Море… Гольтяев в жизни не видел моря. В отличие от Даниила, своего товарища-пушкаря, он не ходил на каперских судах Карстена Роде и не жег ливонского флота на рейде в Дюнамюнде. И в походах на Ревель Сергий также не участвовал.

Так что, впервые увидев бескрайний простор голубого Сурожского моря и дельфинов, играющих в прибрежных водах, он был потрясен до глубины души. Что-то совершенно незнакомое отозвалось в сердце Сергия на аромат соли и йода, на удары невысоких волн в борта стрелецких стругов, на крики чаек над головой… Он почуял вдруг, что душа его рвется вперед, к этим голубовато-зеленым волнам, в этот бескрайний водный простор.

Конечно, многим стрельцам, впервые севшим на весла у далекого ныне Ельца, было боязно выходить в открытое море. Оно пугало их своей безбрежностью — а на ум тотчас шли былины о новгородском купце Садко и суровом морском царе! И о штормах, способных поглотить даже крепкие стрелецкие струги, размерами смахивающие на древнерусские ладьи…

Донцы впрочем, лишь посмеивались над служивыми — Сурожское, или Азовское море, как его нынче называют, куда как меньше Черного моря (в прошлом Русского). Оно не столь глубоко, и летние шторма на нем большая редкость — так что и страшиться нечего!

Впрочем, если простые стрельцы пужались именно бескрайнего водного простора (хотя берег-то из вида никто не терял!), Сергий куда сильнее переживал о грядущем нападении на Корчев… Донские казаки под началом Черкашенина грабили турецкую Керчь, освободив многие сотни русских невольников. Однако Михаил честно предупредил: бывшая фряжская, а ныне турецкая крепость Килиседжик возведена из камня, и сильные пушки ее бьют далеко в море. Кроме того, в гавани могут находиться два-три турецкие боевые галеры, драться с которыми на стругах совсем не просто…

На совместном военном совете условились, что подойдут к Корчеву ночью — вот только ночной переход морем также сулил множество опасностей. Во-первых, люди могут банально устать — и как потом уставшим на веслах ратникам рубиться в сече с татарвой да османами? Во-вторых, ночью можно запросто потерять берег из вида и промахнуться с точкой прибытия, очутившись вдруг в открытом море… И возможно, даже не Сурожском! В-третьих, ночью также можно «промахнуться», налетев на прибрежные скалы. В-четвертых, ночью стрельцы могут просто оторваться от донцов и банально потеряться в темноте, не умея ориентироваться по звездам… Впрочем, эту проблему решили, посадив на струги царских ратников по одному донцу, способному читать звездное небо.

Но, наконец, за одну ночь никак не дойти до цели…

В итоге решились идти двое с лишним суток. Ночью (все-таки ночью) первых суток проскочили мимо Азова Мертвым Донцом — а заодно и мимо турецких дозоров в прибрежных водах. После чего двинули кавказским берегом Сурожского моря — даже если дозоры противника их заметят, до Крыма так просто не доберешься, и татар не предупредишь! Шли примерно до полудня, пока солнце не начало уже вовсю печь — причем сперва русичам везло, дул попутный ветер. Так что, миновав дельту Дона, казаки со стрельцам подняли паруса.

Затем была стоянка — несколько часов отдыха на безлюдном морском берегу у основания вытянувшейся в море на несколько верст, узкой косы из ракушечника. Там Сергий и его стрельцы в первый раз в жизни окунулись в теплые и ласковые морские волны… Восторгу стрельцов не было предела! В итоге людей пришлось буквально выгонять из воды, чтобы ратники поспали. Самыми счастливыми же были дозорные — им выпала возможность пободрствовать у моря, и многие украдкой еще окунались… Действительно счастливые — ведь после им было дозволено еще и поспать на стругах!

Вечером же, еще до захода солнца, ратники спешно поснедали — не разводя костров. И затем, наконец, вновь пошли на веслах — чтобы со второго захода добраться уже до кубанских плавней у бывшей кабардинской крепости Темрюк… Ее основал тесть Ивана Васильевича, князь Темрюк Идарович — у впадения реку Кобан (Кубани) в Сурожское море. Кабардинцы под началом Темрюка храбро воевали с турками и крымчаками — но после тяжелого ранения князя татарской стрелой и пленения его сыновей, татары отбили «Темрюк», названный в честь основателя — и переименовали крепость в Адис.

