…- Давайте, братцы, быстрее! Да не ленитесь вы, скоро уже и кулеш поспеет!

«Братцы» внимают приказному голове Гольтяеву — и стараются из последних сил. Буквально из последних… Одни сцепляют промеж собой обозные телеги, другие продолжают тележную «стену» противоконными рогатками — это когда в прямоугольный деревянный брус вставляются древка бердышей, склоненных во внешние стороны рубящей частью бойка. Они обретают устойчивость, потому как бердыши вставлены в брусы крест-накрест — причем «рогатка» служит как препятствием для прорыва конницы, так и оружейной «пирамидой».

Но проще всего поступают донские казаки. После Молодей донцы разжились татарскими лошадьми и вопреки своему обыкновению, воюют верхами. Хотя, конечно, конец шестнадцатого и весь семнадцатый век донские казаки — это, прежде всего, моряки и морская пехота (плюс речная «судовая рать»)… Но и на лошадях донцы неплохо действует в качестве иррегуляров.

Так вот, обозных телег у них нет, все имущество и припасы перевозятся заводными лошадьми. Ну и естественно, также нет у казачков и древкового оружия — за исключением незначительного числа копий… Из которых нам удалось собрать одну единственную рогатку. Однако же, поступают казаки весьма остроумно — невысоко, не достигая даже колена, они забивают в землю деревянные колышки, и над самой землей натягивая крепкую веревку. При плохом освещении (в Ливонии световой день в январе часов шесть от силы) или же в пылу драки даже пеший не заметит этих канатов — что уже говорить о конном?

Ну, казакам-то несколько проще — хотя я бы не сказал, что стрельцы Гольтяева как-то уж сильно перенапрягаются, окружая стояку приказа телегами да рогатками. Вот гуляй-город да, он конструкция сложнее, этакая модульная стена… Просто люди устали. Нет, даже не так — люди УСТАЛИ! И я их очень хорошо понимаю, просто прекрасно… И наверное, не имей бы мы перед собой цели как-то отличиться в походе (раз уже реального дела не предвидится), то и на сооружение укреплений стоянки вокруг приказа забили бы также, как и дети боярские… Коих в трех личных полках самого воеводы Шуйского, а также князей Мстиславского и Морозова наберется под две с лишним тысячи ратников.

Вот у донцов есть всего несколько правил — что выполняются, однако, неукоснительно. Одно из них — сухой закон в походе. Другое — обязательно окружить себя заграждением из веревок на ночь, коли уж вступили на вражескую землю… И привычка у них эта столь сильна, что даже отсутствие вблизи мало-мальски внятного противника не расхолодило казаков.

Чего не сказать о прочих ратниках…

Моим пикинерам отчасти везет — фортификационные работы их ограничились выставлением телег со стороны дороги да поля. Теперь мои подчиненные кашеварят — ведь еще с Молодей, когда я впервые приготовил стрельцам русский аналог плова, «кашу по-купечески», меня считают за одного из лучших кашеваров. И эта же слава также распространилась на моих солдат-копейщиков… К слову, пикинеров с моей подачи официально называют солдатами даже в разрядных книгах.

Впрочем, я сейчас ни сколько кашеварение контролирую (ибо мои орелики давно уже набили руку), сколько слежу за тем, как стоянку приказа с трех сторон окружают телеги, рогатки и канаты. С четвертой же стороны, с тыла, нас прикрывает довольно-таки густой лес… Вроде бы надежно? И все же сердце мое отчего-то не на месте.

— Сергий, разреши слово молвить?

Снедаемый каким-то не очень добрым предчувствием, я первым подошел к приказному голове — на что тот выдавил из себя пусть и вымученную, но искреннюю улыбку.

— Друже! Ты всегда можешь сказать мне все, что посчитаешь нужным!

Я благодарно кивнул товарищу, после чего негромко произнес:

— Пугает меня то пиво, что взяли мы добычей у ливонцев. Слышал я, будто немцы специально травят питие, оставляемое врагу.

И это действительно правда — разве что слышал я о подобных случаях относительно Великой Отечественной… Но несмотря на гигантскую разницу во времени, потомки тевтонских крестоносцев точно не далеко ушли от исходного «оригинала».

