В Корчеве-Керчи казаки и стрельцы стояли трое суток. Разжившись трофейными скакунами, донцы обрушились на близлежащие татарские кочевья — в то время как в городе шел планомерный грабеж всего ценного. Но одновременно с тем сортировали и полоняников — всех способных драться включили в казачьи отряды, за исключением бывших царских ратников; последних присоединили к стрельцам. Однако здесь же хватало женщин и детей — и последних отправили на Дон под охраной отряда казаков в пару сотен человек, да некоторого числа бывших пленников, севших на весла.

Кроме того, в турецкой крепости были обнаружены довольно солидные запасы пороха — и, восполнив припас огненного зелья, донцы использовали остатки, чтобы подорвать обращенные к морю стены Килиседжика.*

Так что в ближайшие годы донцы смогут беспрепятственно проходить сквозь пролив, коли задумают новые набеги…

Следующие удары сводной рати обрушились на Каффу и Судак. Каффа — некогда столица черноморских фрязей, была также старшим турецким городом в Крыму. Потому и штурм ее крепости обещал быть чересчур тяжелым и кровавым — даже при условии внезапного ночного налета… Тем более, что после Керчи «внезапность» была довольно сомнительна. Потому казаки со стрельцами рассудили иначе — удар их был направлен именно на предместья города и порт, где находились невольничьи рынки и загоны, караван-сараи и богатые дома местных купцов, состоятельных турок да татарской знати. Стрельцы же успели встать напротив крепости, ощетинившись «ежами» пикинеров — и изготовив к бою не только пищали, но зарядив также и «приказные» тюфяки картечью. При этом встали они на значительном расстоянии от стены — вне досягаемости огня старых турецких пушек… И когда янычары из гарнизона сгоряча рванули на вылазку, на подступе их встретил убойный ливень свинца — да заряд картечи в упор.

На такую встречу турки не рассчитывали — и остановили атаку прежде, чем успели бы добежать до склоненных в их сторону пик…

В Каффе грабили лишь день — весть о нападении на второй в Крыму город разлетелась быстро, и местные татарские мурзы, после Керчи уже собравшие ополчение, явились на помощь османам. Их было тысячи две-три, так что донцы Черкашенина при поддержке стрельцов вполне могли бы дать степнякам бой… Но такой задачи перед ними не стояло — пока не стояло.

Что стоит отметить — турки явно не готовились к нападению казаков. Ибо боевых галер врага не обнаружилось ни в Каффе, ни в Судаке; единственный военный корабль стоял в Корчеве. Случайная жертва удара русичей, он мог выполнять задачу транспортника для кого-то из важных турецких чиновников… Но появления казачьей флотилии во «внутренних турецких водах» османы или не ждали — или уже успели увести собственную эскадру в Царьград в конце лета, так и не дождавшись «гяуров»… А вот купеческих галер и прочих торговых судов в порту Каффы оказалось в достатке — на них и посадили около трех тысяч полона; число равное всему казацко-стрелецкому войску!

Часть кораблей, куда подобрались пленники, хоть немного сведущие в мореходстве, отослали на Дон — посадив на каждое судно по казаку, умеющему читать звезды и способному довести корабли до Мертвого Донца. На них постарались посадить как можно больше женщин и детей, определив на весла тех пленников, кому уже не хватило трофейного оружия, взятого в Корчеве и в самой Каффе.

Судак же, или Сурож, некогда входивший в состав Тмутараканского княжества, разорили ровно также, как и Каффу. Мощную крепость, возвышающуюся на господствующей высоте (именуемой турками «Дженевез-Кая» или «Генуэская скала») брать штурмом дураков не нашлось. Но и запершиеся в ней османы, в отличие от гарнизона Каффы, на вылазку пойти не рискнули… Вот только в Судаке уже нечего было грабить, некого освобождать — скупщики «живого товара» и турки заранее бежали из города, а за ними устремились и местные татары, уведя с собой полон… Но уцелели при этом лишь женщины и дети — если судить по тому, что их не нашлось среди тел казненных басурманами мужчин-полонянников.

