Шведское судно приближается к хольку с неумолимостью штормовой волны, накатывающей на берег. Теперь я уже вполне отчетливо могу оценить размеры «пинка» — именно так охарактеризовал его Даниил, теперь нервно тискающий боек секиры… Нервничает! Так и я нервничаю, чего скрывать?

Кстати, со слов помора, именно на пинке начинал свой боевой путь Карстен Роде…

Вот только корабль царского корсара был поменьше, да и команда его была около трех-четырех десятков пиратов. Встреченное же нами судно лишь немного ниже холька по линии борта — однако оно длиннее, и на палубе торчит не менее полусотни вояк! Внутренне холодея, я быстро окинул взглядом мачты вражеского судна — но «корзины» для дозорного-юнги, иначе именуемой «воронье гнездо», не заметил. Что удивительно, вантами (веревочными корабельными лестницами) обустроена лишь дальняя от нас мачта на самом квартердеке; если не ошибаюсь, это бизань-мачта… Так вот на ней все же есть площадка для дозорного — но она целиком открыта и сейчас пустует.

Как и ванты… Запоздалый страх, что матросы на мачтах вражеского судна разглядят засевших за фальшбортом стрельцов и пушкарей, отпустил также быстро, как и накатил. Пронесло… Хотя у нас самих ванты заняты поморами — коих я решил поберечь от схватки, спрятав на самый верх. Задним числом, правда, пришла дельная мысль: вооружив поморов аркебузами, я получил бы преимущество в огневой мощи — ведь они стреляли бы сверху вниз!

Но с другой стороны — как матросам управляться с фитильными пищалями на веревочных лестницах, да без страховки? Ежели только на реях засесть (поперечном мачте брусе, удерживающим полотнище паруса), да спиной к мачте — чтобы не сбросило отдачей вниз…

Но у нас хотя бы есть реи простых прямоугольных парусов. На пинке же все паруса косые — и брусы рей скошены под углом… А в общем-то, мне просто повезло, что на мачтах пирата не оказалось дозорных! Очень крупно повезло… В следующей же раз не повезет — так что нужно все хорошенько продумать, и продумать заранее.

Правда, прятать стрельцов на квартердеке еще сложнее, чем пушкарей за фальшбортом палубы… Но чтобы ратников Гюргия не разглядели с борта вражеского корабля, мы с Даниилом стоим на квартердеке плечом к плечу — закрывая пищальников живой стеной. Благо, что у цейхмейстера нашего плечи — косая сажень!

Он и в одиночку закрыл бы собой всю стрелецкую дюжину…

— Страшно тебе, Данила?

Помор машинально огладил круглую защитную пластину на груди, украшенную рельефным изображением львиной морды с пушкой во рту– ее называют «аламом». После чего голова артиллеристов совершенно спокойно ответил:

— Еще как.

— Вот и мне страшно…

Быстро оглянувшись назад, я нашел взглядом буер Ильи. Ватажный голова стал капитаном вспомогательного судна — настояв, чтобы вятчане целиком сформировали его команду. И в этом был свой резон — именно отряд «матросов»-поморов, назначенных в мое «войско», был самой малой его частью. В то время как ушкуйники-вятчане — самой многочисленной… И потому я согласился. Ведь такое решение разом подняло боеспособность абордажной команды «Ошкуя» — именно так незамысловато назвали его вятчане.

Не иначе как в память о былой славе речных разбойников из Хлынова!

Так вот, «Ошкуй» держится вслед за нами на расстоянии, не превышающем выстрел мушкета. Именно этот порядок мы обговорили заранее, еще перед выходом в море… Если не разыгрываем погони, условным сигналом который был бы холостой выстрел тюфяка — то второй корабль держится за кормой «Ельца» на небольшой дистанции.

Чтобы после, с началом абордажа, подойти к открытому борту вражеского судна в самый разгар боя…

— Понимаешь, что кричат?

Только что с квартердека пирата раздался сильный, громогласный крик; рубленные, едва ли не лающие слова чем-то напомнили мне немецкий язык. Но одновременно с тем, подсознательно навеяли ассоциации о викингах из фильма «Русь изначальная»… Прочем, шведские пираты на них вполне похожи. Поголовно русые или блондины, да с голубыми глазами — они громко и радостно заржали, заслышав крик капитана. Что-то видать, оскорбительное бросил, с издевкой… Но помор только головой покачал — после чего сдавленным от напряжения голосом добавил:

— Подними руку. Вроде как соглашаешься.

— Сейчас…

Прислушавшись к совету пушкаря, я вскинул правую руку в приветственном жесте — и даже помахал ей, вызвав лишь еще один взрыв хохота на палубе пирата. Впрочем, гогочут там не все. Вон, например, стрелки с мушкетами, столпившись на квартердеке пинка, сосредоточенно раздувают тлеющие фитили…

— Гюргий, слышишь меня?

