…- Снимай с них мешки! Вот так… Погутарим, хлопчики?

И взятого живым ляха, и царского лекаря швырнули на гнилую солому в заброшенном амбаре на окраине стрелецкой слободы. Сергий успел уже немного изучить документы — в основном там были письма, но были они писаны не на русском, а на немецком или польском языках. Еще какие-то сметы — и рецепты, если Гольтяев все правильно понял… И прежде, чем что-то еще предпринять, голова решил сперва лично допросить пленников.

Надо сказать, что пленники с большим удивлением воззрились друг на друга — но если Елисей Бомелий смертельно побледнел, то лях натянул на лицо маску отрешенного равнодушия.

— Ну, кто первым заговорит?

Сперва оба продолжили молчать — но спустя несколько мгновений англицкий лекарь набрался храбрости, и разразился вдруг яростной тирадой:

— Я человек самого государя! Я вхож в царские палаты — и если нас немедленно не отпустят, я пожалуюсь…

Звонкая затрещина оборвала пламенную речь полноватого лекаря, заставив того замолкнуть на полуслове.

— Ежели вы думаете, что мы сами по себе, хлопцы, то глубоко заблуждаетесь… А ты, Бомелий, сперва вспомни, сколько государь отправил на тот свет «своих» людей. Про Алексея Басманова знаешь? А про Алексея Адашева? Нам было велено проследить за тобой, да выяснить — почему ты с Наливайки возвращаешься то пьяным до безобразия, то практически трезвым… А теперь, вестимо, общаться ты будешь с царскими катами. И бумажки твои мы снесем дьякам посольского приказа, разумеющих по латыни.

Гримаса злобного раздражения на мгновение исказила лицо ляха — в то время как Бомелий весь аж сжался, и глаза его округлились от ужаса. Сергий сразу уловил, что лекарь боится куда явнее — и решил колоть именно немца:

— Я скажу сразу, хлопцы. Один из вас помрет прямо здесь и сейчас. У другого же есть небольшой шанс… Может быть, я даже придержу при себе твои бумаги, лекарь.

— Он-ни н-не м-м-мои…

— Его, его. Я немецкого языка не разумею, пан, я занимаюсь лишь пересылкой писем в Европу. Моих посыльных вы перебили… Но я не обижаюсь на вас, ясновельможные панове — раз вы на государевой службе вели сыск. Позвольте мне лишь забрать мои вещи и серебро… Хотя бы часть серебра на подорожные расходы. Все остальное — что занес мне сей преступник за пересылку писем — вы можете забрать себе.

Лях заговорил первым — спокойно, уверенно, толково. Может статься, действительно отвечает лишь за пересылку писем? Хотя что это за почта такая, о которой государю ничего не известно… Одно было примечательно — когда «почтарь» заговорил, лекарь вновь поменялся в лице и как кажется, стал еще бледнее. Слова словно замерли на его губах, так и не сумев сорваться с них… Боится Бомелий этого ляха, еще как боится!

Нет, не чисто тут дело. Совсем не чисто…

— Слушай, Сергий. А спроси-ка ты ляха, чем таким клинок его был испачкан, а? Он меня им едва ведь по руке не полоснул — да вовремя я его выбил…

Евстафий протянул Гольтяеву кинжал в ножнах — и когда голова оголил клинок, то в свете факела действительно разглядел на лезвии следы какой-то резко пахнущей, густой жидкости вроде масла. После чего, недолго думая, показал его почтарю:

— Это что такое?

Стоит отдать ляху должное — он старается держаться независимо, словно ни в чем не бывало. И все же ответил чересчур равнодушно — как-то показательно что ли…

— Не знаю. Наверное, яблоко им резал. Сок на лезвие остался.

— Так… Стало быть, если я тебе по ноге им сейчас полосну — неглубоко, всего кожу поцарапаю, то ничего страшного и не случится?

Сергий потянулся трофейным клинком к ноге ляха — и тот наконец-то проявил истинные чувства: лицо исказилось от ненависти и страха, а ногу «почтарь» поспешил отдернуть назад.

— А ты, Бомелий — знаешь, что это такое на лезвии? Может, тебя им царапнуть, а?

— Нет! Не-е-ет!!! Это яд! Это наверняка яд иезуита!

Вот оно! В точку! Эх, как же прав был Микитка…

— Говори!

