Спустя три месяца после битвы при замке Лоде.

Туман…

Густой туман накрыл прибрежные воды — так, что приходится плыть на ощупь! Не знаю, как ориентируются сейчас новгородские лоцманы, севшие на струги в Невском устье — но, тем не менее, они как-то ориентируются… Я же могу разглядеть лишь размытые силуэты двух соседних стругов, да неясное очертание идущего впереди судна. Картина, кажущаяся сейчас совершенно мистической! Если учесть практически полное безмолвие экипажей… Ни смеха людей, ни разговоров — лишь изредка раздаются приглушенные команды, да краткий всплеск воды.

Хотя не факт даже, что это именно кто-то из гребцов неловко опустил весло в воду — народ у меня тертый, бывалый. Скорее всего, в заливе плещется крупная рыба…

Невольно я вздрогнул (в который раз!) и поежился от холода — пусть наступила уже поздняя весна, как-никак май на дворе… Да и сам я облачен в стеганный тягиляй, неплохо согревающий при прочих равных — а на трофейную кирасу поверх его накинут плотный кафтан. Но пока солнце не взошло, и над водой держится туман, воздух в заливе очень сырой и студеный — словно зимой в Ливонии!

Хотя кажется, что сейчас еще холоднее…

Как бы то ни было, но непроглядная белесая пелена есть наш лучший помощник. Благодаря ей шведские дозоры до последнего не заметят приближение малой флотилии русских судов… Если только в городке на месте будущего Питера не было вражеского шпиона, успевшего упредить вражеский дозор — что, впрочем, маловероятно.

Ведь не ждали же свеи появления на Балтике казацкого флота, не могли его ждать! По крайней мере, я на это крепко рассчитываю… Главное теперь, чтобы лоцманы все же не сбились с пути. Конечно, на Котлине нет каких-то особых скал — а речные казацкие струги и струги вятчан вполне способны пройти по мелководью. Да и ночь была хорошая, звездная — так что лоцманы не должны были ошибиться с направлением… И все же тревога невольно заползает в душу, терзает сердце. Вдруг мы промахнемся мимо острова — а шведский дозор успеет заметить нас и уйти морем?

Эх, а ведь как хорошо все начиналось…

Н-да… Ведь действительно же, хорошо! После битвы при Лоде, где в самом начале атаки шведов погиб князь Шуйский — а оставшиеся воеводы были ранены и бежали, царь буквально обласкал Сергия и Данилу Черкашенина! Гольтяев получил вторую золотую «медаль» — и дворянское звание с прилагаемым к нему поместьем где-то на юге, за Окой. Правда, новоиспеченный помещик, к слову, там еще ни разу не был… Даниила же и казаков наградили «премиальным» жалованием. Плюсом атаман получил от царя наградной панцирь — полный зерцальный доспех! Что, правда, неминуемо наводит на сравнение с Ермаком Тимофеевичем… Однако на деле царь довольно часто жалует подобные награды отличившимся воеводам или дворянам — так что прочь поганые мысли!

Просто в плавания царский панцирь Данила брать не будет, вот и весь сказ…

Но самое главное — государь признал эффективность нового обучения стрелецких приказов, где залповый огонь и смена шеренг «пищальников» сочетается с защитой пикинерского «ежа». И Сергий получил новое назначение — если простыми словами, то он теперь главный, «генеральный» инструктор. А его стрельцы и мои пикинеры (э-э-эх, орелики!) выступают в качестве малых инструкторов на уровне десятника или полусотника… Так что разошлись наши пути с верным товарищем — он и большинство ратников приказа направились в Москву, готовить «полки нового строя».

Ну, а я… Челобитные, что мы подали государю еще на осеннем смотре, были представлены якобы совместно — как от лица стрелецких командиров, так и казацких атаманов. Причем, не желая выпячивать себя вперед (после легенды-то о сыне «репрессированного» опричниками новгородского купца!), официально я уступил главную роль Михаилу Черкашенину — и челобитная была составлена от его лица.

