Поле за Яузой гудело, как растревоженный улей. Начались учения пикинеров — где копейщики раз за разом отрабатывали перестроения, а затем и состязались друг с другом. Вместо пик — лишь длинные древка, что венчают большие тканевые шары. И все равно каждый удар получается увесистым, тяжелым! Но не смертельным, и не калечащим людей.

Сперва сошлись пикинеры отельных приказов — три на три, у каждого достойный противник! Синхронные «уколы» сотен пик выбивали ратников одного за другим — причем после Лоде Селезень предложил учить воев бить именно в лицо, что не защищено в большинстве случаев… Одновременно с тем уча своих склонять головы — и подставлять под вражеский укол прочный железный шлем.

Во второй раз сходились пикинеры и стрельцы с бердышами; последние учились действовать двуручной секирой против пики, силясь отклонить уколы широкими, рубящими ударами! Это удавалось все же очень редко — но порой удавалось; если кто из стрельцов умудрялся приблизиться к пикинерам на расстояние удара или даже просто укола бердышом, он условно побеждал.

Затем учение «пикинеры против стрельцов» вновь повторилось. Только на сей раз последние атаковали лишь с саблями, подражая пешим атакам польской или наемной венгерской пехоты…

И, наконец, атака кавалерии!

Конечно, никто не собирался гнать лошадей прямо на «пики» — пусть даже последние венчают тканевые шары. Скорость разгона скакунов и сила удара их при таране (с учетом немалого веса лошадей!) неминуемо привели бы к несчастным случаям… Потому кавалеристы заворачивают в стороны недалеко от рядов копейщиков.

И все же, вид скачущих на тебя во весь опор лошадей, под чьими копытами дрожит сама земля (!) откровенно пугает; вот и решили приучить молодых ратников к виду атакующей их конницы. Потом, в сече стало быть, атака вражеской кавалерии не будет восприниматься как конец света и символ неминуемой гибели — замри на своем месте, присев к земле и уперев пику в землю заостренным втоком… Да жди стрелецких залпов из-за спины, вот и весь сказ.

Стрельцов, кстати, тоже «обкатывали» кавалерийскими наскоками. В этих учениях пикинеры участия не принимали — а пищалиники наспех сооружали противоконные рогатки из собственных бердышей, отрабатывая холостые стрельбы. И тут были свои хитрости — раз часть стрельцов осталась без сошки в виде бердыша, то они не стреляли, а на скорость перезаряжали свои пищали. Заряженную пищаль полагалось передать вперед, стреляющим товарищам — чтобы не снижать темпов стрельбы…

Сергий наблюдал за учениями пикинеров со стороны — и с глубоким удовлетворением отметил, что воинская выучка ратники становится лучше с каждым днем; марш, перестроения, синхронный удар пиками… Все это становится точнее, ловчее и быстрее с каждым днем! Кажется, сегодня пикинеры новоиспеченных приказов даже превосходят «ветеранов», принявших свой первый бой при Лоде…

Но черные думы, что не отпускали сердце головы, мешали в полной мере насладиться результатами собственного труда. Нет, дело было вовсе в другом… В очередной раз голова сомкнул глаза — воскрешая в памяти последний разговор с новиком:

— Послушай, друже… Последняя у меня к тебе просьба.

Микита явственно мялся — как мнется человек, желающий озвучить нечто для себя стыдное или неловкое. Сергий тотчас подумал о какой-то личной просьбе — быть может, даже просьбе о деньгах. Впрочем, он также ожидал услышать просьбу о поисках уцелевшей в Новгороде родни Микиты — вдруг, не всю семью извели опричники, да последующий мор? Однако, Гольтяев крепко ошибся в своих догадках…

— Неспокойно мне за князя Воротынского, славного воеводу нашего — и победителя при Молодях.

Сергий удивленно вскинул брови:

— Как? Почему? Вроде хорошо же все — после победы царь обласкал Михаила Ивановича, вернул ему вотчину, Перемышль. Да и вообще…

— Вот именно.

Сергий несколько сбился с нити разговора — и, поймав прямой и очень строгий взгляд Микиты, замолчал.

