сами себя в нем убеждают. Поэтому мы предлагаем удалить одиночество из общества, чтобы спасти от него людей. Они смогут обратиться за помощью при тревоге, депрессии или другом известном и легко поддающемся лечению состоянии.

Смотрю видео. Сотни лучших ученых, исследователей и врачей собрались на конференцию, чтобы обсудить свои находки. Они утверждают, что название придает явлению силу и что, если допустить концепцию одиночества, люди с большей вероятностью будут думать, что одиноки, и от этого страдать.

Принято решение считать одиночество ложной концепцией. Это уловка разума, а не реальное состояние.

Следующие материалы созданы спустя десятилетия. Совсем недавние. Я читаю секретные исследования, отслеживающие появление у людей странного чувства. Подпольные научные и медицинские сообщества вместе собирают данные для доклада, делятся изысканиями. Тот самый доклад, который показывала нам Джанет.

Просматриваю все секретные материалы от начала до конца, дважды.

А потом закапываюсь в источники. Отслеживаю каждую статью, все видео, записи, и, к моему удивлению, все они, похоже, достоверны. Некоторые даже приводят меня обратно к Программе! Снова и снова просматриваю все, а потом в глазах режет, как будто песка насыпали, и они сами собой закрываются.

Внезапно я уже не в полутемной спальне. Я в ледяной лаборатории. Ничего не записываю и не провожу исследования. Не на своем месте, не сортирую данные. Я в комнате наблюдения, но на этот раз внутри, по ту сторону стекла.

Комната абсолютно, гнетуще пуста. Меня окружает безупречная белизна, чистота и бесконечность. Густая, белая, как молоко. Я знаю, что одна стена прозрачная с той стороны, но не знаю которая. Знаю, что Маша смотрит на меня. Чувствую, что он там, но не могу дотянуться. Открываю рот, чтобы его позвать, но звука нет. Пытаюсь кричать, но оглушительная тишина давит на барабанные перепонки, забивается в горло, и я луплю кулаками в стену, чтобы мне помогли, но никто не приходит меня спасти.

* * *

На следующее утро я плюхаюсь на бордовые подушки дайнера, а русская женщина опять попрекает меня, что я тощая. И идет на кухню за арахисовым маслом, тостом и мисочкой шоколада.

Мне нужен был воздух, движение. Нужно было где-то подумать, и ноги сами привели меня сюда, где шумно и густые запахи.

Женщина ставит тарелку на стол, показывает на мешки у меня под глазами, говорит, что я плохо выгляжу, уходит и возвращается с дымящимся кофейником, наливает кофе в кружку и ставит передо мной.

– За счет заведения. – Она подмигивает.

Выдавливаю улыбку, благодарю как можно более искренне, потому что никогда еще я не нуждалась так сильно в кофе, и делаю пометку узнать, что значит «за счет заведения». Потягивая кофе, наслаждаюсь волшебным вкусом обжаренного зерна. Потом не спеша намазываю арахисовое масло на тост, до самых краев. Аккуратно поливаю сверху шоколадным сиропом, рисуя идеальную спираль. Восхищаюсь своим творением, кусаю и жую, глядя в окно. Тусклое отражение жует и глядит на меня в ответ.

Она видит меня насквозь.

Знает, что я тяну время.

Знает, что нужно принять решение, а я просто сижу и смотрю, как я ем тост. Я глотаю и отвожу взгляд.

Штука в том, что я не могу выбросить из головы прогулку с Джанет. И данные, которые прислал Крис. И свой сон. Не могу избавиться от глубоко укорененного ощущения, что совершаю ошибку, и при этом не знаю, в чем ошибка: остаться или уйти.

Вся моя жизнь до этого Распределения была черно-белой. Каждое решение – простым. Что угодно, лишь бы подальше от убогой, посредственной жизни Синди и Грега, от их возмутительной манеры просто допускать события. Я хотела чего-то другого. У меня были цели и амбиции. Контроль. Предназначение.

Но в этом душном дайнере, в этом рассыпающемся городе все кажется далеким. Не могу вспомнить, это я хотела работать в Большой пятерке или просто все говорили, что я должна. Не могу вспомнить, хотела ли я заниматься каким-нибудь из наших проектов или просто Маша сказал, что это важно. Не знаю, что делать, во что верить.

Если сейчас уйду, устроюсь в компанию Большой пятерки и в конечном итоге возглавлю отдел, буду ли в глубине души потом гадать, что было бы, если бы я осталась и узнала, чем кончится проект «Вики»?

А вдруг одиночество и правда существует? Что, если Правительство действительно в деле и это крайне важно? Что, если другие консультанты без меня провалятся? Или хуже того – справятся?

Отпиваю еще кофе и ставлю кружку. Теперь девушка смотрит на меня из черной жидкости, идет рябью. Незнакомка. Узнаю ее, но почти не знаю. От себя не убежишь.

Если вернусь в квартиру, дособираю вещи и сяду на самолет, стану ли я тем человеком, который всегда сбегает, когда становится трудно? Но ведь человек, который никогда ни к чему не привязывается, ничем не лучше того, кто на все соглашается?

Разглядываю край кружки с налипшими крупинками кофе. Если бы в материалах, которые я штудировала ночью, нашлись ошибки или логические противоречия, было бы проще. Но нельзя отрицать, что источники доклада внушают доверие.

У меня все еще масса вопросов. Как работает одиночество? Зачем его удалили, как его удалили? Но даже если я пока не все понимаю, источники заслуживают внимания. И если в проекте участвует Правительство, это может быть очень важно.

– Еще кофе? – спрашивает русская, и я подскакиваю от неожиданности. Она наполняет мою кружку, не дожидаясь ответа. – Почему сегодня не ешь?

Мы обе смотрим на мой прекрасный тост. С одним откушенным кусочком.

– Ой, простите. Я задумалась, – пытаюсь объяснить я.

– Задумалась? – смеется она. – Люди столько времени понапрасну тратят на мысли. Волнуются о том о сем. Но знаешь что?

Она делает паузу, и я не понимаю, хочет ли она, чтобы я угадала ответ.

– Думать хорошо, но делать – еще лучше, – говорит она, взмахивая странным здоровенным кофейником.

Я опасаюсь, что кофе расплещется по всему дайнеру.

– Лучше делать? – неуверенно переспрашиваю я.

Не знаю, стоит ли посмотреть ей в глаза.

– Именно. Можно сидеть тут весь день и думать, но ничего не случится. Нужно пойти и что-то сделать. И тогда что? Ты сделаешь, ошибешься. Но ты хотя бы попыталась.

Она наклоняется и смотрит прямо на меня. В ее глубоко посаженных светло-карих глазах с припухшими подглазьями пляшут золотистые искорки.

– Ты только не бросай, ладно? Старайся. Я так и говорю своим сыновьям, но они меня не слушают. Ужас до чего ленивые, жуткие лентяи. Но может, ты другая. Надо рисковать, надо пробовать!

– Ладно, – говорю я и киваю.

Кажется, я поняла. Кажется, я знаю, что делать.

– Вот и славно. А теперь поешь, – командует она, придвигает ко мне тост и уходит к другому столу.

Я вгрызаюсь в тост и яростно печатаю на телефоне, добавляя в программу данных информацию об этой женщине и как она между делом взаимодействует со всеми. Если Вики заработает, ей нужно знать, как вести такие короткие пустые разговоры, на которых столько всего держится.