Гольтяев, однако, лишь выразительно и чуть удивленно выгнул бровь — после чего улыбнулся уже шире:

— Ты о хмельном ливонцев? Так не переживай, Микита. Дети боярские вон, уже отведали напиток сей — и ни один из них до селе не почуял себя как-то хуже… А попробуй людям сейчас отказать — так ведь единственной отрады лишим! Сам понимаешь же, каким тяжелым выдался сей поход…

Я машинально кивнул — но не стал отступать:

— Пусть так. Перепьются мужики с непривычки, а вот завтра с трудом встанут — и весь день будут вялыми ходить, как в воду опущенные. Бери нас, хоть голыми руками!

— Да кому брать-то? Шведы и немцы по замкам попрятались, носа наружу не кажут!

Судя по нахмуренным бровям и часто-часто заходившим крыльям носа, Сергий возмутился уже не на шутку. Однако, не успел я и слова добавить в свою защиту, как Гольтяев уже другим тоном, примирительно добавил:

— Давай так — ни тебе, ни мне. Разольем стрельцам и пикинерам хоть по половину чарочки да под горячую кашу — а утром разрешим еще добавить, здоровье поправить… Тут вроде бы и без запрета — но с умом. Но разливать сам будешь — и пиво охранять от самых жадных да ненасытных!

Гольтяев подмигнул мне с явной насмешкой — и я невольно рассмеялся, представив себе красные от негодования лица тех самых «ненасытных стрельцов». После чего согласно кивнул, легонько хлопнув товарища по плечу:

— Добре. По полчарочки можно разлить… Но не дозорным. Стража ночная пусть утром со всеми «поправляется».

— Добре! За стражу я разговора и не вел — тут святое дело в трезвости себя хранить и дозор нести…

Спал я плохо. Не только из-за простуженных почек и постоянно сырого у побережья воздуха — просто сказалась уже усталость последних дней и не слишком успешного похода… А может, все дело в скачке адреналина — и том напряжении, что неминуемо сопровождает даже самые рядовые столкновения, вроде вчерашнего?

Как бы то ни было, всю ночь мне снились то брызгающие слюной стрельцы, требующие пунша (вот почему именно пунша⁈). В путанных кошмарах они хватали меня за грудки с криком: «дай, дай!», и брызгали слюной в лицо… То эти самые стрельцы хватались за бердыши — но бердыши почему-то превращались в протазаны, и сами ратники оборачивались ливонскими гофлейтами… Те пытались меня зарубить, а я отчаянно уворачивался, отбиваясь саблей — и звал своих на помощь.

— Сюда братцы, враг! Быстрее, на помощь! Ливонцы нападают! Да что же вы… Сюда!

Но пикинеры лишь молча и мрачно смотрели на то, как меня пытаются зарубить. Наверное, обиделись за половину чарки…

— Ливонцы! Враг!!!

Открыв глаза, я сперва даже не понял, где нахожусь — и что происходит. Ибо разбудивший меня крик был столь созвучен моим собственным кошмарам, что сперва подумалось, будто я все еще нахожусь во сне… И лишь грохот выстрела пищали дозорного привел меня в чувство.

— Пикинеры, подъем! Нападение! К бою!!!

И вот-то тут случилось то, чего я сам вчера так опасался… Донельзя уставшие и хватившие вечерком хмельного мужики уснули беспробудным сном. Ни крик часового, ни даже выстрел пищали их толком не разбудили; попытались солдатики проигнорировать и мою команду… Но не тут-то было.

— Селезень, вставай! Подымай своих!

Чувствительный пинок по ребрам полусотника, за внешнюю привлекательность и успехи в амурных делах прозванного «селезнем», заставил того вскочить и глупо захлопать глазами.

— Ваня, подымай своих, ливонцы напали!

— Сейчас…

Но я уже не слушаю ответа; подскочив к ближайшему десятнику, также пинком выдернул его из сладких сновидений:

— Подъем, лапти! Облачаемся в броню — и строимся! Быстрее…

— А-а-а-а-а-а!!!

Если у нас на отшибе пока еще «спокойно», то на стоянке детей боярских, отделенной лишь ограждением из телег да рогаток, творится форменный хаос… В предрассветных сумерках мечутся бегущие люди, не успевшие толком облачиться в броню — а кое-где вспыхивают короткие, отчаянные схватки… Но вражеская кавалерия одним умелым рывком прорвалась к выпасу стреноженных коней — и отрезала детей боярских от собственных лошадей.