— Я…

— Заткнись! Они тебе ничего не сделают, не посмеют! Это не царские каты, это…

Крик почтаря оборвал удар собственного кинжала, вошедшего в живот по самую рукоять; Бомелий вздрогнул от ужаса — в то время как у раненого ляха изо рта вдруг густо повалила пена. Еще удар сердца — и почтарь забился в таких страшных конвульсиях, что веревки на руках его едва не лопнули… Зябко повел плечами Евстафий при мысли о том, что яд на лезвие трофейного кинжала мог попасть в его рану — в то время как Сергий обернулся к Бомелию:

— А теперь говори все, без утайки. Я ведь ежели что, прямо здесь тебя и кончу — а бумаги после снесу в посольский приказ, на том и дело с концом… Ну, что в письмах, кому писал⁈

— П-польским м-магнатам… И свейскому крулю.

— Так… И что же ты писал?

Лекарь замолчал, затравленно смотря на Сергия — на что последний мягко потянул из поясных ножен собственный кинжал:

— Веришь или нет, но если пырнуть им в твой живот, то загнешься ты столь же быстро, что и твой почтарь иезуит…

— Я…

Бомелий прервался на полуслове, облизнув внезапно пересохшие губы, после чего продолжил:

— Я писал все, что требовали иезуиты. Писал о царском войске, о военных планах… О перемещениях государя. О том, кто близок ему, и против кого он настроен… Поймите! Они заставили меня! Они бы отравили меня самого, если бы я не исполнял их приказы!!!

Елисея откровенно затрясло от страха, шока, безысходности; он сорвался в истерику — но Сергий эту истерику оборвал еще одной звучной затрещиной:

— Успокойся. А то дрожишь, словно девка в брачную ночь… Ты еще можешь спастись. Но рассказать придется все, без утайки.

Что же, Бомелий, хныча словно баба, начал рассказывать… Действительно все рассказывать.

О полуголодном детстве — и одновременно с тем страстной тягой к знаниям, к устройству человеческого тела, к медицине. Про учебу в англицком городе Кембридже, где ему стало не хватать денег — и он начал практиковать медицину, не завершив обучения… За что и был посажен в тюрьму.

Как после тюрьмы узнал о русском посольстве, что искало опытного медика — и как он сумел ужом ввертеться в доверие к голове посольства, Андрею Совину. Как позже завоевывал расположение государя льстивыми речами… И всем, что от него потребуется — в частности, варением ядов.

Куда они шли и кого травили, Елисей не знал — вернее сказать, боялся признаваться, и Сергий это видел. Но покуда голова счел возможным дать лекарю выговориться… И лекарь, наконец, дошел до момента, когда его с потрохами «купили» иезуиты:

— У меня в Везеле осталась жена, дети… Я отправлял им большую часть своего состояния! Но иезуиты пронюхали про то. Они подсели ко мне в Наливайке, напоили — а после, когда я явился к ним домой, открыли свою личину и пообещали убить детей и жену, если я откажусь им служить!

— Зато если согласишься, обещали ведь и щедрое вознаграждение — не так ли?

Лекарь в очередной раз мертвенно побледнел — но потом все-таки нашел в себе силы кивнуть… После чего вдруг заговорил жарко-жарко:

— Послушайте, я не тратил серебро иезуитов. И не только серебро, но и звонкое золото! Отпустите меня, уберите бумаги — и я клянусь, клянусь, что отдам вам все это богатство! После чего покину Московию — я обещаю, обещаю, что сделаю это… Мне слишком страшно, поймите! С одной стороны отравленные кинжалы иезуитов, с другой — царская дыба! Все это не стоит того, чтобы просто пропасть в пыточных застенках тех или других…

— Ну-ну… Скажи-ка, Елисей — а чем ты «лечил» государя? И не давал ли ты ему какого яда?

Последний вопрос, произнесенный головой тихим и вкрадчивым голосом, заставил Бомелия аж подпрыгнуть на соломе — после чего тот, запинаясь, отчаянно заверещал:

— Н-нет! К-конечно же, нет! Я бы не п-посмел, я…

— Но ведь разве твоя семья не в руках иезуитов? И разве ты не был вынужден действовать по их указке?

Англицкий лекарь весь аж посинел от ужаса — и голова понял, что угодил точно в цель.

— Елисей, говори без утайки. Чтобы ты не сделал, государь ведь покуда жив, верно? Значит, если ты и вредил, то только по указке иезуитов — и вредил не сильно… Так? Но говори только правду.

