…Качка.

Первое ощущение после пробуждения — мерная, лёгкая качка, что ощущается всем телом и даже немного убаюкивает… Но уснуть из-за бьющих в лицо лучей солнца просто невозможно. Прерогатива капитана и старших офицеров — спать в каюте с настоящим окном! Точнее окнами, их тут всего три штуки, стоящих в ряд… И да, они полноценно застекленные — что для Руси в настоящий момент является большой редкость. В Москве, к примеру, чаще используется слюда. Да и то, в дворянских да купеческих теремах! А тут такое богатство… В шестнадцатом веке вроде бы Венеция являлась центром стеклоделия — и вот интересно даже, в моей каюте действительно установлено знаменитое «муранское» стекло?

Поднявшись с лежака, я не отказал себе в лёгкой прихоти подойти к центральному окну, легонько коснуться мутноватого стекла — все же вряд ли венецианского… И посмотреть на море, бирюзовые волны которого легонько бьются в борт холька «Елец».

Есть такая рыбка на Руси из семейства карповых. А ещё одноименный водоём — небольшая речка, впадающая в приток Дона, в Быструю Сосну… И носящий точно такое же имя родной мне город — из той ещё, прошлой жизни.

Сейчас-то Ельца нет и в помине — после разорения Тамерланом город-крепость возродится лишь в самом конце шестнадцатого века…

Легкая ностальгия о прошлой жизни (в которой меня, впрочем, всерьёз ничего не держало) подтолкнула дать кораблю привычное мне, но не слишком поэтичное название. Впрочем, команде оно понравилось, а я… Я впервые вышел на «Ельце» в открытое море.

Чтобы к концу первого же дня плавания почувствовать себя совершенно крошечной песчинкой на просторах неподвластной человеку стихии!

И совершенно неважно, что идём мы вблизи берега, не теряя сушу из вида — и что курсируем в водах небольшого, казалось бы, Финского залива. Это он на карте небольшой — а отойди от берега чуть подальше и потеряй его из вида, как почувствуешь себя совершено одиноким и беспомощным среди бескрайних вод, что кажутся совершенно бесконечными!

А ведь это мы ещё в непогоду не попадали — не говоря уже о штормах…

— Уже поднялся?

Я обернулся. Неужели я так крепко задумался, завороженный морской гладью — что даже не услышал скрипа двери? В проёме замер помор Даниил, командир пушкарей, второе лицо после капитана… Коим является его дальний родич — помор Михайло Селянин. Последний ранее водил кочи, и довольно шустро освоил управление хольком, набрав себе команду из знакомых матросов-поморов.

А я? А я при нем цельный адмирал — раз уж мы вышли в поход на двух кораблях…

Последний месяц прошёл в активных приготовлениях к дальнему походу — и рейдах к Выборгу, что попеременно совершали ватаги ушкуйников и казаков. Вятчане захватили ещё одного торговца с грузом рыбы и меха, а также крупное рыболовецкое суденышко навроде баркаса (это если я хоть немного понимаю названия кораблей). А вот казаки… Донцам повезло напороться на курсирующую в заливе боевую галеру свеев.

Вряд ли шведы хватились ушедших в плавание торговцев — скорее всего, слухи просочились в Выборг вместе с рыбаками, сумевшими уйти от преследования вятчан, или просто заметивших «москитную флотилию» наших стругов…

Бой вышел жаркий — с полноценной перестрелкой и абордажем! Галера вела огонь из носовых орудий, разбив два струга на сближении — а вдоль бортов палили из мушкетов шведские солдаты. Так что и потери мы понесли немалые — только убитвыми и утонувшими тридцать человек! Да ещё десятка два раненых в большей или меньшей степени… Неудивительно, что во время абордажа рассвирепевшие донцы буквально смели шведов, не оставив в живых ни одного солдата!

Зато там же, на галерах, нашлись и наши военнопленные, коих посадили не весла. Несколько стрельцов и поморов из экипажей Карстена Роде! Оказалось, что их захватили ещё до ареста царского корсара — в бою на Борнхольме, где Роде догадался сбывать груз, награбленный же у шведов. Свеи пригнали свои суда и блокировали большую часть каперской флотилии… Принудив их сдаться огнём и с берега, и с моря. Тогда ушёл лишь Карстен и пара его подручных — остальных взяли в плен и посадили на галеры…

Да, выручить своих было хорошо, а вот потери казаков оказались чрезвычайно большими — для отряда всего-то в две сотни человек! Рейды в сторону Выборга я пока запретил — раз уж отправили боевой корабль на патрулирование, то положение с морским рвзбоем местный комендант счел самым серьёзным. Правда, со слов освобожденных в порту Выборга боевых судов больше нет — но это ведь только пока нет! Отправят гонца в Гельсингфорс, и явится эскадра уже из трех или пяти судов… Т

И тогда нашим точно мало не покажется.