Одновременно с тем загремели выстрелы — множество выстрелов! Ударили рейтары противника, развернувшись широким фронтом — и поскакав от выпасов навстречу ратникам, бегущих к своим коням… И словно вторя им, с северной оконечности лагеря, от дороги раскатисто грохнул залп мушкетеров.

Нет, это не ливонцы — их кнехты слишком бедны для огнестрельного оружия. Это уже сами шведы…

— Пикинеры — строимся!!!

На детей боярских рассчитывать уже не приходится — только наш приказ да казачки… Битва на реке Пьяне* два ноль, чтоб ее! Однако в форменном хаосе, охватившем наш лагерь, сейчас наиболее важна роль командира — как никогда важна! Ведь когда растерявшийся солдат, вдруг слышит знакомую и давно отработанную им команду — команду командира, сохранившего самообладание! — он ее и выполняет…

Несмотря ни на что.

Вот и сейчас мои пикинеры, разобрав пики из «пирамид», строятся в шеренги — по полусотням. Первая полусотня щеголяет кирасами-зерцало — чаще круглыми или восьмиугольными пластинами, что крепятся на груди поверх тягиляя, на ремнях. Вторая полусотня облачена уже в кольчуги-«пансыри» из плоских колец — третий же просто в стеганки-тягилии. Зато у всех моих ореликов есть шлемы — в основном шишаки, но встречаются и остроконечные «шеломы» с длинным шпилем.

— Правое плечо — вперед! С левой ноги… К рогаткам! Ногу не сбивать!!!

Стрельцы пока еще возятся — Сергий, употребив с вечера хмельного, попал в общую для всех западню. И теперь скорость реакции чрезвычайно опытного головы уступает моей — потому мне и приходится брать управление боем на себя… По крайней мере, в текущий момент.

— В лини-и-ию!

Знакомый крик раздается справа — со стороны казачьей стоянки, объединенной с нашим стойбищем единой линией разномастных укреплений. То Даниил строит своих казачков-пищальников по полусотням, подсмотрев стрелецкую «караколь»…Великая вещь — сухой закон в походе! Я-то в принципе алкоголь не употребляю — но до идеологического неприятия алкоголя и появления «обществ трезвости» в России еще около трехсот лет.

А вот сухой закон на войне оправдал себя прямо сейчас…

Враг уже обратил внимание на изолированную на отшибе стоянку. Сумерки рассеялись в достаточной степени для того, чтобы шведы могли разглядеть неровную линию телег и рогаток — а к телегам, к слову, бегут немногие уцелевшие дети боярские и дворяне, подныривая под них или просто перелезая… Но начав преследовать беглецов, один из рейтарских эскадронов вскоре изменил направление — и бодро порысил именно на донцов, обходя «стену» справа. Ветер донес до меня отголосок чужих команд — и короткую, рьяную мелодию, отыгранную боевыми трубами:

— Ну же… Ну же, братцы!

Атака разогнавшихся до галопа рейтар, облаченных в вороные латы (часть шведов укомплектована полноценной «трехчетвертной» броней!) выглядит до ужаса страшно! И одновременно с тем, как и любая атака тяжелой кавалерии, она завораживает… На несколько мгновений забыв о своих «ореликах», я с первобытным ужасом наблюдаю за тем, как две сотни всадников летят на «коробочку» казаков, вставших в четыре шеренги… Ощущая при этом дрожь земли под ногами — с какой же силой бьют копыта жеребцов по утоптанной нами тверди⁈

Они же сомнут казаков одним таранным ударом! Господи, помоги…

Шведы бросились атакуют, словно полноценные кирасиры — впрочем, разница между ними и рейтарами лишь в тактике. Но тактику от случая к случаю ведь можно и изменить… Интересно, а смогут ли мои пикинеры устоять на месте? Не дрогнут ли они, если на нас также полетит тяжелая кавалерия⁈ Ведь еще ни разу не бывшие в деле мужики могут и не выдержать напряжения… И просто побегут, побросав пики.

Побегут, подставив спины под вражеские клинки…

— Левое плечо, разворот! Идем на помощь казакам!

Стрельцы сбили ногу от неожиданности, стали кучковаться, ломая строй — на что я яростно заорал:

— Полусотники! Равнение в шеренгах!

— А-А-А-А-А-А!!!

