…Сперва это был лишь слабый гул, похожий на отдаленный раскат грома в безоблачном небе. Но гул нарастал — а каменистая земля уже явственно задрожала под ударами тысяч копыт… Девлет-Гирей все же сумел собрать войско! Пусть оно впятеро, вшестеро меньшее, чем при Молодях — но тысяч десять всадников хан, похоже, сумел привести на поле боя… Именно такой вывод сделал Гольтяев, когда хвост колонны татарских всадников — вытянувшись, словно змея! — наконец-то показался из-за изгиба натоптанного шляха, петляющего промеж гор.

Легкие, стремительные и чрезвычайно подвижные конные лучники — и копейщики-уланы, чьи мисюрки отражают редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака… А подле ханского бунчука, в самом тылу татарского отряда, Сергий разглядел также спешенных гвардейцев-сейменов, вооруженных турецкими самопалами.

Татары строятся молча, без криков — напряженные, придавленные позором и страхом прошлогоднего поражения, за ханскую столицу они готовы все же драться до последнего. Пусть их и явственно смущают ряды чрезвычайно длинных копий в руках пикинеров Гольтяева… Но оба стрелецких приказа, перегородивших долину в самой узкой ее части (левым крылом московские ратники уперлись в поросший лесом холм, а правым в скалистую гряду) кажутся татарам немногочисленны. Еще бы! Ведь пикинеров пришлось вытянуть в одну единственную линию — а стрельцов всего лишь в две неполные шеренги.

И этот факт несколько приободряет татар…

Конечно, в лобовой схватке с пешими копейщиками у конных лучников шансов немного. И Сергий быстро просчитал действия врага — сперва налет легких лучников, старающихся «размягчить» оборону «урусов», выбив стрелами как можно больше пикинеров. Затем последует атака копейщиков-улан… А вот гвардию сейменов хан, пожалуй, так и не решится бросить в бой.

По крайней мере, до самого напряженного момента боя…

И ничего нового враг предпринять не сможет — по крайней мере, пока Девлет-Гирей не рискнет отправить часть своей кавалерии в обход холма.

Сергий как в воду глядел — но не учел голова одного фактора: татары не просто так ринулись в атаку. А между тем, басурмане приложили все силы, чтобы напугать гяуров, чтобы их сердца дрогнули! И надо сказать, что когда огромная масса молчавших доселе степняков вдруг ринулась вперед с диким визгом, издавая на все голоса гортанные и пронзительные крики — они ведь буквально режут слух воев — молодые и неопытные ратники действительно дрогнули… Заерзали, озираясь в панике, да посматривая назад.

Но ветераны приказа держат строй железно — а опытные сотники и головы погасили зарождающуюся панику начальственным ревом. Вон, даже сквозь крик степняков доносится команды Селезня:

— Держать строй, браты! В строю ваше спасение! А бегущих татары все одно догонят и порубают…

Одно за другим потянулись мгновения томительного ожидания; на сей раз Гольтяев доверил управление огненным боем набравшимся опыта стрелецким головам — все одно ведь не докричишься же до правого крыла! Даже барабан «тысяцкого» там не услышат… Татары приблизились уже на две сотни шагов, покуда не сбавляя хода; разогнавшиеся скакуны их выбивают копытами комья сухой земли. И тут в глубине стрелецкого строя вдруг послышались отрывистые команды — а за ними разом, синхронно ударили барабаны.

И в тот же миг стоявшие до того пикинеры все как один, в удивительном единении опустились на колено! А стрельцы первых шеренг тотчас нацелили в сторону врага свои мушкеты… Встревоженные открывшимся им зрелищем татары, уже хорошо знакомые с залповым огнем стрельцов, принялись в отчаянии метать стрелы. Издалека, на пределе дистанции их полета… И теперь снаряды степняков, что накоротке грозили гибелью на граненом острие оперенного древка, описали по небу широкую дугу — чтобы бессильно пасть наземь перед пикинерами… Или бестолково отскочить от их шлемов да брони.

— Пали-и-и-и!