Османы перебили их заранее — не будучи уверенными даже, что гяуры доберутся до Судака… В отместку за это разъяренные казаки подожгли город. И отчалили в море, наблюдая за тем, как потоки горячего воздуха закручивают в низине огненные вихри, пожирающие турецкие и татарские жилища! Жаль только, что крепость стоит на высоте — а то глядишь, огонь перекинулся бы и на замок…

Уходили уже на рассвете — в пределах видимости из крепости. Потому судовая рать сперва завернула на восток, затем отошла в море на несколько верст — так, чтобы лишь издали видеть тонкую полоску берега и высящихся вдали гор… И только после донцы со стрельцами завернули на запад, двинувшись к древнему греческому Херсонесу — или ромейской Корсуни, некогда взятой князем Владимиром!

Увы, но мирное завоевание Владимира Святого было лишь одним из многих, обрушившихся на древний греческий полис. Так, всего через семнадцать лет после Куликовской битвы до ромейского Херсона добрался литовский князь Витовт, взял город штурмом. А еще через два года Херсонес окончательно добил татарский темник Едигей… И казаки нашли «колыбель русского Православия» разрушенной пожарами и завоевателями — в руинах, утопающих в земле.

Но вот что удивительно — стены древней греческой крепости, сложенные из массивных тесанных валунов, уцелели куда лучше греческих жилищ.** Сергий крепко подивился, впервые увидев огромную даже сейчас башню, прикрывающую один из флангов двойной стены*** — и довольно быстро уловил простой, но гениальный замысел древних греков, разместивших ворота внешней и внутренней стен по разные их концы. Получается, что штурмующие, прорвавшись за первую линию укреплений, должны были бежать ко вторым воротам по узкому коридору между стен, расстреливаемые защитниками с двух сторон… А к угловой, и самой мощной башне крепости враг был и вовсе повернут ничем не защищенной спиной!

Интересно только — Микитка, замыслив нападение на татар и турок, знал о мощи древних крепостных сооружений, уцелевших после падения греческого полиса? Выходит, знал… Что впрочем, все же объяснимо — с учетом купеческих походов его отца и прочей родни.

В Корсуни казаки со стрельцами разбили лагерь. Здесь же оставили свои суда на стоянке под сильной охраной — и разместили оставшихся с казаками женщин и детех, вызволенных из полона… Съестных припасов, взятых добычей в Корчеве и Каффе, хватит с лихвой еще на несколько седьмиц — впрочем, на столь долгий срок пребывания в Крыму никто не рассчитывал… Ведь от древнего Херсонеса до Бахчисарая всего-то сорок с лишним верст!

Два дневных перехода с привалами… А привычные к пешим переходам ратники осилят сей путь и за один день.

Днепровские казаки подошли к Корсуни уже на следующее утро — две тысячи человек; причем на четверть отряд состоял из воинов, освобожденных в Козлове. Не густо… И все же объединенная стрелецко-казацкая рать, даже без учета охраны судов и той части полоняников, кому оружия не хватило, составила шесть тысяч ратников — немногим меньше, чем было у Адашева.

И эта рать без промедления выступила на Бахчисарай…

Дорога на татарскую столицу, пролегающая между отрогов гор, по большим и малым долинам запомнится Гольтяеву надолго — в этом Сергий крепко убежден. Он и не знал, что в Крыму есть горы — что местами возносятся к небу голыми, острыми пиками, а местами напоминают каменные столпы… В глаза бывалого воина сразу бросилось, что ранее сей край не раз становился полем боя — этому свидетельствовали и руины старых ромейских фортов-каструмов, где ранее скрывалось от врага окрестное население, и одиноко торчащие на горных склонах развалины дозорных башен греческого княжества Феодоро… Что пало не так уж и давно, если вдуматься — турки с огромным трудом, после нескольких кровавых штурмов и долгой осады взяли столицу ее, Мангуп, всего около ста лет назад.

И среди деревьев, обильно разрастающихся на склонах гор, нет да нет встречались казакам остатки православных храмов-базилик, или все еще высящиеся над долинами каменные кресты оставленных христианских кладбищ…

Стрельцы и пикинеры Гольтяева с немногочисленными пушкарями, приданными в приказы, шли впереди колонны; три восьмифунтовки головы Михаила же наоборот, находились в обозе. Но впереди растянувшейся на две, а то и три версты колонны казацко-стрелецкого войска следовал небольшой отряд всадников; коней добыли в татарском поселении Сары-Кермен, раскинувшемся неподалеку от погибшего Херсонеса.