Дикий крик рейтар и отчаянное ржание лошадей отвлекли меня от «ореликов»… Не заметили шведы растянутых над самой землей веревок — как и их скакуны, разогнавшиеся до галопа! Но цепляя «канаты» копытами, лошади полетели наземь — и в них сходу врезаются скачущие следом всадники… У сорванных веревок мгновенно образовалась жуткая мешанина из тел людей и животных, бьющихся в грязи.

И именно в этот миг раздалась отрывистая команда Даниила:

— Первый ряд — пали! На колено! Второй… Пали! На колено… Третий! Пали…

Все четыре шеренги казаков, вооруженных бывшими стрелецкими аркебузами, отстрелялись в считанные мгновения. Даниил не стал испытывать сейчас «караколь» — и казаки его дали четыре залпа подряд, полностью разрядив пищали… Впрочем, вряд ли вражеские кавалеристы рискнут повторить маневр с таранной атакой. Хотя бы потому, что в качестве преграды на их пути окажутся тела лошадей — и сослуживцев…

— На месте стой! Правое плечо — вперед! К рогаткам!

Я разворачиваю своих пикинеров — уверенный в том, что казаки справятся теперь сами… И чутье меня не подвело:

— Вперед! За мной братцы, годай-а-а-а!

— Гойда-а-а!!!

Даниил, выхватив из ножен саблю, повел донцов в рукопашную — добивать рейтар. Рискованно — но свой сермяжный смысл в этом риске имеется… А вот в сторону стенки из телег и рогаток уже бодро марширует шведская «фаланга» — баталия или терция, назови как хочешь. Я в этих построениях, честно сказать, не сильно разбираюсь — разве что в терции были и стрелки, а вот в баталии воевали только пикинеры… Возможно, я не прав**. Но тут важно другое — вражеская пехота нацелилась именно на наш приказ!

И вперед побежали именно шведские мушкетеры…

Я замер на месте, словно вкопанный — и под ложечкой предательски засосало. Вот сейчас мушкетеры перестреляют моих пикинеров — как испанцы швейцарскую пехоту! — после чего разберут рогатки. А там уже враг сметет и стрельцов, просто задавив их числом… Но уже секундой спустя я упрямо закусил губу и двинул вперед. У Молодей, в бою с янычарами мне удалось провернуть один тактический прием — попробую его и снова…

— Становись!

Моя пикинерская рота замерла у самых рогаток. К ним, правда, уже побежали и стрельцы — разбирать свои бердыши… Но я мгновенно осадил служивых:

— Куда⁈ Под пули лезете, дурни! Становитесь к телегам — и на телеги пищали ставьте… Пикинеры — копья на изготовку, втоком в землю! Ждем моего приказа!

Краем глаза я заметил, что помор уже разворачивает оба своих тюфяка слева от рогаток — а его артиллеристы чуть бестолково суетятся вокруг маленьких пушечек… Но вряд ли они опередят залп шведских мушкетеров. Те вон уже, строятся в две шеренги:

— Мускёт и вихьтен!

Не уверен, что правильно воспринял слова незнакомой команды… Но первая шеренга вражеских стрелков уверенно положила мушкеты на сошки, прижав приклады к плечу.

— Лагер ан!

На моих глазах шведы принялись быстро и сноровисто открывать пороховые полки — все последовательно, как на учениях. Вон, и фитили у них уже дымятся… Расстояние-то между нами плевое, всего полсотни шагов — можно и дымок рассмотреть!

У меня в животе все в узел скрутило, а сердце замерло в заледеневшей груди; понимая, что уже сейчас по нам хлестнет свинцовый град, я поспешно заорал:

— На колено! Головы склонить!

— Сальва, йер фюр!

— Огня-я-я!

Два залпа ударили практически разом, слитно — и над нашими головами (защищенных шеломами, подставленными под вражеский огонь) засвистели пули… Что, впрочем, моим пикинерам вполне привычно. А вот со стороны шведских мушкетеров вдруг ударил отчаянный, протяжный крик:

— А-а-а-а-а-а-а!!!

Хотели накормить нас свинцом, твари? А каменного дроба не желаете⁈

— Пикинеры, не встаем!

— Стрельцы, к телегам… Пищали на борт ставь! Прикладывайся с колен!