Оглушительно грохнул первый залп стрельцов — и тотчас, без промедления, с холма раскатом грома прогремел второй, куда более гулкий… Полторы тысячи самопалов разом извергли огонь и свинец — так, что грохот залпа их был физически ощутим! Черкасы с пищалями, рассеявшись и схоронившись промеж деревьев на всем протяжении склона, ударили во фланг татар — и погибель басурман пришла, откуда поганые ее совсем не ждали.

Свинцовый град встретил атакующую конницу на полном скаку — на дистанции, где большинство пуль нашли свои цели. Настоящая мясорубка! Передние ряды и правый фланг татарской конницы словно испарились в кровавом тумане… Тяжелые мушкетные пули не встречали сопротивления; пораженные в грудь, шею или голову лошади падали, ломая конечности — образуя непреодолимые завалы из плоти и костей. А всадники, не успевшие даже вскрикнуть, летели через головы своих же скакунов — и тела их неестественно выгибались в воздухе, прежде чем с хрустом обрушиться на землю… Но крики их боли и ужаса потонули в оглушительном, раскатистом эхе залпа.

Ведь с фронта по смешавшимся и потерявшим скорость крымчакам ударил второй ряд стрельцов… Из мушкетных стволов одновременно вырвались огонь, свинец и черный, непроглядный дым — окончательно накрывший собой ряды московских ратников. Да густая вонь сгоревшей серы и селитры ударила в нос — столь едкая и удушливая, что даже привычный ко всему Гольтяев невольно закашлялся… Но когда темная пелена, наконец, рассеялась, Сергий увидел лишь спины развернувших коней степняков.

Да сотни убитых или увечных людей и животных, еще ворочающихся на земле… И только теперь голова облегченно выдохнул — первый размен остался за русичами.

Хан, однако, среагировал моментально; выехав вперед, Девлет-Гирей неистовым криком остановил бегство своих нукеров… Впрочем, ровный прямоугольников тысячи гвардейцев-сейменов, запечатавший проход из долины, отрезвил бегущих куда эффективнее, чем отборная брань татарского вождя. А еще через несколько мгновений сердце Сергия ударило с перебоем — он увидел, что тысячи татарских всадников нехотя спешиваются, выдергивая луки их саадаков и перевешивая колчаны со стрелами на пояс…

Уже вскоре завизжали сигнальные рожки со стороны степняков — и теперь уже спешенными, многочисленные лучники их двинулись вперед, прикрывая на флангах гвардейцев-сейменов! Ошибся голова, недооценил противника — Девлет-Гирей словно отчаявшийся игрок, поставил все на кон, бросив главные силы в лобовую атаку… Кажется, что Молоди ничему не научили хана. Или наоборот, научили? Как бы то ни было, Девлет-Гирей уверен, что на сей раз урусы не располагают конницей — и в этом хан был совершенно прав. Более того, своих огланов-уланов хан направил в обход холма, готовя фланговый охват стрельцов справа — и последующий выход в тыл русской рати… И одновременно с тем довольно крупный отряд татар тысячи в две нукеров направился сразу к холму по мановению ханской длани — именно туда, где встали черкасы…

Для русичей и Сергея Гольтяева настал час истины.

— Перезаряжай, браты! И не бойтесь сейменов — они сменять ряды не приучены… Без команды не палить, ждать!

На сей раз голова орал во всю мощь глотки — и голос его перекрыл все прочие звуки, словно набатный колокол, пронзающий шум бури…

Сеймены разделились на три практически равных отряда. В узости теснины промеж холма и гор они никак не смогут развернуться в единую цепь — хотя ведь гвардейцев Девлет-Гирея никто не учил сменять ряды и вести беспрерывный залповый огонь. За спинами же отборных ханских «стрельцов» теснятся и многочисленные татарские лучники, уже наложившие стрелы на тетивы…

Слева от Гольтяева на холме уже вновь загремели выстрелы самопалов — но уже не столь часто и дружно, как прежде; растянувшиеся среди деревьев черкасы вынуждены сбиваться теперь в единый отряд… Пока ближние к ворогу казаки разряжают в татар самопалы — надеясь хоть ненадолго задержать басурман, выиграв товарищам время.

— Жда-а-ать!!!