— Я… Я же ведь не первый англицкий лекарь… До меня были Арнольд Линдсей, Элмес, Стэндиш… Царь не доверял свою жизнь русским лекарям после того, как едва не встретился с Богом — еще двадцать лет тому назад. И подозрения его только окрепли после смерти жены его, Анастасия… Он был уверен, что Старицкий и прочие враги его могли бы подкупить их — в то время как англицкие доктора служат, прежде всего, королеве Елизавете, а последняя дружна с Иоанном…

— Так что ты ему давал, Елисей?

Бомелий смог заговорить не сразу — а когда заговорил, то лицо его стало и вовсе бесцветным:

— Я… Я давал все то же, что и мои предшественники. С-сулему… То есть ртуть. В небольших количествах, в составе лекарств она не приводит к смерти — но накапливается в теле, и вызывает сильную раздражительность и подозрительность… Но вы обещали! Если государь узнает это, меня ждет неминуемая казнь!

— Я обещал — и обещание сдержу. Государь не узнает об этом, пока ты ходишь по русской земле… Последний вопрос. То, что заточили в темницу князя Воротынского — твоя вина?

— У Воротынского хватало завистников после его победы… Иеузиты приказали — и мне осталось лишь подтолкнуть к действию пару князей, да нашептать государю пару словечек… Н-но я могу и отговорить Иоанна от неразумных действий в отношении воеводы! Я могу спасти его из застенков!

Вот теперь настал черед Сергия колебаться — и колебаться очень сильно. Это сейчас Елисей готов обделаться от страха — но, оказавшись в царских палатах в Кремле, в окружении царской стражи он разве не обретет былую силу и уверенность в себе?

С другой стороны, ни Гольтяева, ни его стрельцов лекарь не знает. И не узнает, если не высовываться в ближайшее время… А значит, не может осознавать и реальный масштаб исходящей от них угрозы.

— Вот что, лекарь… Мы поступим так. Твои письма останутся при мне — как залог того, что ты выполнишь свои обещания. Первое — князь Воротынский должен покинуть темницу, живым и невредимым. Второе. Клеветников и завистников его ты выставишь перед царем именно клеветниками и завистниками, сумевшими обмануть тебя самого… Пусть даже одного из них, Голицына — затеявшего тяжбу с Воротынским.

Бомелий энергично кивнул — и такое счастье отразилось в глазах его, что Сергий невольно усмехнулся.

— Третье… Ты покинешь Москву в ближайшую седьмицу. Сошлешься на семейные дела в этом, как его…

— Везеле⁈

— Точно. В Везеле… А уже покидаю царство, отпишешь государю о том, что назначаемые ранее лекарства, что давались Иоанну Васильевичу, вредны — ты о том ранее не знал, а как узнал, и покинул Москву в страхе за свою жизнь. Но повинишься, и посоветуешь государю более не доверять немецким лекарям… Это понятно?

— А если Иоанн не отпустит меня за седьмицу?

— Тогда встретив рассвет восьмого дня, заката ты уже не увидишь. Хочешь, беги из столицы — или подговори кого в Наливайке, чтобы представили государю, будто ты пьяным утонул в Москве-реке… Но ежели ты не хочешь, чтобы тело твое действительно в ней всплыло, через седьмицу ты должен покинуть Москву — а до того Михаил Иванович должен вернуться в Серпухов. Как, впрочем, и Никита Одоевский, и боярин Морозов… Такова цена твоей жизни, Елисей. Ты принимаешь условия?

Бомелий столь рьяно замотал головой вверх-вниз, что Гольтяев действительно испугался, что та может отвалиться.

— Д-да-а!!!

— Ну смотри, лекарь… Ежели обманешь — смерть твоя придет в самый неожиданный для тебя миг. Не полагайся на защищенность царских палат — стены Кремля тебя не спасут. Ходи и оборачивайся, наших лиц ты все равно не увидишь… Только потом вдруг почуешь, как этот клинок рвет твою плоть. И это чувство станет последним в твоей жизни.

Сергий без всякой наигранности спрятал собственный кинжал в ножны; последние слова прозвучали веско, без фальши. Ибо голова был совершенно точно уверен в том, что сумеет исполнить обещание… В конце-концов, кого-то из подготовленных им стрельцов государь наверняка оставит в Москве — да ведь целый приказ должен остаться в столице! А уж там возможности наверняка подвернутся… Да и письма — обличающие письма удержат Бомелия на крючке.

— П-понял, п-понял!

— Ваня, верни мешок ему на голову… Да отвезите лекаря поближе к Кремлю — там же неподалеку его и выпустите. Хотя обожди! Скажи-ка, Елисей — а много ли иезуитов сейчас пребывает в Москве?