Вот, наконец-то и наши стрельцы поспели… Но Гольтяеву еще нужно время, чтобы организовать дружный залп своих ратников. А каменный дроб тюфяков хоть и проредил вражеских мушкетеров — но большинство шведских стрелков уцелело.

Тут к бабке не ходи…

И именно поэтому я запретил своим пикинерам подниматься с колен — отчаянно надеясь, что вторая шеренга врага пальнет сквозь дым! Что шведы не будут целиться в припавших к земле солдат… Увы, мой расчет не оправдался: очередная вражеская команда раздалась лишь после того, как налетевший вдруг порыв ветра развеял дымную пелену.

— Бакрэ хальврэ рута лагер ан!

Твою же ж… Дивизию! Что делать-то⁈

— Пикинеры! На живот! Легли на живот, быстро!!!

— Сальва, йер фюр!

Неприятно, конечно, самому окунаться в грязную жижу — но командир должен подавать пример подчиненным. Особенно, если хочет жить! Зато подчиненные молодцы — безропотно нырнули в грязь… За секунду до того, как грохнул залп — и над нашими телами вновь засвистели пули!

А спустя еще секунду послышался зычный крик Гольтяева:

— Пали-и-и!!!

Мощно грохнул первый стрелецкий залп — а за ним послышалась новая, хорошо заученная ратниками команда:

— Смена! Вторая полусотня — к телегам!

Все! Теперь-то дело пойдет веселее…

Сквозь дым, однако, же послышался мерный топот — вернее сказать, печатный шаг солдат, марширующих в ногу. Пикинеры…

— Братцы, подымаемся! Первая и вторая полусотни — пики к бою, положение на укол! Третья — пики на готовность…

Дым рассеялся — и мы воочию узрели вражеских солдат, с отрешенными лицами марширующих вперед… А граненые наконечники их пик уже потянулись за рогатки — потянулись к моим ореликам!

— Коли, братцы! Целься в головы… Коли! Еще раз… Коли! Разом коли!!!

* Битва на реке Пьяне от 1377 года — пример просто абсурдного поражения русского войска по причине банального разгильдяйства… А возможно, что и пьянства.

Итак, в 1377-м татары жаждали осадить «зарвавшихся» русских князей за удары по Волге — и прежде всего, за успешный поход Дмитрия Донского на Волжский Булгар от 1376-го года.

Целью татар были земли нижегородского князя Дмитрия Суздальского, тестя Великого князя. О грядущем нападении было известно заранее — и Дмитрий Иоаннович отправил на помощь тестю своего сына Ивана Дмитриевича с большой дружиной… Но нижегородская и московская рать, выступив навстречу татарам, врага не застала — войско Араб-шаха (царевича Арапши) отступило на границу Новосильского княжества, избегая битвы.

Дружины, однако, распускать не стали — но дисциплина в отсутствии наиболее сильных и авторитетных вождей быстро упала: «начаша ловы за зверми и птицами творити, и потехи деюще…». Дозорная и караульная служба не были толком налажены, упоминается и пьянство ратников — в то время как мордовский князь Алабуга подвел к русскому лагерю татар из «мамаевой орды». Те ударили внезапно, разгромив не ожидавшие нападения дружины; в сражении погиб и сын Донского, Иван…

На следующий год Мамай решит закрепить успех. Но карательное войско мурзы Бегича Великий князь уничтожит на броду реки Вожи — тем самым, предвосхитив тактику защиты «Берега».

Финальный же раунд схватки Донского и Мамая состоится еще через два года, на Куликовом поле…

** На самом-то деле в терции помимо аркебузиров/мушкетеров и собственно пикинеров, были также и мечники-«родельерос», вооруженные тяжелой шпагой и круглым щитом. Однако превосходство над швейцарской баталией, прежде всего, достигалось за счет массового применения стрелков — сметавших первые две линии швейцарцев, закованных в латы.

После чего в ближнем бою участвовали не только сами испанские пикинеры, но и родельерос — в какой-то мере возрождая тактику боя римских легионеров с македонской фалангой… А ведь швейцарская баталия в сущности, как раз и была «переизданием» македонской фаланги — и создавалась как средство борьбы с рыцарской конницей, появившись на свет еще в четырнадцатом веке.

Однако за две с лишним сотни лет «баталия» не претерпела особенных изменений, и в шестнадцатом веке окончательно «устарела»…