— Да, Микита.

Старый товарищ по десятку — и ветеран Молодей, когда-то спасший мои разбитые в мясо ноги — отвечает так же сдавленно, как и помор. И куда только улетучился весь наш боевой задор — охвативший команду при виде парусов на горизонте⁈

— Первый залп из простых пищалей. Бейте по квартердеку, там вражеские мушкетеры… Знаю, что без сошек отдача сильная — так что цельтесь в ноги, тогда попадете в живот или грудь.

Или в голову… Если повезет.

— Понял.

— Хорошо, что понял… Михайло Иванович — а вы, как начнется, уж не сочтите за труд, ложитесь прямо на палубу, за штурвалом! Без капитана нам судно не увести…

Ответа Селянина, впрочем, я уже не расслышал. Наши судно поравнялось носом со свеем — а затем начало проходить бортом вдоль борта пинка…

— Спустись паруса!

Наверное, именно эта команда раздалась сейчас и на вражеском корабле — потому как на пинке также заскрипели канаты, а реи быстро устремились вниз… И еще одна команда противника — властная и жесткая, оборвавшая на палубе пирата всякий смех. Впрочем, шведы скалятся теперь уже хищно, в предвкушении — и голубые глаза их горят торжествующими, злобными огоньками…

Готовятся к абордажу, не иначе.

Я оказался совершенно прав. Едва нос пирата поравнялся с нашим квартердеком, как на пинке послышался еще один резкий, рубленный приказ — и в воздух взвились абордажные кошки! Мгновенно цепляясь за планширь нашего фальшборта…

И в этот же самый миг кто-то из моих пушкарей, схоронившихся у заряженных тюфяков, неловко дернулся. Видимо, абордажный крюк вцепился в борт совсем рядом, а то и задел тело ратника… Но это движение заметили на квартердеке шведа — потому как напряженную тишину вдруг разрезала знакомая уже команда:

— Йер фюр!

— Гюргий, пора!

Я судорожно рванул помора вниз — понимая, впрочем, что не успеваем… Ибо с вражеского корабля уже ударил залп! Вот только целили шведы вдоль борта, в наших пушкарей… И одновременно с тем, практически слитно с мушкетами грохнули фальконеты пинка — картечь которого ударила в фальшборт холька, вырывая из него куски дерева!

И еще чего-то красного — что разлетелось рваными ошметками по палубе Ельца…

— Пали-и-и!

Над головой гулко грохнул залп дюжины стрельцов… Но грохот сей тотчас потонул в отчаянном реве пиратов — уже рванувших на абордаж по мосткам-трапам, мгновенно переброшенным с пинка!

— А-А-А-А-А!!!

— Казаки, пора!

Вскочив с колен, я бросился вниз по сходням, ведущим с квартердека на палубу — и одновременно с тем в гущу свеев на пинке ударила картечь тюфяка! Всего одного из четырех — однако отчаянный вой покалеченных больно резанул по ушам… Уцелей бы остальные пушкари, нам бы и драться не пришлось!

Но заметили их — слишком рано заметили…

И словно вдогонку, с квартердека ударил второй залп стрельцов — резанувших из гаковниц. И снова по палубе шведа… Еще один удар сердца — и вот уже каменный дроб, леденя душу, засвистел прямо над моей головой, заставив невольно присесть! Это пальнул из фальконета Даниил, наведя его на мостик пинка — где еще уцелели мушкетеры свеев, спешащие перезарядиться… Теперь, однако, всякое шевеление на квартердеке противника затихло.

Но не менее дюжины пиратов уже проскочили на палубу холька абордажными трапами… И навстречу мне метнулся первый из свеев, замахиваясь абордажным топором.

— Жри!

Выхватив пистоль, я разрядил его в ощерившееся лицо крепкого детины, яростно сверкающего глазами. Еще и секира в мускулистой руке… Натурально же викинг! Аж страшно стало… А вот удар сабли второго свея мне пришлось принять на лезвие татарского шамшира. Этот пират оказался довольно низким и щуплым — словно карикатура на первого противника… Наши клинки словно вгрызлись друг в друга — не расцепишь. И я, безуспешно рванув саблю на себя, тут же врезался плечом в шведа, оттеснив его к фальшборту… После чего инстинктивно впечатал рукоять пистоля в его голову.

Открытую голову… А потом ударил еще раз, и еще — целя в висок. Рукоять рейтарского пистоля венчает противовес-«яблоко» — что внушительным размером напоминает навершие булавы. Так что после третьего удара противник рухнул наземь с проломленным черепом… А меня буквально отшвырнуло назад — ибо в грудину врезались ноги пирата, перемахнувшего через борт на канате!