Так вот, значилось в ней следующее — в море, неподалеку от городка «Невское устье», есть большой остров. Остров сей стоит на пути торговых судов, идущих по Балтике в Невское устье — и через Невское устье в Ладогу… И если расположить на сем острове крепость, то она сможет прикрывать русский порт на материке от возможных шведских нападений. А если в крепости сей расположить также и донских казаков, да умельцев-вятчан, прошлым летом курсирующих по Оку на «струзях»! Да еще и опытных мореходов-поморов (это помимо постоянного гарнизона стрельцов и пушкарей)… То сии «охотники» под началом опытного атамана и сами смогут нападать на шведские торговые корабли, идущие в Выборг.

А уже если удастся захватить несколько судов покрупнее и вооружить их, то география ударов по торговым коммуникациям врага расшириться до Гельсигфорса и Або… Да и на Сигтуну можно замахнуться, повторив подвиг новгородских ушкуйников двенадцатого века! Правда, столица шведов давно уже перенесена в Стекольну (Стокгольм) — но ведь это даже ближе.

Кроме того, действуя даже на стругах, можно крепко ударить по рукам шведских пиратов, активно охотящихся на русских купцов — да иностранные корабли, идущие в Нарву…

Предложение было выгодным государю и заманчивым со всех сторон — однако требовало и определенных капиталовложений. В любом случае, зимой оно было неактуальным — зато после битвы при Лоде и той значимой роли, что сыграл Черкашенин-«младший», царь дал зеленый свет «казачьему» начинанию. И в конце апреля в Ладоге собрались уже довольно значимые силы — сотня стрельцов (официальным командиром которой я и значусь), пушкарский «наряд» под началом помора Данилы (около сотни артиллеристов), собственно донские казаки (две сотни)… А еще полторы сотни моряков-поморов — и аж три сотни вятчан!

А ведь «вятчане»-то и есть прямые потомки новгородских ушкуйников, бравших Сигтуну!* И воевавших на Балтийском (Варяжском!) море столь успешно, что свеи в четырнадцатом веке свернули нападения на русских купцов… После чего новгородские пираты переключились с морского разбоя на речной — и основали собственную «вольную республику» в Хлынове, что на Вятке.

И конечно, я был очень рад, что нам выделили целых восемь с половиной сотен ратников — привычных к морским, или хотя бы речным походам. Вот только и проблемы начались также в апреле… Сперва запаздывали обозы с провизией и порохом — а после выяснилось, что нам выделили лишь незначительное число легких пушечек-тюфяков. Да, на стругах другие орудия и не поставить — но ведь мы-то рассчитывали на пушки посолиднее! Уж я-то точно рассчитывал… Ведь с малыми артиллерийскими калибрами «Кронштадский корабельный фарватер» с Котлина не перекрыть**! Естественно, мы отправили государю очередную челобитную, с просьбой поддержать нас пушками — да когда она до Иоанна Васильевича дойдет?

А когда мы получим затребованную артиллерию?

Но самое поганое выяснилось уже в Невском устье — нашей последней стоянке перед выходом в море… К слову, малый городишка и небольшая деревоземляная крепость, прикрывающая пустующую корабельную пристань, меня не особенно впечатлили. Но именно в Невском устье вдруг выяснилось, что Котлин вовсе не пустует! Нет, ранее там располагалась новгородская застава и перевалочный пункт, где на идущие в Новгород ганзейские суда садились русские лоцманы. Лоцманы, способные провести немцев по Неве, Ладоге и далее до Ильменя — если требовалось. Там же могла осуществляться и перегрузка товаров с морских судов на речные… Но теперь, с началом войны со шведами, свеи захватили старую заставу — и разместили на острове собственный дозор. Кроме того, на Котлине есть и рыбацкое шведско-финское поселение…

Так что в море пришлось выходить ночью — и делить силы уже среди островов в дельте Невы. Если я сумел правильно сориентироваться (что крайне непросто с учетом, как мало похожи заросшие диким лесом, заболоченные острова на ландшафт столь любимого мной Питера!), то мы разделились у Васильевского острова. Мой отряд (вятчане) прошел по Большой Неве — и направился к старой новгородской заставе, расположенной у юго-восточной оконечности Котлина. В то время как вторая группа судов (казацкие струги под командованием Даниила) двинули по Малой Неве, рассчитывая обогнуть Котлин с севера — и блокировать расположенную на северо-западе рыбацкую деревню.