Этой команды, увы, Сергий со стрельцами не разучивал — и теперь лишь его крик разносится над стрелецкими рядами, передаваемый сотниками и десятниками на правое крыло… И у тех, и у других пищальников оружие примерно одно и тоже, турецкой выделки — но лишь по приближению ворога Гольтяев вдруг осознал, что стволы татарских «самопалов» куда короче, чем у трофейных стрелецких мушкетов!

— Это же аркебузы… Браты, ждем! Еще немного!!!

Стрельцы давно уже изготовили пищали к бою — и ждать сейчас для них самое тяжелое… Стволы пищалей уложены на обух бердышей, фитили дымятся — а вои нервно сглатывают, ожидая перестрелки. И коротко молясь о том, чтобы вражья пуля миновала встречи с его собственным телом… А между тем, сеймены уже практически приблизились на две сотни шагов.

У Гольтяева от напряжения уже всю спину залило едким потом, стекающим также и по лбу к глазам; резко смахнув его, голова выждал еще пару мгновений — и лишь после громогласно завопил:

— Прикладывайся!!!

Коротко отстучала барабанная дробь — и пикинеры вновь дружно опустились на колено; заметив это, нерешительно замерли на месте и сеймены, спешно вскидывая старые турецкие аркебузы… Слишком поздно — а вернее сказать, чересчур рано! Гвардейцам стоило подойти хотя бы на полторы сотни шагов…

— Пали-и-и-и!

Короткой бой барабана — а ответом ему служит раскатистый грохот залпа!

— Смена!

— Смена…

Сейчас приказные и сотенные головы справляются и без своего «тысяцкого»; вторая шеренга сменяют первую — в расчете, что под удар их залпа попадет еще один отряд сейменов.

— Пали-и-и-и!

Грохнул новый залп — и в очередной раз стрельцов затянули клубы черного, едкого дыма…

— Перезаряжай!

Ответом стрелецким командирам стал ритмичный лязг шомполов, шорох просыпающегося на мушкетную полку пороха — да размеренный стук барабанов… И тут вдруг где-то в стороне слева гулко и слитно ударили мощные залпы — то был каменный дроб стрелецких тюфяков да свинец казачьих пищалей; донцы встретили улан из засады! Казаки Черкашенина, схоронившиеся по ту сторону холма, дождались, когда татарская конница растянется по узкому проходу — и подловили-таки противника…

Вот уже и второй этап битвы прошел по замыслу Гольтяева!

Однако Сергий слишком рано воспарил духом — ибо не успел еще рассеяться дым, закрывший собой ряды его стрельцов (а ратники его перезарядиться), как впереди вдруг грохнул залп сейменов… И если прежде гвардейцы били издалека, и пули их теряли всякую силу, зачастую зарываясь в землю — то залп третьего отряда обрушился на стрельцов за полторы сотни шагов.

На стрельцов, не успевших даже разглядеть опасности!

Впрочем, враг также не видел цели, затянутой дымной пеленой — и многие пули их свинцовыми шмелями махнули мимо цели… Но не меньше трети их все же нашли тела русских ратников. И с сотню стрельцов в одночасье повалилось наземь: кто ранеными, а кто уже и бездыханными… Сергий замер на месте, словно громом ошарашенный — но настоящий ужас его охватил, когда дым рассеялся.

Ибо спешенные татары, не видя скрытого темной пеленой противника, весьма расхрабрились, ведомые примером так и не дрогнувших сейменов. И ринулись вперед, спеша подобраться как можно ближе к урусам…

— Прикладывайся!

Тщетно… Ратники еще не успели перезарядить мушкетов — а между тем, первые стрелы татар уже сорвались с тетивы гудящим роем, устремившись в сторону гяуров.

— А-а-а-а!

— Мама-а-а!

— Держись, браток…

— Убили! Мишку убили!

— А-а-а-а-а!

Происходило страшное — то, чего более всего боялся Гольтяев. Татары сумели подобраться поближе, и теперь прицельно выбивали его людей; нестройно им отвечали отдельные десятки стрельцов, успевших перезарядиться… Но на фоне ливня стрел, буквально застилающего небо, то была капля в море.

Залп!

