Я полулежала, подложив под спину подушку и поджав ноги, чтобы бравый подполковник не видел, чем я занимаюсь.

Лицо товарища Козырева, всегда волевое и мужественное, было чернее тучи. Его красивые большие глаза метали молнии, а бицепсы и трицепсы двигались ходуном под форменной, плотно облегающей его тело, рубашкой.

Он в очередной раз ходил по коридору и выговаривал мне разные глупости, иногда останавливаясь у открытой двери и сдвигая в сторону Прасковью Дмитриевну, задавал очередной наболевший вопрос.

Мама Бурундуковой, едва Илья Спиридонович исчезал в коридоре, снова загораживала проход в комнату и, заламывая руки, тяжко произносила: «Ах» или «Ох», смотря по обстоятельствам. Иногда её руки совершали непроизвольный всплеск, и она, не открывая рта, что-то мычала. Губы тоже были не припухшими, а выглядели как две тоненькие полосочки бледно-розового оттенка. Понятное дело, Илья Спиридонович вместо того, чтобы исполнять свои мужские обязанности, вторую ночь шлялся незнамо где.

О! Знали бы они, что и приключениями прошлой ночи были обязаны исключительно мне, обоих бы скрутило. Какого цвета было бы лицо подполковника, даже представлять не решалась.

При этом лицо Прасковьи Дмитриевны выражало крайнюю степень изумления, а чёрные волосы, слегка пробитые сединой, торчали в разные стороны.

В фильмах так выглядят персонажи, которых шандарахнуло как минимум 380 вольт. На самом деле это враки, и такие прически героям подобных сюжетов делает команда стилистов или вообще парик изготавливают, чтобы развеселить зрителей.

Сами зрители, кстати говоря, тоже присутствовали в лице наших дружественных соседей: Марии Александровны и Фёдора Аркадьевича.

Мама Люси сидела в кресле. Одна рука у неё лежала на подлокотнике, периодически нервно вздрагивая, а второй она без конца поправляла свою пышную причёску. А ещё один раз в минуту Мария Александровна пыталась вскочить на ноги и бежать домой, чтобы проверить, что делает Люся: лежит ли в постели или тайком сбежала на свидание к лейтенанту Андрееву. Следует заметить, что влюблённость единственного чада в столь раннем возрасте взволновала обоих старших Слободкиных гораздо больше, чем тот факт, что дочка едва не заработала сотрясение мозга в очередной раз, отправившись на прогулку с неугомонной Евой. Слава Богу, обошлось, хотя нужно отдать должное Фёдору Аркадьевичу. Он молча, не перебивая, в отличие от Марии Александровны, выслушал Илью Спиридоновича, остановил спич подполковника и пожал мою мужественную руку, которая жёстко отомстила за Люсины слёзы.

Вот и теперь он стоял сбоку от кресла, в котором восседала мама Люси, и придерживал свою жёнушку, не давая ей подняться.

Как на старинных фоточках, которые я недавно рассматривала в альбоме. Жена сидит на стуле, а муж стоит рядом, и рука его покоится на плече любимой.

Нечто схожее с ещё одной фоточкой, найденной в альбоме.

Парень в форме пограничника в той же позе, только со служебной собакой и надписью: «Мы с Трезором на дозоре».

Поэтому я и сложила колени так, чтобы обе семейки не видели, как я давлюсь от смеха. Наверняка то, как я провела параллель, не оценили бы, и Мария Александровна стала бы моим врагом номер один.

— Ты сломала две руки, восемь пальцев и два носа, — продолжал грохотать Илья Спиридонович, в третий раз перечисляя мои подвиги. — О чём ты вообще думала, когда такое вытворяла? Вся больница в посёлке на ушах стояла. У них за последние пять лет переломов меньше случилось, чем за один вечер твоего пребывания!