А с другой стороны — теперь, после пропажи боевой галеры, купцы или не осмелятся выйти в море, или же выйдут только караваном, постаравшись как можно сильнее вооружиться…

Посовещавшись со старшими командирами, мы решили выйти в рейд лишь на двух судах. Рыбацкий баркас при всем желании невозможно использовать как боевой корабль — разве что как судно разведки, что не вызовет опасений и подозрительности… На втором торговце, что сами пленные шведы именуют «буером», команду подготовить мы уже просто не успели. А галеру коллигеальным решением оставили на Котлине — хотя управление парусно-гребным судном для тех же казаков или вятчан куда проще, чем хольком с его сложной парусной системой, да и освобожденные каперы много чего смогли рассказать об управлении галерой… И да, выйти в море мы могли действительно на трех судах.

Но суть-то в том, что вскоре уже должен прийти корабль с провиантом для шведской заставы — и галера потребуется для его перехвата, это с одной стороны. А с другой — три орудия галеры с солидным запасом ядер при случае кратно усилят гарнизон крепости, стены которой уже начали засыпать землёй…

Я бодро кивнул товарищу в ответ:

— Конечно поднялся! Денёк-то солнечный намечается, верно?

Даниил, однако, как-то необычно хищно и жёстко усмехнулся:

— Солнечный, солнечный… И не только. Паруса по левую руку, в море!

Последние слова помора заставили меня аж подпрыгнуть на месте:

— Один корабль, два?

— Вроде один…

— Ладно… Ладно! Разворачиваемся к нему, попробуем разыграть погоню!

Меня всего аж затрясло от возбуждения. Накинув на плечи тягиляй и облачившись в кирасу, а также перекинув через плечо перевязь с пистолями и закрепив на поясе парные клинки (саблю и кинжал), я поспешил выбраться из каюты — буквально взлетев на квартердек!

— Михайло, разворачивай! Курс на шведский корабль!

Капитан лишь сухо кивнул — в то время как я принялся напряженно вглядываться в сторону открытого моря… Увы, сколько у неизвестного судна матчт, и каковы его размеры, на такой дистанции разобрать сложно — а подзорной трубы, неизменного атрибута пиратских капитанов, у меня нет. И судя по распросам пленных, а также бывших каперов Роде, оптика пока ещё не успела проникнуть на море*.

Зато понял я и другое — при повороте на северо-запад, мы поймаем ветер не только косыми «латинскими», но и всеми парусами холька! И, если идущее встречным курсом судно не начнёт бегства, у нас есть все шансы с ним сблизиться… А там или уйти в сторону, подняв шведский флаг (если враг окажется кратно сильнее), или же рискнем рвануть на абордаж.

Первый настоящий в моей жизни абордаж!

Осталось лишь только понять, стоит ли нам разыгрывать погоню за идущим впереди буером? По идее два наших судна можно принять за торговца — и корабль сопровождения… Что не должно вызывать у встречных особых подозрений.

Но обсуждался также и сценарий преследования — на случай, если мы встретим боевой вражеский корабль. В этом случае мы надеялись изобразить погоню пирата за торговцем, чтобы швед подпустил буер поближе, закрывая его от «разбойника» — и чтобы абордажная команда последнего успела бы беспрепятственно высадиться на борт врага!

Вот только подобная подстава вряд ли проканает, если шведы успели заметить вполне мирный конвой в лице двух наших кораблей…

Однако прежде, чем я решился бы наконец, принять хоть какое-то внятное решение, вставший справа Даниил негромко произнёс:

— А он ведь в нашу сторону заворачивает… Значит, военное судно, будет досматривать.

— Что же, пусть досматривает… Стрельцы! Зарядить затинные пищали и мушкеты, подняться на квартердек — и спрятаться за фальшбортом!

Некоторые известные мне словечки из морской терминологии я понемногу внедряю в обиход — так что стрельцы Гюргия поняли мою команду прекрасно.