Стрельцы же и поморы вместе с пушкарями остались покуда в Невском устье — нечего рисковать будущими матросами и постоянным гарнизоном еще не построенной крепости… Тем более, что имеющегося числа ратников должно хватить за глаза.

…Струг наш неожиданно царапнул что-то днищем — возможно, цепанул камни? Близость берега — или просто неровное дно? Я невольно обернулся к кормчему, Степану Дмитриевичу — но последний невозмутимо смотрит вперед, едва-едва шевеля рулевым веслом. Кормчий держит наш струг строго по курсу впереди идущего судна — и никак не реагирует на удар… Значит, и мне волноваться не о чем — благо, что течи вроде бы не наблюдается.

— Корабль по правую руку.

— Что?

Хотя я отчетливо расслышал негромкие, произнесенные с хрипотцой слова немолодого уже, и очень опытного «ушкуйника» — но смысл их дошел до меня не сразу… Тогда седобородый кормчий нехотя обернулся ко мне — и легонько ткнул узловатым пальцем вправо:

— Огонек фонаря… В тумане.

— Понял… Вижу.

Действительно, сейчас я и сам разглядел едва заметный, тусклый «светлячок» фонаря, что расположен заметно выше нашего струга… Сердце вдруг забилось часто-часто, да и горло сдавило от волнения — но все же я твердо приказал:

— Поворачивай к нему… Илья, готовь ватагу — берем свеев на меч.

— Понял, голова…

Мне отвечает крупный и широкоплечий малый, чем-то напоминающий молодого медведя. Когда в «лесном хозяине» нет еще лишней тяжести и грузности — но молодая, свирепая сила словно переполняет зверюгу! Вот и вожак ватаги вятчан производит схожее впечатление.

— Без нужды живота не лишайте… Может статься, моряки свеев нам еще послужат.

— Кровь людскую без повода грех проливать…

Мне послышалась скрытая насмешка в приглушенном голосе ватажника — но повторять свои слова я не стал. Оно и понятно, что мне только предстоит заслужить уважение вятчан… Да и прочих ратников! С удивлением узнавших, что заправляет ими не только славный сын Михаила Черкашенина, но и обычный стрелецкий сотник. Тем более, что очень молодой!

За какие только заслуги назначен, да⁈

Наверняка именно такие мысли бродят в головах новоиспеченных «каперов». Но немного уже поняв жизнь, я осознаю, что уважение нужно заслужить не склоками и разборками с подчиненными — и не пустым криком. Нет, уважение нужно заслужить, показав себя в деле…

Ведомый рукой опытного кормчего, струг заворачивает вправо — к соседнему судну. Там сперва не поняли нашего маневра — но, когда я уже был готов прикрикнуть, соседи «проснулись», и принялись заворачивать вправо… Очевидно, также заметили огонек фонарика на вражеском корабле.

И еще один струг, идущий вслед за нами, также безмолвно отклонился от курса… Интересно только, хватит ли нам имеющихся сил?

Каждый струг вятчан — это средних размеров ботик или шлюпка, называй как хочешь. «Экипаж» наш всего двадцать три человека — включая меня, кормчего и ватажного голову; на прочих «струзях» воинов примерно столько же. Вот казацкие струги как-то покрупнее — там и по тридцать человек помещается… Пока что мы идем на веслах — паруса не ставили. И ветра нет, и вероятность быть замеченными без мачты не столь высока… В Невском устье нас предупредили, что дозор на Котлине несет сравнительно небольшой шведский отряд на парусном судне с тремя мачтами. Однако корабль сей вооружен несколькими орудиями — и уже не раз нападал на малые купеческие суда и рыбаков.

Подплывали свеи и к городку, издали паля из пушек… Увы, я совершенно не разбираюсь в разновидностях судов шестнадцатого века, и в голове у меня крутятся лишь три названия: галера, хольк и каравелла. Первое судно чисто гребное — хотя может ходить и под парусом. «Хольки» строили уже в десятом веке — и в разные исторические периоды это вообще разные типы судов, с разным количеством мачт… Объединенные лишь общим названием.