— Вот именно, друже… — с тяготой в голосе повторил новик, после чего продолжил. — Мыслю я, что слава победителя при Молодях, что разошлась по всей Руси да за ее пределы, опасна стала для самого Воротынского. Сам понимаешь, сколько завистников теперь стало среди воевод да прочих князей… А царь наш подозрителен, мнителен — сам понимаешь. После измены и отъезда Курбского подозревает всякого — даже самых близких. И если навет правильно составить, да исподволь, понемногу на князя Воротынского напраслину возводить… Он ведь последний удельный князь на Руси остался. А вдруг изменить задумает — да на сторону Литвы перейдет всем княжеством, а?

Гольтяев замер, как громом пораженный, осознав всю степень опасности, что зависла над головой славного воеводы — но после энергично встряхнулся, будто скинув с себя морок какой:

— Да не может того быть! Нешто царь не поймет, что козни плетут против Михаила Ивановича⁈

Однако Микитка не отступился — наоборот, положив руку на плечо старшего товарища, чуть даже сдавил его:

— Обожди возмущаться. Еще раз тебе говорю, ежели у наветников ума хватит, они не прямо обвинять Воротынского зачнут, а исподволь, исподволь… Но ведь и это еще не все.

Сергий возмущенно воскликнул, невольно стряхнув с себя руку Микитки:

— А еще что⁈

Новик же раздосадованно цокнул языком, после чего негромко продолжил:

— Слышал я также и то, что подле царя немчура всякая вьется… Некий англицкий лекарь Елисей Бомелий — да прихвостни его из немцев неизвестного происхождения. Паскудные то людишки, скажу я тебе по секрету, друг мой… Влияние на царя имеют. А ведь в немецких землях, как сказывал мой отец, среди лекарей много тайных латинян, служащих в ордене иезуитов… Вот мы с ливонцами воевали — те тоже орденом были, духовно-рыцарским и военным. А иезуиты нет, они хитрее, они не явно действуют, но тайно — исподволь, изнутри подтачивая силы своих соперников. Лекари? Да — и талантливые. Но куда более искусны они в ядах! Да на интригах, и наветах те вороги, что называется, собаку съели… И нешто думаешь ты, что латиняне не захотят ослабить Русское царство смертью лучшего его воеводы — коий сумел разбить в сече втрое большое татарское войско⁈

Сергий замер, не зная что и ответить. Очень пугающе звучали речи Микиты — да вроде бы и здравое зерно в них было… А все же поверить в них было сложно. Уж больно далеко и глубоко копнул новик — чересчур в стороне от привычного им обоим ратного дела!

— Не веришь мне, друже? Ладно, не верь… Дай Бог, что и ошибаюсь я, и неправ на счет Воротынского… Но знай — ежели попадет князь летом в царскую опалу, и будет вызван с Берега в Москву, то козни супротив него еще как реальны. Понятно, что с царской стражей вы ничего и сделать не сумеете… Но вот ежели государь Михаила Ивановича все же отпустит, то злопыхатели его и наветчики, и прочие враги наши сделают все, чтобы воевода наш русскую рать да супротив ляхов не возглавил! И тут потребно будет защитить его и сберечь от рук убийц и отравителей…

Вроде бы и давно случился сей разговор, и позабылся уже он Сергием — да намедни ошарашила его страшная новость: воеводу Воротынского с Берега сняли, из Серпухова в Москву вызвали! Сперва даже растерялся Гольтяев, не зная, что ему и предпринять — но после одумался, собрался с мыслями, поведав самым приближенным своим ратникам из числа первой сотни о своих опасениях… Да вот уже и Петр Стягов показался на дальнем конце поля, быстро приближаясь к голове — чье сердце вдруг стало биться в груди быстро-быстро!

— Князь Воротынский в Чудовом монастыре заключен. — без промедления заговорил стрелец, от волнения позабыв о приветствии.

У Гольтяева все аж похолодело внутри:

— Подробности.

— Подробностей мало. Сказывают, Воротынский в опалу к царю попал по навету. Гневен был царь. Говорят, бранился просто страшно!

— Продолжай. — коротко протянул Сергий.

— А нечего продолжать, голова. Это все, что узнать удалось. В Чудовом монастыре Воротынский заключен по навету.

— Ну еще бы. — злость подкатила к горлу. — Клеветники и завистники во все времена здравствовали!