— Даниил, пушечные порты до поры не открывать — но тюфяки на палубе зарядить картечью. Только при сближении пусть твои орелики также за фальшбортом схоронятся для верности…

Помор молча кивнул, двинувшись в сторону лестницы-трапа, ведущей на палубу — а я уже возвысил голос:

— Абордажная команда — облачиться в брони и приготовить пищали да пистоли к бою! Но спускаемся в трюм, на палубе не отсвечиваем… И без моей команды не высовываться! Боцман!

На мой крик обернулся кряжистый помор Иван Харитонович, обратив в мою сторону красное, обветренное ещё в Белом море лицо:

— Поднять шведский флаг! И придержи матросов! Поморам в драку лезть только в случае крайней нужды… Без вас, братцы, нам с «Ельцом» не управиться!

Боцман, отвечающий за матросов, согласно, энергично кивнул — после чего заорал во всю мощь луженой глотки:

— Все слышали? Топоры и ножи за пояс, без нужды в драку не лезть!

— Спаси и сохрани нас, милосердный Господи…

Последние слова — негромко, но отчётливо раздавшиеся вдруг слева, заставили меня невольно вздрогнуть. До того чуждо они прозвучали на корабле, охваченном радостным, восторженным предвкушением… Я обернулся к капитану, ответившему мне совершенно спокойным, рассудительным взглядом — и в глазах честного и прямого, как меч, помора я вдруг отчётливо прочитал тревогу. Не страх боя или смерти, нет — именно тревогу, тревогу за результат абордажа и жизни людей, коих Михайло Селянин знает уже много-много лет… Для него грядущая схватка есть не первый боевой опыт и желанный успех — для него это лишь испытание, что необходимо пройти.

Испытание, провал которого означает гибель…

Невольно я почувствовал какую-то странную и неуместную сейчас вину — словно совершенно бессмысленно рискую жизнями людей, для собственной славы и потехи! И, едва разлепив внезапно пересохшие губы, я негромко заметил:

— Не для личной же наживы идём грабить. Волю государеву исполняем, врага бьём.

— То знаю. Но разве Божья помощь в брани не потребна?

Михайло Иванович человек очень набожный — в правильном смысле этого слова, без всякого лицемерия. Как, впрочем, и большинство поморов — и многие казаки… С одной стороны, такое время — для большинства русских людей вера есть не что-то абстрактно-теологическое и далёкое от обычного человека, нет. Вера для них — фундамент духовной жизни, да и жизни в общем, она определяет их модель поведения и является морально-нравственным ориентиром. И знаете что? А мне местные ребята нравятся куда больше моих современников — потому как они честнее и отзывчивее, и порядочнее в большинстве своём. Они открыты и бесхитростны… И я уверен — окажись простые русские мужики из шестнадцатого века на той самой остановке, где я в одиночку сцепился с шакальем из мигрантов… Они бы не прошли мимо.

Они бы пришли на помощь…

А сейчас я просто понял то, о чем говорит капитан. Не бывший особо набожным в прошлом (хотя атеистом никогда не являлся), я и сам все чаще обращаюсь к молитве — пусть только в самые трудные мгновения… Но для меня и это большой погресс!

— Экипаж, тихо!!! Капитан читает молитву! Михайло Иванович…

Селянин благодарно, с достоинством кивнул:

— Отче наш…

Боцман мгновенно подхватил не столь и громкий, хотя сильный голос капитана — и за ним уже вся команда (включая и меня) дружно подхватила:

— Ижи еси на Небесех!

…По мере приближения свейского судна, в груди моей постепенно холодеет. Корабль, судя по всему, военный: вдоль бортов заметны орудийные стволы — не один и не два. Причем торчат они как и на верхней палубе, так и вторым рядом в хвосте снизу. В то время как у нашего холька орудийная «палуба» находиться внизу-сзади под квартердеком, и совмещена с трюмом… Ограниченным «вторым дном». Под ним ещё есть немного пространства до днища, заполненного балластом — но в целом, конечно, бардак. Никогда бы не подумал, что пушечные порты могут быть разбросаны хаотично, на разном расстоянии друг от друга!

А мешки с порохом будут соседствовать с гамаками команды и бочками с солониной…

Впрочем, все это можно объяснить тем, что наше изначально купеческое судно шведы переделали в боевое. А вот навстречу нам идёт довольно низкий трехмачтовый корабль с косыми парусами — и снующими по палубе моряками, сжимающими в руках мушкеты и короткие абордажные сабли. Флаг-то вроде шведский — но если мне зрение не изменяет, то неизвестные моряки облачены кто во что горазд и даже отдалённо не похожи на королевских солдат.