А вот каравелла — это не только «она прошла как каравелла по волнам», но и одно из самых узнаваемых европейских судов эпохи Возрождения. Парусный корабль для дальних морских походов — так что вряд ли мы столкнемся именно с каравеллой и ее многочисленной командой… А с учетом же того, что свеи палили из пушек именно с бортов (так нам рассказывали), то это и не галера. Опять же, если мне память не изменяет, орудия на галерах размещались лишь с носа и кормы, но никак не вдоль бортов.

Хотя, конечно, могу и ошибаться…

Огонек постепенно вырастает в размерах — и я, скинув с себя отсыревший кафтан, быстро проверил замки трофейных пистолей, что покоятся в нагрудной кобуре… Двух кобурах, если быть точным — этакой рейтарской перевязи. Казачий трофей — и подарок Даниила после памятной схватки у Лоде… Тогда нам досталось значительное число дорогущих колесцовых пистолей!

Порох на полке вроде бы не отсырел — впрочем, палить я буду лишь в крайнем случае… Просто привык за время службы в стрельцах к огнестрельному оружию. Однако, как я надеюсь, стрелять мне не придется — ведь скорее всего, на судне дежурит лишь небольшая стража. В то время как большая часть шведского экипажа отдыхает на берегу, в укрепленном новгородском острожке.

И хотелось бы захватить его без лишних потерь — так что шум поднимать точно не стоит… Проверив пистоли, я водрузил на голову шлем-шишак — броня в сече лишней не бывает!

— Табань.

Негромкая команда ватажного головы прозвучала неожиданно — и как-то по-современному, что ли… Но сперва я даже не понял, что она означает. Пока струг, подошедший уже вплотную к борту вражеского судна, явственно проступившему из тумана, вдруг изменил направление движения на «реверс».

— Суши весла…

Вот оно что! Выходит «табань» — это команда обратного хода. И сейчас опытный ватажник отдал ее для того, чтобы погасить скорость струга перед самым столкновением… Чтобы мы не ударились о борт шведского корабля, поднимая шум.

А так нос нашего судна лишь мягко ткнулся в деревянную обшивку холька…

Предположительно холька.

— Крюки.

Илья отдаёт все команды негромко — но что меня удивляет, так это совершенно спокойный, какой-то даже будничный тон ватажного головы… Так, словно ватага уже не в первый раз идет на абордаж! И явно не второй — только где и когда могли успеть? Вроде бы до меня никто не предлагал использовать вятчан и казаков на Балтике! А Черное море есть вотчина разбоя донских да запорожских казаков… Волга? Но она ведь целиком под контролем Москвы. Хотя… Хотя черемисы и казанские татары недавно подняли восстание — покуда еще не «замеренное». Да и Астрахань взяли лишь в середине 50-х годов — а до того у ушкуйников было пространство для маневра.

И кстати — далеко не факт же, что Степан Разин спал первопроходцем разбоя на Каспие! Самый известный — да, бесспорно. Но атаман воровских казаков мог идти проторенной ранее дорожкой. Больно все ладно и гладко у него получалось в Хлыванское море…

Просто масштаб разбоя вятчан был наверняка меньшим.

От размышлений меня отвлек глухой удар крюка-«кошки», перелетевший через борт — и секундой спустя зацепившейся за планширь холька. Тускло сверкнул металл — в руках вятчан вдруг появились небольшие топорики-клевцы с узким лезвием и граненым шипом на бойке. Очень удобная вещь в ближнем бою… У кого-то секиру «дублирует» и длинный кривой кинжал в качестве парного оружия.

Впрочем, многие ушкуйники оголили привычные татарские сабли…

Один за другим ратники двинулись на нос струга, начав подъем на борт шведа. Но одновременно с тем в воздух взлетели ещё две абордажные «кошки» — и спустя секунду струг вдруг ощутимо дернуло! Я едва удержался на ногах… Оказалось, что вятчане резко и без предупреждений рванули канаты на себя — притягивая наше судно бортом к противнику.

— Ну что, голова — пойдёшь?