Я стёрла с лица улыбку, сдвинула колени в сторону и возмущённым голосом ответила:

— Их, между прочим, было полтора десятка, хорошо выпивших, полностью потерявших контроль над ситуацией и стояли с дубинками. Если бы я не предприняла превентивных действий, они бы нас там забили до полусмерти. А так, можно считать, отделались лёгким испугом. А прибежавшие на шум менты не потрудились подобрать орудия преступления, изначально обвинив нас в преднамеренном нападении. Но вы ведь, Илья Спиридонович, сами сказали, что нашли дубинки, и на двух особо увесистых отыскались отпечатки пальцев как раз тех, у кого оказались сломанными руки. А учитывая их невменяемое состояние от переизбытка спиртного, что произошло на самом деле, напрашивается само собой. Принялись махать палками и зарядили друг другу. Ну и дружкам досталось. А потому что не нужно в пьяном угаре хвататься за посторонние предметы.

Мария Александровна попыталась в очередной раз подняться на ноги, но Фёдор Аркадьевич крепко сжал ей плечо и не дал этого сделать.

Прасковья Дмитриевна всплеснула руками и сказала: «Ах».

Илья Спиридонович замер на пороге комнаты и уставился мне в глаза. Помолчав не меньше двух секунд, он сказал:

— Допустим. А младшему сержанту зачем сломала нос и два пальца? Да ещё лицо его отмутузила так, что он на людях не сможет появиться недели две.

— Это я переволновалась, — непреклонно заявила я. — Если бы я не стала защищаться, сама бы с бланшем ходила, а моему личику носить синяки совершенно противопоказано. Это я настоятельно утверждаю. А он явно к этому стремился, и, учитывая горький опыт, приобретённый Люсей, я отпрыгнула в сторону. Он, учитывая его габариты, сделал сильный замах, и, когда его рука провалилась в пустоту, не удержался на ногах, в результате чего налетел лицом на стол и неудачно приземлился на пальцы. Не был бы таким толстым, всё могло бы обойтись, но, учитывая его непомерную страсть к жирной пище и отсутствие элементарной зарядки, — я пожала плечами, — и вообще, что я вам рассказываю. Всё в заявлении расписано очень красочно.

— Даже чересчур красочно! — Илья Спиридонович повысил голос. — Это хорошо, что Люсю ударили…

Слободкины, как по команде, повернули головы в сторону коридора, и Мария Александровна снова попыталась вскочить.

Повезло подполковнику, что Фёдор Аркадьевич удержал свою жену, так как в этот раз, мне показалось, она пыталась отправиться вовсе не домой.

— То есть, плохо, конечно, я не то имел в виду, но если бы Люсе ничего не сделали, представляешь, как бы это выглядело? Нападение на милиционеров в РОВД при исполнении.

Я на эти слова даже внимания не обратила. В первый раз что ли? Уже привыкать начала.

— Это ведь до генерала дойдёт. Хорошо, что двое сразу признались и свалили всё на младшего сержанта Овсянникова. А если бы промолчали?

— А зачем генералу рассказывать? — поинтересовалась я. — Всё ведь разрешилось чудесным образом. Я что, виновата, что они в себя поверили?

— Что значит «поверили»? — запыхтел по новой Илья Спиридонович. — Нужно было не сопротивляться и подписать все бумаги. Потом бы разобрались с ситуацией. Они бы вызвали родителей, я бы приехал и всё решил.

— Так, стоять! — рявкнула я. — Они всё валили на лейтенантов. А потом один звоночек в военную комендатуру — и сдали бы их. И даже если бы потом всё разрешилось, парни ни в чём не виноватые, в лучшем случае на Таймыр или на Диксон отправились. И это, повторюсь, в лучшем случае. Хана карьере, знаем, плавали.

В комнате наступила тишина, и четыре пары глаз уставились на меня.

Вероятно, поэтому голос Ильи Спиридоновича прозвучал одновременно торжественно и удивлённо:

— Что значит «знаем, плавали»?