— Тварина…

— Швайн!

Кираса защитила меня от удара, но толчок вышел сильным. Меня столь тяжело бросило на доски палубы, что пальцы невольно выпустили рукоять сабли… В то время как швед (или немец в пиратской команде?) уже вскинул короткий и широкий тесак — надеясь добить меня одним ударом!

В такие мгновение срабатывают лишь рефлексы и инстинкты. Не будь позади Молодей и Лоде (и короткого боя в капитанской каюте холька!), я бы наверняка растерялся… И погиб. Но сейчас, при виде взлетевшего над головой клинка, я не «застекленел» — а быстро рванул второй пистоль из кобуры!

Впрочем, выстрел его грохнул, когда тесак уже полетел вниз…

Отчаянным рывком я все же уклонился от удара — но сверху на меня рухнул хрипящий противник, заливая кровью из широкой раны… Ненависть к врагу (и брезгливость!) в этот миг достигли своего пика! Яростно сбросив с себя раненого, я схватился за рукоять упавшего на палубу тесака — и едва распрямившись, обрушил его на затылок пирата, сцепившегося с казаком… Свей бездыханно рухнул вниз — а донец, благодарно кивнув мне, тотчас рванул к следующему противнику.

В то время как я прижался спиной к стенке собственной каюты…

На палубе царит форменный хаос — в котором мало что можно разобрать сквозь густые клубы дыма; он также забивает нос и саднит горло, отчего я невольно закашлялся… Поднявшись из трюма, донцы стреляют — и много стреляют! Сперва казачки разрядили аркебузы — а затем в ход пошли трофейные пистоли, доставшиеся им от рейтар… К тому же мои абордажники облачены в кирасы — и являются отменными рубаками сами со себе. Так что сабли их куда чаще находят цель…

Пусть и короткие, абордажные клинки свеев удобней в ближнем бою.

Обагрившись красным, хаотично мелькают сабли и тесаки, с лязгом сшибаясь под яростные крики противников — но казаки уверенно теснят шведов за счет большего числа и лучшей выучки. Так, ближний ко мне казак умело перекрылся саблей от рубящего удара — и вражеский клинок словно соскользнул по ее лезвию вниз… А мой абордажник рубанул в ответ с протягом, наискосок через корпус свея! Другой же донец просто нырнул под летящий к шее тесак — чтобы легким, скользящим движением полоснуть саблей навстречу, по животу пирата… А третий встретил удар топора на ствол пищали — и хотя аркебузу рвануло из цепких рук казака, он сумел ее удержать.

Чтобы спустя секунду обрушить массивный деревянный приклад на голову противника…

— Сарынь на кичку!

Боевой клич ватажного головы вятчан раздался уже с пинка. Следовательно, «Ошкуй» подобрался к пирату с правого борта — и Илья повел людей на абордаж… Спустя еще десяток секунд клубы дыма над палубой окончательно развеялись — и на мгновение мне стало дурно. Ибо все пространство под ногами залито кровью, завалено телами свеев — да отсеченными конечностями пиратов. К тому же кислый запах пороховой гари сменил тяжелый смрад парной крови… Среди павших, впрочем, попадаются также наши пушкари и казаки. Но свеев уцелела лишь горстка; пираты прижались спинами к разбитому фальшборту. И стоило одному из них обернуться назад, да увидеть разъяренных вятчан (уже спускающихся в трюм пинка!), как на палубу полетел брошенный свеем клинок.

— Ви зер руп!

— Это они сдаются…

Над самой головой раздался голос невредимого помора — а я вдруг понял, что очень, очень тяжело дышу. Словно загнанная лошадь… Хотя собственное участие в абордажной схватке длилось всего десяток-другой секунд.

— Пусть сдаются. Глядишь, и нам пригодится обменный фонд… Посчитать потери и помочь раненым! Мертвых свеев — за борт!

…Захват пиратского пинка дался недешево — из восьми пушкарей, обслуживающих тюфяки, я потерял пять человек убитых и троих раненых, причем один ранен тяжело. Иными словами, выбыла вся группа… Казаки потеряли пятерых — троих убитых, еще двое раненых. Опять же, поправятся ли, не скрутит людей лихоманка?

Да еще семерых рубак не досчитались уже вятчане…

Груза на пинке не оказалось никакого — от слова «совсем». Ну, если не считать грузом солидный запас пороха, пуль и ядер для пушек, а также парусину и доски для ремонта. Видимо, свей совсем недавно вышел в море на «промысел», и подготовился к поиску основательно! Что, в общем-то, вполне бьется с едва початыми бочонками солонины и пресной воды.

Но сам пинк — разве это не добыча? Как и десяток мушкетов, и множество абордажных клинков да топоров — куда более удобных в тесной палубной рубке!