Очередной залп по меньшей мере пяти сотен пищалей в одночасье выкосил все правое крыло татарских лучников; густое облако порохового дыма поднялось над лесом на холме. Свирговский не бросил союзника в беде, помог стрельцам в самое трудное мгновение… Татары смешались в страхе — а за спинами басурман, в тылу их вдруг показались всадники-казаки. Привлекая внимание ворога, они отчаянно кричат и завывают, да трубят в сигнальные рожки!

То были донцы Черкашенина, расстрелявшие в упор улан-огланов — и завладевшие татарскими лошадьми, что не получили ран в бою. В атаку их повел сам Михаил — вырвавшийся вперед с лучшими воинами, и направивший трофейного скакуна именно к ханской ставке…

Что в сей миг почуял Девлет-Гирей? Чужая душа, конечно, потемки — но хан не мог не вспомнить прошлогоднего разгрома и унижения Молодей… Он крепко рискнул, послав вперед сейменов — но ведь именно присутствие гвардейцев укрепило дух прочих нукеров! Позволив им сблизиться с гяурами на дистанцию прямого выстрела тугого составного лука… Вождю крымчаков казалось, что, спешив степняков, он получит необходимое преимущество — и, в общем-то, был прав. Черкасам на холме ведь также несладко пришлось, когда пешие татары ворвались в укрывший их лес…

А обходной маневр огланов⁈ Он просто обязан был подарить Девлет-Гирею необходимое преимущество — и принести победу! Кто же знал, что какой-то московский «тысяцник» успел просчитать все его возможные шаги — и подготовил главную засаду целой половины сводной рати именно на пути улан⁈

Однако же ответная вылазка донцов была целиком и полностью решением Михаила Черкашенина — очень тонко чувствующего битву и мгновения, когда даже маленький камешек, брошенный на часу весов боя, способен переломить его ход… Именно донской атаман и его вольные воины стали тем самым камешком; их было немного, и вряд ли их удар сошел бы за атаку царской рати — в отличие от атаки Воротынского годом ранее! Но именно малочисленность казаков убедила Девлет-Гирея дать им бой; хан вспомнил про давнее унижение, вспомнил о смерти сына и внука, зятя наконец… Вспомнил о пленном Дивей-мурзе — и оставшейся без защиты столицей за его спиной! И не иначе потому Гирей рванулся вперед с бешенным криком, картинно выхватив из ножен булатную саблю…

Все же за его спиной было не менее сотни отлично вооруженных и снаряженных татарских батыров — в пластинчатой броне, на отборных арабских скакунах! Они вполне могли бы ударить и в копье, сметая легкую казацкую кавалерию… Вот только учителями донцов были сами татары; и когда батыры крымчаков приблизились на полсотни шагов, казаки мгновенно развернули трофейных лошадей — да развернулись в седлах, принявшись прицельно выбивать ханских телохранителей меткими выстрелами из степных луков!

Когда-то этот прием именовался «скифским выстрелом» — но по прошествии нескольких столетий его стали именовать татарским. Какая ирония, верно? Ведь именно крымские татары сейчас гибли от казачьих стрел, так и не сумев достать донцов своими копьями… А ведь лучшим лучником среди «вольных воинов» был сам атаман, почитаемый среди казаков характерником! Может, Михаил Черкашенин действительно им был, может нет — но вот его стрела, выпушенная не дрогнувшей рукой атамана, вонзилась вдруг в открытое горло хана… Одно из немногих незащищенных мест в отличной, надо сказать, пластинчатой броне, именуемой на Руси «куяком».

А вот смерть Девлет-Гирея изменила уже очень многое… Ибо батыры замерли в нерешительности, потеряв ход — в то время как донцы закрутили «хоровод», и на басурман посыпалось столько казачьих стрел, что ханские телохранители и вовсе дрогнули, показав спину. В какой-то миг во время бегства их рухнул под копыта коней ханский бунчук… А в тылу татар показались уже и пешие донцы, разворачивающиеся в линию пищальников и пушкарей; последние подтянули легкие тюфяки на неказистых деревянных лафетах.

И когда ряды спешенных нукеров дрогнули, когда татары в страхе потянулись назад, думая теперь лишь о собственном спасении, раненый в плечо Сергий Гольтяев собрал вокруг себя уцелевших стрельцов — и яростно заревел:

— Прикладывайся, братцы… Пали-и-и-и!