Когда нас на автобазу везли, я устроилась на заднем сиденье и даже в окно не смотрела. Сейчас за рулём город предстал во всей красе, если так можно было выразиться. Кругом копали котлованы, траншеи, и стояла самая разнообразная техника, которая этим занималась.

Первое впечатление — город готовится к длительной осаде. Или для чего ломали асфальт, долбя его отбойными молотками, превращая столицу в полигон боевых действий?

Только на выезде из города наткнулась на огромный плакат, в котором сообщалось, что в Минске в 1977 году началось масштабное строительство метро.

Удалось прикоснуться к истории и увидеть собственными глазами, как это всё начиналось.

Не впечатлило.

Вероятно, поэтому за пятьдесят лет и построили две ветки, на которых зависло всего 30 станций.

Даже к посту ГАИ, где нам должны были выделить пару автомобилей для сопровождения, значительную часть дороги проделали по грунтовке.

И саму трассу Минск — Гомель назвать асфальтированной язык не поворачивался. Создавалось впечатление, что минчане потому и ломали дороги, что им надоело ездить по такому асфальту, а прикрыли всё это грандиозным строительством.

Я припарковала автобус в конце колонны, которая упёрлась своим носом в круглое двухэтажное строение ГАИ, и открыла двери. Вдоль дороги имелся лесок, и мало ли кому нужно по нужде. Вести себя как Ольга Павловна и не пускать детей в туалет я не собиралась.

Да и душно было в автобусе. У меня через окошко ветерок проникал, а в салоне во время стоянки никому не позавидуешь.

Так как никто не шевельнулся, я выбралась на улицу. Увидела, что два мента с папками в руках о чём-то беседуют с водителями, вернулась в автобус и по громкой связи сообщила:

— Стоим неопределённое время. Мальчики налево, девочки направо.

Папа молдована с уклоном на французский, с которым мы ехали в поезде, первым выбрался из автобуса и окинул меня, как показалось, не глазами, а длинным крючковатым носом, причём очень настороженно, а затем, вместо того чтобы перейти дорогу (благо, она узкая) и углубиться в лесочек, почесал в начало колонны.

Пришло в голову, что собрался кляузу на меня составить, ведь практически он один знал наверняка, сколько мне лет, но в последний момент передумала. Ну, в самом деле, не последний же он идиот, чтобы сообщить об этом ментам и остаться ночевать в открытом поле. Как выяснилось опосля — идиот.

Но в тот момент я на него не смотрела. Метрах в пятидесяти прямо по курсу из кустов выбрались знакомые красные революционные шаровары и две длинные косички чёрного цвета.

— Садия! — воскликнула я, но она меня, разумеется, не расслышала, поэтому я выскочила на улицу и громко повторила: — Садия!

Одна из немногих, кого я была рада видеть.

Узбечка оглянулась и, разыскав меня глазами, радостно побежала навстречу.

— Ева! Как здорово, что ты тоже на Олимпиаду! Ты какой язык? Я французский.

И она выжидательно уставилась мне в глаза.

— Английский, — ответила я, и Садия тут же кинулась мне на шею.

— Спасибо, спасибо! — заверещала она. — Если бы ты тоже французский, у меня точно не было шансов. У тебя слишком хорошо всё получается. А так у меня есть надежда. Во всяком случае, очень верю в благоприятный случай, — и она заливисто рассмеялась.

— Уверена, — ответила я, — у тебя всё получится.

— А ты в каком автобусе едешь? — Садия зыркнула по сторонам. — Давай к нам, у нас есть пара мест. Из Узбекистана нас трое едет, но ты их не знаешь, они на слёт не ездили, я вас познакомлю.

— Я не могу, — разочаровала я подругу, — мне нужно быть в последнем автобусе. — Ну не объяснять же, что тогда больше тридцати участников будут сдавать тексты исключительно ГАИ. — Но, — добавила я, увидев, как у Садии вытягивается лицо, — там мы точно будем в одной комнате. Может, двухместные будут.

— Что двухместные? — переспросила она.

— Комнаты.

— Так мы ведь в школе будем жить, — удивлённо проговорила Садия. — Там площадка была, но на время олимпиады нам предоставили места. Ты не знала?

— В школе, — я фыркнула, — так нас человек по десять будут расселять?

— Наверное, — согласилась Садия.

— Не айс.

— Что? — переспросила узбечка.

— А, — отмахнулась я, — вспомнила. А почему тебя на прошлой олимпиаде не было?