Нет, добыча хорошая… Но когда смотришь на тела наших ребят, завернутых в парусину и бережно опускаемых в море под короткую, заупокойную молитву капитана, добыча кажется несоизмеримой потерям. И с тяжелой действительностью меня примиряет лишь тот факт, что каждый захваченный нами корабль увеличивает возможности зарождающейся эскадры… Эскадры, способной оказать помощь нашим при захвате Ревеля.

— У вас с Роде… Каждый раз так было?

Я кивком головы показал на очередное тело, бережно спускаемое в море на канатах — на что помор отрицательно махнул головой.

— Нет. Карстен не очень-то любил драться с равным противником… Или противником, способным дать сдачи. Бывало, конечно, захватывали мы и военные суда свеев… Но ведь если царь нанимал Роде охотиться на разбойников, щиплющих новгородских купцов, то сам капер старался нападать на купеческие корабли свеев или ганзейцев. Когда же Карстена окружил королевский флот на Борнхольме, он даже не пытался дать бой всей эскадрой — а пошел на прорыв в одиночку, когда как другие его капитаны просто растерялись… Кто-то рванул следом — но большинство предпочло сдаться. Хотя ведь могли же попортить свеям кровь!

Помор энергично махнул рукой так, словно топором ударил — но после уже чуть спокойнее добавил:

— Впрочем, я даже рад, что Роде попер меня из флотилии. Так бы и сидел сейчас прикованным к веслу на свейской галере… А то бы и рыб кормил в чужих водах.

— Ну, может статься, что тебе все это еще предстоит!

Я невольно усмехнулся, шутливо подмигнув пушкарю — но Даниил очень серьезно ответил:

— Нет, новик… Ты из другого теста. И даже если нас припрет, как некогда Роде на Борнхольме — то ты будешь драться до последнего… И своих не бросишь.

Я едва кивнул, распираемый изнутри вдруг накатившей гордостью — после чего, стараясь не подать виду, задал нейтральный вопрос:

— Вот только как передать приказ в подобной схватке, когда у тебя несколько кораблей? Скажи, Данил — а Роде пытался передавать указания капитанам посредством сигнала из флажков?*

Пушкарь вновь отрицательно махнул головой:

— Нет… В первых рейдах Карстен делил эскадру на отдельные корабли, действующие самостоятельно. Затем, как я слышал, он напал на ганзейский караван из пяти судов тремя собственными кораблями. Но там капитаны наверняка действовали по собственному разумению… Конечно, флажки можно использовать — пока их еще можно разглядеть. Но расстояние и клубы дыма… Нет, только вблизи.

— Понял. Значит, нужно еще что-то думать… Может, звуковые сигналы…

— Это ты о чем, Микита?

— Да вот, думаю — как быть, если враг нагрянет на нас с несколькими кораблями? У нас уже теперь целая эскадра — хольк, пинк, два буера, галера… И еще баркас — да бесчисленное множество стругов. Последние, кстати, можно использовать в качестве брандеров**…

Лицо помора невольно вытянулось:

— А это еще что такое⁈

— А это… Это, друг мой, будет очень неприятный сюрприз для свейского флота — если враг рискнет подойти к нашему острову. Очень неприятный сюрприз! Только бы государь поскорее прислал нам пушек… Тогда, может, сумеем наладить плавучую батарею***?

— Загадками говоришь, купеческий сын…

Но я уже ничего не ответил помору, крепко погрузившись в собственные мысли.

* Никита сильно забегает вперед. По крайней мере, стандартизация сигналов, подаваемых флажками, относиться ко второй половине семнадцатого века. И очевидно, что подобная система связи стала возможной лишь с появлением оптики на кораблях — пусть даже и такой примитивной, как подзорные трубы.

** Брандер — небольшое вспомогательное судно, набитое горючими материалами или взрывчаткой. Обычно их использовали ночью, подводя к вражескому кораблю под покровом тьмы. Небольшая команда брандера поджигала свой корабль и уходила на лодке. Так что брандерами зачастую пользовались в прибрежных водах… Известны с античности — но пороховые брандеры впервые применили в 1585 году при осаде испанцами Антверпена. Современные водные беспилотники также можно назвать «брандерами».

*** Плавучая батарея — это морская (реже речная) платформа для размещения орудий. Своего хода не имеет и изначально буксировалась гребными судами — но за счет высокой устойчивости способна нести довольно большое число пушек. Появилась в восемнадцатом веке — сперва как артиллерийские «плоты» датчан при осаде Копенгагена в 1700 году, а затем уже «полноценно» при осаде Гибралтара в 1782-м. Изобретателем считается испанский генерал-лейтенант Антонио Барсело.