Приближаться к Темрюку, конечно, было опасно. Но в этом районе плавни тянутся с юга на север не один десяток верст… И среди местных лиманов, проток и гирл, и рек, несущих свои воды в море, можно схоронить не одну, а десяток казачьих флотилий. Купаться, конечно, здесь уже особо не хотелось… Зато рыбалка могла бы выйти славной!

Вот только ни атаман, ни стрелецкий голова вновь не разрешили разводить костров.

Вечером же в очередной раз вышли в море, держа берег по левую руку; в темноте миновали сперва Темрюк, а затем и турецкую Тамань — даже не подозревая, что когда-то на ее месте стояла былинная Тмутаракань, центр удельного русского княжества! И, наконец, русичи двинули через пролив — натужно борясь со встречными волнами… Впрочем, Керчь стоит в самом узком месте пролива, где расстояние между кавказским и крымским берегами морем составляет всего несколько верст.

И вот, наконец, при свете показавшегося в разрывах облаков месяца, Сергий сумел разглядеть далекие покуда огни турецкой крепости и порта…

Ночь выдалась что надо. Ветер безустанно гонит облака — но звезды то и дело проявлялись в разрывах, подсказывая русичам верный путь. А мерцающего лунного света хватает, чтобы разглядеть берег и прибрежные высоты у Корчева — но его точно не хватит, чтобы рассмотреть на водной морской глади невысокие бортом струги!

Казачьи суда вырвались вперед, но и стрелецкие струги покуда не отстают от донцов… Хотя помимо экипажей, они несут значительный вес «куршейных» пушек, что достигает двенадцати пудов! Куршейными пушками называют орудия «главного калибра» на галерах; такие «пищали» ставят на носу корабля — но вооружить ими стрелецкие струги было, конечно, невозможно. Так что три штуки таких пищалей просто уложили по центру судов — и хотя каменные стены ими не проломить (разве что совсем хлипкие?), и в морском бою использовать не получится, имеется у них особое предназначение…

Берег, между тем, все ближе — и у Гольтяева уже немного отлегло от сердца. Один из самых больших страхов его заключался в том, что флотилия русичей не успеет подойти к Корчеву до рассвета, и что турецкие пушкари-топчу успеют заметить струги… Встретив их огнем тяжелых ядер еще на подходе.

Однако до рассвета довольно далеко — все-таки начало осени, и день стал заметно короче… Хотя в здешних краях летний зной еще никуда не выветрился, и даже ночью довольно тепло. А уж стрельцам, напряженно гребущим веслами против течения, так и вовсе жарко!

И все же разрыв между стрелецкими и казацкими стругами уже понемногу растет… Впрочем, так и должно было случиться. Первые партии казаков специально вырвались вперед — одни ватаги сходу нападут на галеры, стоящие на якоре в гавани (если такие есть). Другие же сразу направятся к пристаням — чтобы как можно скорее добраться до рабских загонов и ям, и освободить русских полоняников, защитив их от купеческой охраны!

Не зря же гребные команды на крупных стрелецких стругах укомплектованы лишь на три четверти — есть, куда посадить освобожденных из полона рабов… Да и небольшие рыболовецкие посудины, коих в гавани Керчи наверняка хватает, подойдут для транспорта пленников.

Впрочем, большая часть казачьих стругов — где-то с полсотни — уже принялись круто разворачивать к берегу; Килиседжик прикрывает удобную гавань с восточного мыса, вдающегося далеко в море. Но неподалеку от крепости также расположены причалы… Большая ошибка турок, за которые те скоро поплатятся!

Огни на башнях бывшей крепости фрязей-генуэзцев становятся все ближе — и Гольтяев придирчиво осмотрел своих стрельцов. Сергий знал, что его ратникам предстоит крутая заварушка, потому уже от себя лично просил государя выдать ратникам пусть даже самую простую и худую (трофейную татарскую!), но броню… И Иван Васильевич, весьма довольный явленным на учениях зрелищем, добро дал. Так что стрельцы сейчас все как один облачены в кольчужные пансыри или даже бахтерцы. И головы их также защищены — правда, все подряд, но ведь защищены же! Татарские мисюрки, русские остроконечные шеломы — и даже шведские кабассеты… Разнообразие огромное — но главное ведь, чтобы голова была прикрыта.