Илья вновь обращается ко мне с легко уловимой издевкой, на что я лишь молча кивнул головой — и шагнул к канату одновременно с ватажником… Не упустив возможности легонько так поставить его на место — и начать подъем первым! Короткий и чрезвычайно быстрый подъем с учётом того, что борт шведа возвышается над нашим всего на полтора человеческих роста… Ну, может два — но не более того. Покрепче схватиться за верёвку, да упереться ногами в деревянную обшивку — и ловко перебирая руками по канату, я спустя полминуты оказался на палубе холька.

Вражеский корабль (не такой, кстати, и большой) встретил меня совершенным безмолвием. Лишь тени ушкуйников бесшумно скользят сквозь туман; словно призраки из кошмаров, вятчане осторожно подбираются к люку, ведущему в трюм… Но меня сразу насторожило отсутствие вахты на палубе. Фонарь ведь для кого зажгли?

Впрочем, на дворе шестнадцатый век, устава караульной службы со всеми его строгостями ещё не существует***. А скучная и унылая служба шведов в этом дозоре, помноженная на промозглую сырость и самый пик «собачьей вахты», когда спать хочется более всего… В общем, я практически уверен — вахта на судне есть, просто караул позволил себе короткий отдых.

Сперва я также сделал пару шагов в сторону люка, ведущего в трюм — и мягко потянул саблю из ножен… Но после замер, оглядевшись назад. Фонарь горит именно на корме — где расположена палубная надстройка. Если мне память не изменяет (и «пиратские» романы не врали!), эта надстройка называется «квартердек». И в бою она выполняет функцию боевой башни — ведь стреляют с неё сверху вниз…

Так вот, что-то мне подсказывает, что если вахта на корабле и присутствует — то вахтенный офицер разместился именно в капитанской каюте, находящийся под площадкой квартердека.

Поколебавшись еще пару секунд, я осторожно двинулся назад — сперва в одиночку, но после одумался, и жестами подозвал ещё пару ушкуйников. После чего мы уже втроём приблизились к квартердеку, стараясь как можно меньше шуметь… Я еще успел разглядеть в свете фонаря ствол лёгкой пушки-фальконета, закрепленной в вертлюге на планшире. Но тут на носу послышался быстрый топот многочисленных ног, спускающихся в трюм… И тут же приглушенные вскрики под палубой, и какой-то неясный шум!

А в следующий миг дверь капитанской каюты распахнулась — и в проёме показался подсвеченный изнутри, рослый детина-швед.

Он также увидел меня — не мог не разглядеть. И всего на миг — один удар сердца! — мы испуганно замерли друг напротив друга, не зная, что делать… Всего на миг — но после швед рванулся назад, схватившись за рукоять клинка. И я среагировал рефлекторно, рубанув вдогонку от себя — как и учил Матвей Иванович.

Сабля встретила сопротивление плоти — что отдалось в кисти неожиданно резкой болью…

— А-а-а!

Раненый швед вскричал, отступая назад, в каюту — но я уже бросился вслед за ним… Врезавшись в моряка прямо за дверью — и полетев вместе с ним на пол! Не рассчитал силу и инерцию удара… Враг мгновенно сориентировался, схватив меня за горло — и крепкие, ледяные пальцы сдавили мою гортань так, что стало трудно дышать. Но я, не имея возможности рубить, просто прижал лезвие сабли к груди шведа… И с силой рванул клинок вниз — «пластая» человеческую плоть режущим с «протягом» движением.

— А-А-А-А-А!!!

Швед закричал куда громче и страшнее — но, заглушая его крик, слева вдруг грохнул выстрел. Каюту тотчас заполнил сизый, вонючий дым сгоревшего пороха — а в дверях с протяжным стоном свалился вятчанин, спешивший мне на помощь… Все случилось слишком быстро — и инстинкты мои обострились до предела. Рванув левой рукоять пистоля, я мгновенно нажал на спуск — едва заметив движение в дыму… В каюте стало совершенно невозможно хоть что-то рассмотреть — несмотря на тусклый свет фонаря, стоящего на столе.