Повисла напряженная тишина, что первым рискнул прервать Петр:

— Что делать-то будем?

А что тут ответить? Покуда Гольтяев не знал, что им делать… Разве только молиться? Чудов монастырь был построен еще митрополитом Алексием — после того, как он исцелил ослепшую мать хана Джанибека Тайдулу… И случилось сие еще до сечи на Куликовом поле.

Монастырь был трижды разрушен и трижды отстроен заново; считается он вотчиной царя, а потому и стража там усиленная, бдит крепко! Да ещё и стоит он в кольце кремлевких стен, как и примыкающий к нему Вознесенский монастырь… Попробуй ещё проникнуть в строго охраняемый Кремль!

— Собери всех наших — вечером пожалуете ко мне в терем. Вроде как на пир званный… Ну а там уже и думу будем все вместе думать.

Петр коротко кивнул, соглашаясь с доводами головы — а сам Гольтяев крепко задумался над тем, что его стрельцы и он сам действительно могут сделать! Впрочем, до вечера время-то еще есть…

Даренный царем терем стрелецкого головы был невелик, но добротен: массивные дубовые бревна, натопленная русская печь, на стенах — сабли, бердыш и пара трофейных рейтарских пистолей. Да еще мушкет гишпанский — последний удалось недавно купить, и осмотреть; по всему выходило, что такая пищаль будет получше турецкой! Хорошо бы хоть малой партией закупиться — да русским умельцам отдать, чтобы повторили…

За широким столом, покрытым грубым сукном, собрались те, кому Сергий доверил бы свою жизнь. Петр Стягов — умный и ушлый стрелец, в повседневной службе ответственный за закупки всего для приказа необходимого. Умеет и читать, и писать, и язык без костей — где сторговаться выгоднее, а где человека уговорить продать лишнее да по доброй цене… В этом он мастак.

Не обошлось и без Евстафия — горячего по натуре своей сотника, чьи усы топорщатся при любом мало-мальски серьезном споре! Зато ратной выучки ему не занимать… Хотя именно Евстафию Сергий доверил бы дальнейшее обучение приказов — с одной стороны. Но с другой, сабелька верного товарища может здорово ему пригодится… А обучение приказов уже можно и сворачивать — и стрельцы, и пикинеры выучили все то, что им было положено изучить. Потренироваться, конечно, под бой барабанов еще можно, как и самих барабанщиков погонять… Но этим могут заняться и сотенные головы.

А вот и Иван — молодой, но уже закаленный в боях десятник. Первая сабля приказа, лучший после Матвея Ивановича рубака! Хотя… Это еще вопрос, не превзошел ли ученик своего учителя.

И, наконец, Василий — молчаливый великан, чья сила стала притчей во языцах в стрелецкой слободе. Великан хоть и молчалив, однако не глуп — а еще он словно пес верный за Гольтяева держится. Такой по одному его слову и в огонь броситься, и в воду…

Лучина трещала, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. За окном забарабанил дождь, смывая грязь с московских крыш — а выставленная на стол еда так и осталась нетронута. Крупно нарезанное сало с чесночком и солидной мясной прожилкой, квашеная капустка, моченые огурчики, нарезанный тонкими полукольцами лук — и каравай свежего, ржаного хлеба лишь недавно покинувший печь. Не пир конечно, скорее уж закуска под хмельной мед… Но последнему за столом сегодня места нет — ибо думу стоит думать на трезвую голову.

— А ежели договориться, чтобы наши стрельцы стражу несли в Чудовом монастыре? Как думаешь, голова?

Но Сергий лишь огорченно рукой махнул:

— Ежели бы ты на моем месте оказался, то может, еще и сумел бы сговориться… А про меня ежели царь узнает, то только хуже от того будет. Мы ведь все при Молодях отличились — а значит, Воротынского уважаем, и преданы ему… И кабы после того клеветники, а то и кто похуже не настроили бы государя и против нас, и против приказов наших. А то ведь нашепчут, что Воротынский к бунту готовиться, и в том стрельцы ему всемерную помощь окажут.