На стругах покуда царит молчание; лишь всплески воды на очередном гребке весел пронзают ночное безмолвие — но их шум легко заглушают удары волн о камни у самого берега! А Сергий вдруг поймал себя на мысли, что у него холодеют, немеют пальцы рук… И принялся спешно их разминать, опасаясь, что и ему сегодня доведется помахать сабелькой.

Хоть и не должен стрелецкий голова (на правах тысяцкого, а то и воеводы!) самостоятельно лезть в сечу…

Но вот уже и причалы. Казаки специально освободили пространство для стрелецких стругов, умело подгоняя собственные суда бортами друг к другу; позади же Гольтяева раздалась негромкая команда кормчего:

— Суши весла.

Еще несколько ударов сердца — и струг мягко ткнулся носом в пристань, встав левым бортом к свободному причалу. Пока что все тихо… Дай Бог, чтобы так и оставалось!

— Стрельцы — помогите пушкарям поднять их пищаль. После заряжаем собственные — не забывая забить пыж! Только фитили покуда в жаграх не крепим — еще не время…

Конечно, каменная крепость фрязей — это мощное оборонительное укрепление. Но строили его пару веков назад — и за это время камень обветшал, а современные инженерные решения при строительстве замка еще не учитывались. Стена Килиседжика — простая каменная с зубцами, не прикрытая сверху крытой стрелковой галереей. Взять ее штурмом возможно было бы и «по старинке», с помощью лестниц! Тем более, что если защитный ров здесь когда-то и существовал, то за многие спокойного турецкого владычества тот осыпался и сузился… А затем его и вовсе сравняли с землей.

Внезапный же налет донцов Черкашенина, случившийся без малого семнадцать лет назад (!) стал единственной успешной атакой на Керчь — что относит его скорее к исключениям, чем к правилу… В общем, турки не нашли или не захотели найти серебра для обновления крепости — и восстановления ее полной обороноспособности.

Жаль даже, что казакам несподручно было везти на стругах штурмовые лестницы. Но именно поэтому в состав стрелецких приказов включили не только восемь легких тюфяков, но и отдельный отряд пушкарей с «куршейными» орудиями! Два, максимум три залпа — и ворота Килиседжика будут разбиты, открыв казакам путь внутрь средневекового замка… Конечно, определенную опасность представляет подъемная решетка-герса — но ведь и ее можно сокрушить ядрами.

Если она вообще осталась…

Короткий путь до крепости сводный стрелецко-казачий отряд проследовал также в безмолвии. С учетом потерь при Молодях Черкашенин смог собрать в поход лишь две с половиной тысячи донцов — однако он крепко надеялся пополнить ряды своих воев освобожденными пленниками (включая и гребцов с турецких галер), вооружив их трофейными османскими пищалями да клинками… До поры, впрочем, впереди их следуют стрельцы первого приказов — в то время как прочие ратники Гольтяева остались на стругах, защищать корабли.

…Турки заметили сводный отряд уже на подходе; возможно, серебра на обновление крепости им не хватило — но стража несла свой дозор исправно. И по мере приближения стрельцов к воротам, с каменных стен послышались испуганные, а затем и возмущенные крики — а после ночную тишину пронзил вдруг громогласный выстрел часового!

— Пушки вперед! Стрельцы, становись за пушкарями — в пять рядов! Фитили запалить, в жаграх закрепить… Готовьтесь бить под сигнал барабана!

Стрельцы принялись спешно поджигать фитили. А между тем, позади ратников Гольтяева ожили десятками разговоров молчавшие до того казаки — но гул их негромких голосов оборвал крик Черкашенина:

— Готовьтесь! Как только ворота сломают — все вперед! Кто первым ворвется в крепость, тому от меня булатный кинжал с самоцветами!

— Я!

— Я первым буду!

— Окстись, плешивый — на что тебе кинжал⁈

— Тихо-о-о!

Сергий не обращал внимания на крики казаков и волнение в их рядах — взгляд его приковали башни, прикрывающие ворота… Даже в слабом лунном свете он заприметил бегущих среди зубцов турок, заслышал скрип дерева орудийных лафетов. И прежде, чем русские пушкари изготовили бы к бою свою восьмифунтовки, громогласный рев его перекрыл все прочие звуки:

— Стрельцы, прикладывайся! Третий десяток каждой полусотни — бить по стене над воротами, цельтесь промеж зубцов! Остальные — палите по башням! Тем, что к вам ближе! Цельтесь в широкие бойницы, там турецкие пушки… Ну, разом — пали-и-и!