— Я знал только про Августа и его людей. Думаю, никого больше пока нет — и смена их еще нескоро появится. Разве что… Разве что кто-то из иезуитов отправился с папским золотом к черемисам — поддержать их бунт. Но эмиссары в Москву не сунутся прежде, чем доберутся до Кракова.

Слова немца прозвучали уверенно и спокойно — без страха, что прочие иезуиты возьмутся за самого лекаря в отсутствии мертвого ляха. Интересно только, почему сейчас Бомелий даже не вспоминают про семью, которой якобы угрожали? Может, все дело в том, что и не было никаких угроз близким, и «лекарь» изначально заключил договор с иезуитами — еще прежде, чем покинуть владения королевы Елизаветы? Вон, вспомнил же про своих предшественников, медленно травивших Иоанна Васильевича… И Сергий сделал про себя зарубку, что бумаги все равно нужно будет подкинуть в посольский приказ, когда лекарь покинет столицу.

А с ними и челобитную на истинную деятельность Бомелия… И про яд в лекарствах Сергий обязательно напишет, и про службу англицких немцев иезуитам — и про серебро латинян, что пересылается аж к черемисам.

Пусть сперва только Воротынского выпустят на свободу! Да сам Елисей уедет из Москвы — и дело тут даже не в данном лекарю слове. Просто еще неизвестно, что лекарь скажет на дыбе — и не попробует ли в отместку вновь оболгать князя.

…Страх смерти — штука довольно серьезная. Особенно, если у этого страха есть веские основания в лице не самых дружелюбных русских ратников. Без всякого трепета казнящих грозных иезуитов их собственным отравленным оружием…

Через два дня прошел слушок, что князь Голицын был заключен под стражу. Неизвестно, правда, как Бомелий сумел выкрутиться, чтобы затеявший с Воротынским тяжбу воевода не озвучил на дыбе его собственное имя — видимо, предсказал государю эти слова, перевесив именно на Голицына всю ответственность… Мол, клеветник и завистник убедил близкого к государю человека, что Воротынский виновен — да хочет царю изменить. А с ним и Одоевский, и Морозов… И что Никита Романович никакого греха перед государем не имеет, от с сестры своей Евдокии об измене Старицкого ничего не знал.

Неизвестно правда, как Бомелий сумел объяснить государю свое прозрение — но жажда жизни в этом человеке явно активизировала умственные способности. Вон, как сумел Елисей точно подметить из речи Сергия, что главным для него было спасение Воротынского… И последний действительно покинул темницу спустя еще сутки.

Гольтяев лишь издали увидел Михаила Ивановича. И хотя в темнице князя вестимо-то потрепали, выглядел он пусть и усталым — но не сломленным. Ни физически сломленным, ни духовно… Собственно говоря, в тот же день воевода отправился обратно в Серпухов, сторожить от татар Берег.

Самый опытный и храбрый царский воевода, с коим из ныне живущих может потягаться лишь Дмитрий Хворостинин. Вот только последний не знатного рода — в то время как мало кто может местничать с Воротынским, отказавшись служить под его началом!

Наконец, в конце седьмицы «пропал» и Бомелий, после очередного заезда в Наливайку утонувший в Москве-реке — все, как и описал ему в свое время Сергий. Ну, злата и серебра лекарю наверняка хватило, чтобы и «очевидцев» своей гибели подкупить, и лошадей справить в дорогу.

А Сергия… Сергия государь призвал к себе по истечению еще пяти дней — сразу после того, как стрельцы под его началом провели показательные учения, под бой барабанов! На что донельзя довольный своими ратниками Иоанн Васильевич даровал Гольтяеву еще одно поместье в порубежье — и дозволил выбрать на свое усмотрение два из шести приказов для похода на Крым.

Похода на стругах, совместного с донскими казаками и черкасами из числа тех, кто явно видел в татарах и турках общего врага… Все, как некогда и изложил в своей челобитной Микита — подав ее, впрочем, от лица Даниила Черкашенина для большего веса.

Сергий подготовил приказы к походу всего за три дня — дав время ратникам попрощаться с родными, исповедаться и причаститься перед будущими схватками с крымчаками. Кроме того, за эти дни был собран большой государев обоз с хлебным, пороховым и денежным жалованием для донских казаков — а также запас провизии, огненного зелья и свинцовых пуль для самих стрельцов… И, наконец, голова передал челобитную (пусть и не подписал ее) на Бомелия, да письма иезуитов через верных людей — в надежде, что государь сделает правильные выводы на счет англицких немцев.

Самого же Гольтяева теперь ждала привычная ему, ратная стезя…