— Так и сидеть, руки сложив? — огрызнулся Евстафий, ударяя кулаком по столу так, что подпрыгнула глиняная чаша с капустой. — Князь Воротынский при Молодях нас всех от смерти спас! Да что там нас⁈ Он всю Русь спас, когда как царь в Новгород удалился! И что же мы теперь, отдадим его катам на растерзание⁈

— А что, ежели всем приказом двинуться к государю? — подал голос молодой Иван. — С челобитной! Мол, так и так, князь наш оклеветан завистниками, а мы за князя просим всем миром — и своими головами за него ручаемся!

Сергий с горькой усмешкой покачал головой:

— Вот он эти самые головы и снесет — вместе с головой Воротынского… Ибо клеветники и завистники тотчас государя убедят, что по княжьей воли мы мятеж готовим, да по его наущению. Прикажет тогда Иоанн Васильевич расстрелять нас из пушек, не слушая никаких челобитных! Кровопролитие выйдет страшное — и князя не спасет, а лишь ускорит его казнь как зачинщика смуты.

— Я бы этих клеветников…

Василий молча, но очень красноречиво сжал пудовые кулаки — на что Петр словно бы невзначай заметил:

— Сказывают, что вместе с Воротынским государь вызвал из Серпухова также и князей Голицына да Сицкого. Но если в опалу с Михаилом Ивановичем попали также князь Никита Одоевский и боярин Михаил Морозов, то Голицын и Сицкой здравствуют на свободе и радуются жизни. К тому же Голицын ведь недавно зачал тяжбу местническую супротив Воротынского…

— А может мы этих клеветников и доносчиков-то на голову укоротим?

Евстафий красноречиво махнул рукой так, словно в ладони его стиснута сабля — на что Сергий лишь горько хмыкнул. Поднять руку на князей? Да даже если все и получится, преждевременная и насильственная кончина тех, кто составил доносы на Воротынского, будет свидетельствовать лишь против князя.

Елисей Бомелий…

Отрывок разговора с Микитой сам собой всплыл в голове Гольтяева. Доподлинно неизвестно, причастен ли царский лекарь к наветам на Воротынского или нет — но вот ежели с англицким немцем что и случится, с князем этого никак не свяжут. Ну, это ежели Микитка был прав, и Бомелий словно паук плетет кружева вранья и интриги — и при этом сам прячется в скрытом коконе… Но если как следует тряхнуть его — вдруг получится что интересное узнать, в том числе и о тяжбах Голицына против Воротынского?

Раз уж новик предвидел царскую опалу в отношении князя — то может статься, и на счет иезуитов он окажется прав⁈

— Вот что, други. Есть догадка, что Голицын и Сицкой неспроста против Воротынского клевещут. И что начать тяжбу против нашего воеводы Голицына подговорили, подтолкнули его… Есть немец такой, Елисей Бомелий, англицкий лекарь самого царя. Поговорить бы с ним по душам, да только обитает он ведь в царских палатах… С другой стороны, ежели он с кем из немчуры встречается, а то и связь держит — то не в Кремле же, верно? Значит, бывает он где в городе — да хоть в той же Наливайке, в Замоскворечье! Узнать бы только, когда он туда отправиться… Как думаешь, Петр — сумеешь разузнать? Да верных людей отправить гонцами — чтобы мы вовремя проведали, когда Бомелий Кремль оставит?

Стягов несколько обескуражено кивнул — на что Сергий припечатал по столешнице раскрытой ладонью:

— На том и сговоримся. Челобитную для государя я все же составлю… Да все сотники под ней подпишутся — что просим милости для князя Воротынского, и что просим не верить в напраслину, на него возводимую. Не может воевода, лично с татарами рубившийся да жизнью своей в сече рисковавший, быть предателем! Да что казнь его подорвет боевой дух всех ратников, бившихся под началом Михаила Ивановича у Молодей.

Собравшиеся чуть повеселели, согласно закивали головами.

— Дай Бог, выиграет немного времени челобитная наша к государю… А мы пока, стало быть, Бомелия под белые рученьки возьмем — да по душам с ним потолкуем!

Наконец-то дело дошло до еды — стрельцы весело захрустели огурцами и капустой, а Сергий как хозяин дома взялся за нож, разделить хлеб, аппетитно захрустевший запеченной корочкой… В то время как стеной терема ритмично падала с крыши воды: кап… кап… кап…

И этот звук словно отмерял те немногие мгновения жизни, что еще остались у князя Воротынского.