Прикинула, что если бы в 76 году пересеклись, Садия узнала бы личико Бурундуковой на слёте.

— А ты и в прошлом году была? — удивилась Садия. — А я первый раз. И, наверное, снова из-за медали, хотя я лучше всех прошла отбор.

— Понятно, — сказала я и, увидев, что народ принялся рассасываться по автобусам, добавила: — О, кажется, открыли путь.

Садия оглянулась, кивнула, ещё раз меня обняла и, сказав: «Увидимся на месте», — побежала.

— Давай, — ответила я и помахала рукой, но узбечка больше не оглянулась.

Я подошла к своему «Икарусу» и, так как никто пока в него не сел, громко крикнула: «По матрёшкам!» — и первой забралась внутрь.

Могла и не кричать. Народ никуда не торопился, ориентируясь по стоящим впереди автобусам.

Я повернула ключ и улыбнулась, когда под ногами завибрировал пол — словно старое, забытое чувство из прошлого и будущего одновременно.

Последним к автобусу подтянулся папаша-молдаванин в сопровождении старшего лейтенанта, что меня явно озадачило. Он, не глядя на меня, проскользнул в салон, а старлей, поднявшись на две ступеньки, остановился. Вроде даже рот открыл, желая что-то спросить или представиться, но замер, упёрся в мои коленки и захлюпал глазками. Ну да, не острые, как у Синицыной. У Бурундуковой они были округлыми и сразу притягивали взгляд — сексуальные, соблазнительные. Ещё юбочка слегка задралась, обнажая бедра, и старший лейтенант едва не поплыл. Во всяком случае про возраст не спросил, хотя его, вероятнее всего, уже поставили в известность. Молодой, неопытный.

Встретился бы мне в первые дни попадания — наверняка атаковала бы его по всем правилам, вплоть до разорванных трусов. А потом оседлала молодое обнажённое тело, имея на себе из одежды только его фуражку и галстук. Вот стопроцентно уверена, что в таком образе в теле Бурундуковой я была бы неотразима.

Хорошо, что он не умел читать мысли, а то размяк бы прямо на ступеньках, забыв обо всём на свете, хотя он, вроде бы, и так позабыл, зачем пришёл.

Стоял молча, разглядывая ножки в том месте, где заканчивалась юбка. Небось и фантазировал вовсю.

Чтобы окончательно сбить с толку гаишника, я раскрыла права и подсунула их к его лицу, одновременно отбрасывая волосы в сторону, чтобы он, подняв голову, обратил внимание на серёжки — сразу на три, которые советская школьница никак не могла носить в одном ухе. Полный раздрай для его мозгов.

И пока старший лейтенант пытался сфокусировать взгляд на моих категориях, не зная, на что всё же лучше смотреть, чтобы глаз радовался, я развернула перед ним удостоверение Героя Советского Союза.

— Старший лейтенант Невзоров Александр Глебович, — представился он с явным опозданием.

Не то чтобы он был похож на ведущего телешоу, но сходство явно имелось. Я биографию Невзорова не знала, поэтому можно было предположить, что в свои ранние годы он промышлял на проезжей части с палочкой, хотя тому Невзорову, вроде в 77 году не больше двадцати, но это не точно.

— Герой Советского Союза Бурундуковая Ева Илларионовна, — в тон старлею ответила я и обворожительно улыбнулась.

И, как мне показалось, он только сейчас обратил внимание, что к сексуальным бёдрам и коленкам, от которых невозможно было отвести глаз, имелась шикарная грудь и кукольное личико в придачу.

Взгляд Невзорова вернулся к коленкам и бесцеремонно заскользил вверх, задержался на груди, прыгнул на шею (тоже своего рода достижение — длинная и красивая) и завис на трёх серёжках.

Точно, такого он не видел никогда, судя по смущённому лицу старлея.

— Простите, Александр, — я попыталась сделать улыбку ещё более обворожительной, демонстрируя зубки Бурундуковой, — вас что-то смущает или вы хотели мне сообщить о дальнейшем нашем маршруте?

Он ничего не ответил, внезапно сообразив, что перед ним не просто умопомрачительная гёрл, но и вдобавок супергерой. Вытянулся во фронт и приложил ладонь к правому виску, подбив локтем с десяток разноцветных флажков, которые принялись весело болтаться на верёвочках.

Ну вот, ещё брюки не скинул, а честь уже отдал.