Кроме того, коней оседлали также и несколько казацких вожаков; и вот теперь один из них, Иван Свирговский, поравнялся с Гольтяевым — молча вышагивающим справа от колонны своих стрельцов, в самой ее голове.

Иван, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти — с мощной, как у быка шеей и вислыми черными усами — посмотрел на Сергия испытывающе, с каким-то необычно хищным интересом. Так обычно смотрят на свою жертву задиры, уверенные в своем превосходстве, и жаждущие его доказать… Бывалый казак — наверняка бывалый; впрочем, иного атаманом не выберут. На левом ухе не хватает мочки — старая сабельная отметина.

И еще один заметный шрам тянется по груди через ключицу… Его можно разглядеть в широко распахнутом вороте простой холщовой рубахи.

Свирговский, окинув взглядом стрелецкую колонну, задержался на пикинерах — после чего с легким презрением процедил:

— И это вся царская рать, голова? Горстка пищальников — да бесполезные в степи копейщики? Что они смогут сделать, когда татары налетят — напужают басурман стеной из деревянных палок⁈ Так степники не напужаются! Они твоих удальцов стрелами перебьют, даром что пансыри натянули… У крымчаков ныне хватает стрел с игольчатыми иль гранеными наконечниками. Аль думаешь, что твои пешцы конника догонят?

Гольтяев, лишь на мгновение подняв взгляд, деланно-спокойно ответил:

— Посмотрим.

Однако это напускное спокойствие (на самом-то деле слова черкаса зацепили самолюбие головы) лишь раззадорило Свирговского:

— Да что тут смотреть⁈ В степи выживает тот, кто быстрее и хитрее! Ударил, отскочил, снова ударил! И так по кругу, пока враг не дрогнет — иль не бросится вперед! В заранее подготовленную татарами ловушку… Но твоим копейщикам останется лишь стоять на месте — и на месте умирать. Составной татарский лук ведь бьет на полтора перестрела ваших пищалей! Так что ратники твои — что подушки для иголок. И копья ваши падут под копыта татарских коней, словно сухая трава…

Сергий вновь поднял взгляд на возвышающегося над ним, довольно кривящегося черкаса — после чего сухо заметил:

— Наши пищали бьют на полтора перестрела от казачьих самопалов, атаман. И татарским лучникам в дальности боя не уступят… Вот только стрела, бьющая навесом, теряет силу — да и не видел я, чтобы конная татарва в сече навесом била, за «полтора перестрела». Зато пули моих молодцов достанут поганых и на этом расстоянии… Лучше за своими черкасами следи, чтобы не побежали. Слышал я, что среди освобожденных в Гезлеве хватает и литовцев, и ляхов, да? А не изменят ли они в сече?

Мигом «потухший» атаман, получивший твердый, хоть и не резкий отпор, ответил уже куда спокойнее:

— Не изменят… Все, кто прошел басурманский полон, ненавидят татар и осман сильнее всего на свете — и прочие вороги им уже по боку… Тем более, что сейчас между Русью и Литвой войны нет — а враг у нас вестимо один, общий.

Последовала короткая пауза в разговоре, после чего атаман уже примирительным тоном добавил:

— Ты прости меня, воевода, за резкость. Не хотел тебя обидеть… Да ведь должен понимать — черкасы надеялись увидеть большую царскую рать! Не меньше, чем у Адашева… А вас ведь всего тысяча.

После секундной паузы Иван вдруг заговорщицки подмигнул Гольтяеву:

— Да еще желал я посмотреть, кто московитов ведет — опытный голова, или чей знатный, да непутевый родич! Теперь вижу, что воин ты бывалый…

Сергий коротко усмехнулся в ответ:

— Эта тысяча стрельцов и двух, и трех тысяч черкасов в сече стоит. Про то тебе и татары, бывшие при Молодях скажут, и свеи, что ратались с нами в Ливонии… Это лучше ты мне ответь — почему столь мало казаков в поход собралось?