Коротко отстучал бой барабанщика; вторя ему, грохнул первый залп — и тотчас раздался крик Сергия:

— Смена! Вторая полусотня — прикладывайся… Пали-и-и-и!

Дружно грохнул густой и слитный залп уже второй полусотни; турки ответили со стен несколькими выстрелами — после чего с одной из башен все же раскатисто пальнула пушка… Однако ядро ее полетело выше стрельцов — и врезалось уже в замыкающие ряды казаков. Оттуда, впрочем, раздался отчаянный крик увечных — но, заглушая его, отрывисто рявкнул пушкарский голова Михаил:

— По воротам… Огня-я-я!!!

Все три восьмифунтовые пищали ударили чугунными ядрами в единый миг — и как выяснилось, пушкарский голова дело свое знает крепко! Первые ряды русской рати окончательно затянуло черным дымом сгоревшего пороха — но сквозь непроницаемую пелену его послышался оглушительный треск подгнивших створок… А когда дым рассеялся, ратникам предстали полураскрытые воротины — одно из ядер на удивление точно угодило в поперечную дубовую перекладину, расколов ее практически пополам.

И прутьев герсы даже на самом верху воротного проема что-то не угадывается… А впрочем, откуда ей здесь взяться? Если ворота расположены прямо в стене промеж башен — но вовсе не в мощной надвратной башне⁈

— Гойда-а-а-а! Вперед!

— Да-а-а-а!!!

— Ура-а-азь!!!

Яростный, громогласный крик, извергнутый полутора тысячами удальцов, в своей жизни имеющих страх лишь пред Господом Богом, тотчас заглушил очередной залп со стены… Да и кому там было палить? Только ночной страже! Не успели еще мирно и крепко спящие янычары покинуть свои казармы и занять оборону на стенах Килиседжика; лишь малая часть их оказалась во дворе крепости — когда в ворота влилась колонна яростно орущих казаков!

Впрочем, турки без боя не сдались — донцов встретил залп осман, успевших изготовиться к стрельбе. И он оборвал жизни нескольких десятков мужей… Но затем уже в янычар, вытянувшихся для залпа в тонкую линию, врезался кулак отборных казацких воинов, жаждущих мести за товарищей! Взметнулись к воздуху казачьи сабли и турецкие бердыши — но славящиеся храбростью янычары не смогли задержать дружный напор донцов… И тут нужно понимать простую вещь — на Дону, где каждый казак питается с сабли, а смерть от татарской стрелы забирает жизнь чаще, чем мор или лихоманка, слабым не выжить и не удержаться. Нет, выживают здесь и остаются среди вольных воинов, коим и царский воевода не приказчик, лишь самые храбрые, самые умелые да крепкие мужики! Потому и выступают они порой двумя дюжинами против целой сотни татар… Ибо, когда донской казак первым же ударом сабли сносит голову вставшего супротив татарина, а вторым рассекает басурманина до самого пояса, мало кто из ворогов сохранит боевой дух…

Стрельцам, однако, в этой драке делать было нечего. Гольтяев не спешил терять людей понапрасну — понимая, что в случае большой битвы именно его пищальникам сдерживать первый натиск крымчаков. Тем более, что на дуван добычи его ратники и не рассчитывали — им обещано полуторное государево жалование за поход, да броня из царской казны… Впрочем, Сергий все же решился ввести стрельцов в крепость, но тотчас поднял их на стены — на случай, если донцов потребуется поддержать дружным огнем мушкетов!

А над Керчью, меж тем, уже полыхнули первые огоньки пожаров — у караван-сарая, где ночевали еврейские и армянские купцы, торгующие «живым товаром», и у дворца местного турецкого паши… Полыхнули также торговые ряды, где русские полоняники выставлялись на продажу. Да рванула вдруг в гавани единственная турецкая галера, замершая у причалов — там огонь неожиданно быстро добрался до крюйт-камеры!

И взрыв ее был словно прощальный салют по всем русским людям, сгинувшим в басурманской неволе…