Но впереди вдруг что-то гулко рухнуло на пол. Вернее кто-то, а не что-то…

— Кто стрелял⁈

Дым ещё не успел рассеяться, как в дверях показался тяжело дышащий Илья. Но, стоило ему окинуть взглядом каюту и тела погибших свеев — а заодно и меня, склонившегося над раненым ушкуйником в попытке «затворить» рану — как тон головы изменился с рассерженного на несколько даже восхищенный:

— Это и есть «живота не лишайте»?

Проигнорировав привычную уже издевку в последних словах ушкуйника, я чиркнул огнивом; коротко вспыхнул порох на груди раненого, заставив того вскрикнуть от боли — а я требовательно приказал:

— Доложить потери — наши и шведов. Сколько моряков было на корабле?

И вот тут-то ватажник невольно поддался — доложившись в том деловом тоне, в котором и отвечают командиру «правильные», уважающие его подчинённые:

— Не считая Степана — тут последовал кивок в сторону моего «подранка» — потерь нет. Внизу было с десяток свеев… Но драться они не рискнули — сдались сразу.

Впрочем, уже мгновением спустя Илья вернулся в «норму»:

— Так что, голова — теперь их всех по твоему примеру… Того?

Ушкуйник выразительно провел пальцем по шее — остёр на язык паршивец… Что вызывает даже невольную симпатию. Однако внешне я остался все также невозмутим:

— Свеев не трогаем. Что с острожком, не слышно ничего? Наши выстрелы врага не переполошили?

Илья отрицательно махнул головой:

— Вряд ли… Они грохнули довольно глухо, внутри корабля. Да и наши должны были уже высадиться.

— Хорошо. Тогда оставь на корабле с десяток человек — и возвращаемся на струги.

— Понял…

Мы успели покинуть захваченный корабль и развернуть струги к острову. Но стоило нашему судну заскрежетать днищем по камням у самого берега — как впереди вдруг послышался протяжный рев рога… И до поры державшее меня напряжение стало постепенно отпускать.

Это ведь условный сигнал — а значит, в острожке уже все закончено… Причем ни выстрелов, ни лязга железа, ни криков сражающихся слышно не было — а значит, шведов взяли сонными, без боя.

Что не может не радовать…

* Да и не только Сигтуну — в начале четырнадцатого столетия от ушкуйников пострадал и Або, где удалые молодцы захватили церковный налог, предназначенный для Ватикана. Добрались новгородцы и до Финнмарка, и Холугаланда — в качестве «ответки» шведскому морскому разбою! И эти удары подтолкнули свеев подписать с Новгородом Ореховецкий мир.

А когда шведский король Магнус мир нарушил, ушкуйники вновь напали на Холугаланд, где захватили замок Бьяркёй в 1349 году…

После скандинавы уже не пытались разорять новгородские земли и нападать на новгородских купцов. И ставшие вдруг «ненужными» ушкуйники перебрались на Вятку — уже в 1374 году захватив и разграбив столицу золотой орды!

** На самом деле для того, чтобы перекрыть Кронштадский фарватер, Петру Первому пришлось строить отдельный форт Кроншлот с артиллерийской башней на отсыпном острове. Но Никита об этом просто не знает.

*** Стоит сказать больше — в начале шестнадцатого века у шведов вообще не было флота. Никакого, даже торгового — ибо торговля велась через ганзейских посредников. И только король Густав Ваза, поднявший восстание против датского владычества, приступил к созданию флота… Причём начал он с покупки подержанных немецких кораблей за баснословные деньги — в 1522-м году.

И эти лоханки пошли на дно всего через пять лет…

В итоге Густаву пришлось строить флот на «свои». И строительство это шло через столкновения с обложенной налогами церковью, да через многочисленные крестьянские восстания — ибо пахарей обложили неподъемными податями! Но что самое забавное — подавив мятеж, восставших отправляли на флот, «исправляться»… Так что с дисциплиной у шведских моряков все было отнюдь не столь гладко.

Тем не менее, к Ливонской войне шведский флот насчитывал уже шестьдесят восемь боевых кораблей и галер. Но все это была лишь морская «замена» лошади — вооруженные транспортники, не более того! А вот реальной боевой силой шведский флот станет в восьмидесятых годах семнадцатого века — только через сто лет после описываемых событий…