Иван ответил широкой, совершенно без злобы улыбкой — после чего добавил:

— В сече и посмотрим — кто сколько и чего вообще стоит… Да и не так уж нас и мало — вдвое больше твоих стрельцов! Просто… Михайло Вишневецкий как прознал, что мы в поход идем вместе с донцами и московитами, всяческие препоны строить начал — казаков не пускал да запугивать пытался. Божился, что царь Иоанн нас выманить в Крым надеется — а там он уже и с татарами договорился! Мол, хочет наказать всех днепровцев, кто на Северянщину под его началом ходил.

Сергий удивленно покачал головой:

— Так то же бред сивой кобылы!

— Правильно заметил ты про «сивую», голова. Когда тебя горилкой опоят, ты и не такую чушь на веру примешь… Зато в поход собрались самые боевитые, у кого к татарам есть личное за душой. И ведь у каждого моего казака личный самопал имеется! Ну, из тех, кто с Днепра на чайках спустился…

— Ну, хоть так…

Они шли вместе еще немного, молча каждый о своем — казацкий атаман и стрелецкий голова. Но тут из-за поворота дороги, петляющей вдоль холмов, показался вдруг всадник — отчаянно нахлестывающий коня! И еще издали Гольтяев расслышал его отчаянный крик:

— Татары! Татары идут!!!

Ледяные мурашки побежали по спине Гольтяева; зрение его невольно обострилось — и голова принялся спешно оглядываться по сторонам, стараясь понять, как же лучше принять схватку!

Колонна стрелецко-казацкого войска растянулось по широкой долине, рассеченной к тому же поросшим лесом холмом, оставшимся по левую руку от ручисей. Впереди долина резко сужается, словно горлышко кувшина — но добежать до этого «горлышка», да перегородить его лесом пик стрельцы вряд ли успеют… Но ведь и принимать бой на широком участке долины, где татары смогут воспользоваться преимуществом маневра, так себе решение! Тем более, что перелесок за холмом может оказаться проходимым для всадников — и тогда татары вполне могут обойти сводную рать…

Сводную рать, что не имеет к тому же единого командира. Черкашенин всегда был сам по себе, и даже при Молодях не сколько выполнял приказы царских воевод, сколько отвечал на их воззвания — а то и вовсе действовал самостоятельно, по своему усмотрению. Действовал, впрочем, разумно и храбро, но все же… А во время морского похода Сергий и Михаил действовали сообща, заранее распределяя задачи — вот только сейчас на этой уже нет времени.

Михаил идет с казаками за добрых полверсты от стрельцов.

Про черкасов и говорить не приходится. У тех собственные атаманы, промеж которых, как видно, также нет общего единства и старшинства…

Но именно сейчас, когда в голове Гольтяева мгновенно сложилась картина будущего боя, он обратился к Свирговскому звенящим от напряжения голосом — и тоном, не терпящим возражения:

— Иван, выслушай меня! Мы можем сейчас победить татар, если станем действовать сообща, как одно целое. Но времени препираться нет, зачнем местничать, словно царские воеводы — так и сами сгинем, и ратников положим… Готов слушать?

Свирговский, на лице которого отразился целый калейдоскоп эмоций, от смятения, гнева и недоверия, сейчас все же твердо, согласно кивнул:

— Внимаю тебе, голова…

* В реальной истории объединенный отряд запорожских и донских казаков разрушил «Виран Килиседжик» в 1631 году. Современная Ени-Кале была построена на месте старого генуэзского (а возможно, и византийского) укрепления лишь после того, как Российская империя прорвалась к Азовскому морю при Петре I.

** О том, что крепостные стены византийского Херсона уцелели в шестнадцатом веке, писал еще польский посол Мартин Броневский. Более того, в том же, 1631 году (когда была взята Керчь и разрушена ее крепость) казаки засели именно в развалинах Херсонеса, сделав его базой для дальнейших ударов по Крыму. В частности, в районе Мангупа они дали бой татарскому отряду из восьми сотен степняков, обратив его в бегство — и преследовали крымчаков практически до самого Бахчисарая, захватив две трофейные пушки.

Во время этого похода был также захвачен и Гезлев.

*** Речь идеи про башню Зенона (диаметр 23 метра!) и двойную стену Херсонеса. Более низкую и выступающую вперед называли протейхизмой — а между ней и основной стеной лежал так называемый перибол, узкий и простреливаемых со всех сторон коридор.