Но особо красноречиво выглядит толстенные такие «гарпуны» с прекрепленными к древку канатами — что вставлены прямо в стволы фальконетов на фальшборте. И интуиция подсказывает мне, что последние предназначены вовсе не для китобойного промысла…

Словно подслушав мои мысли, поднявшийся на квартердек Даниил сухо заметил:

— Не иначе как кирки для пролома бортов… Выстреливает такая гадина в борт, прошибает его — и застревает в проломе. А потом можно подтащить к себе загарпуненый корабль воротом…

— А у нас почему таких нет?

— А у нас таких нет, потому как королевские моряки к разбою в открытом море непривычны… Эти же ребята — головорезы явно бывалые.

— Хм… Так может, это даны? Как те каперы, что Карстену служили?

Но помор только языком цокнул, недоверчиво вскинув бровь:

— То вряд ли. Каперы данов у Борнхольма нашли бы добычу — а эти слишком далеко ушли на восход. Нет, на таких судах свеи наших купцов добывали…

— Допустим. Тогда почему к нам пристали? Мы же не на ладьях идем — и флаг у нас шведский.

Однако артиллерист лишь равнодушно пожал плечами:

— Дык а я почём знаю? Может, заметили, что мы к ним повернули — теперь вот спросят, с чего бы… Может, «помощь» какая нужна? А заодно высадят команду, трюм осмотреть. Что понравится, себе загребут, а там и дальше поплывут. Хотя… Хотя новгородский купец в море теперь гость редкий. Такие живчики вполне могут своих же свеев на меч взять — да на корм рыбам пустить, раз другой добычи не найдётся.

— Понятно…

И стоило лишь нам с Даниилом закончить столь познавательную беседу, как впереди грохнула пушка-фальконет — с носа неизвестного корабля. Я мгновенно напрягся, готовый уже приказать повернуться бортом — и открыть артиллерийский огонь с нижней палубы! Но Даниил, положив руку мне на плечо, с неприязнью процедил:

— Холостой… Требуют причалить и пустить команду на досмотр.

— Слушай — ну а ты-то откуда все это знаешь⁈

Помор немного помолчал, помялся — а потом нехотя сознался:

— Я был в команде Карстена в первых двух его плаваниях. Но когда сошли на берег в Нарве, закусился я с одним урманином… Звали его Ханс Дитрихсен — корсар лихой, да человек подлый. Ну я ему, стало быть, в морду сунул разок-другой, он за шпагу — а я за топор… Тут правда, нас разняли — а Роде после попёр меня из экипажа.

Сменив тон, пушкарь добавил с печальным вздохом:

— Тот ещё подлец был, скажу я тебе! Разбойник и душегуб, клейма ставить негде — хотя смелый и хитрован, тут не отнять. Но человека живота лишить ему было все равно, что кружку водицы испить… И грабил он хоть под каперской грамотой Государя — но нападал на всех, кто встречался ему ради наживы. И всю ту наживу по большей части складывал себе в карман…

Так вот оно что! У меня аж глаза на лоб полезли от удивления — но Даниил, выговорившись, весь побагровел, словно от стыда. Я, правда, ничего постыдного в его речах не услышал — но мало ли? Человек молчал ранее — значит, не хотел вспоминать изгнание из команды или конфликт с норвежцем. Возможно, что и урманин крепко приложился по лицу нашего «цейхмейстера».

А может, все глубже и страшнее? И Даниил не желает вспоминать расправы каперов над пленными — свидетелем и невольным соучастником которых стал сам помор?

Между тем, последний негромко добавил:

— Хотят ли они нас досмотреть, или пустить на корм рыбам — но не будет лучшего момента для абордажа, чем когда мы притремся к свеям бортом, а они кинут трап между судов.

Я согласно кивнул:

— Так и сделаем! Михайло Иванович, бери левее — встанем к свею левым бортом. А с правого пусть вятчане причалят…

Селянин молча кивнул, и чуть докрутил штурвал. После чего хольк, безропотно повинуясь этому легкому со стороны движению, пошёл на сближение со свеями…

* Подзорные трубы появились на море лишь в начале семнадцатого века. По одной из версий первый рабочий образец собрал сам Галилео Галилей в 1609 году. Хотя ровно за 100 лет до того Леонардо да Винчи уже представил чертежи «зрительной трубы» — тогда, впрочем, не нашедшей интереса у моряков и вояк.