Через три месяца после битвы при замке Лоде.

Утро в стрелецкой слободе наступило не с пением петухов, а с глухого, ритмичного гула, который, казалось, поднимался из самой земли. Вчера был воскресный день, выходной — и после утренней службы ратники проводили время с семьей или на торгу, кто-то просто отдыхал — а неженатые новики отправились гулять по стольному граду. Скромные слободские радости… Но с первыми лучами солнца нового дня, пробившимися сквозь молочно-белый туман над Москвой-рекой, стрельцы уже двинулись к ратной площади, вытоптанной до каменной твердости.

Воздух пока еще пропитан запахом сырой земли, дыма из труб — и тем особым духом, что исходит от стволов тщательно вычищенных пищалей.

Стрельцы покидали свои дома не как люди, отягощенные вчерашним пиром, а как части единого механизма, приводимого в движение невидимой рукой долга! Скрип кожаных перевязей, лязг железа, мерные удары сапог по деревянным настилам мостовых — все это сливалось в единый звук пробуждающейся слободы. И ведь никто не опаздывал! Опоздание в день учений карается строго — и наказание ждет не только молодых еще, не успевших опериться новиков, но и старых уже служак…

На обширном выгоне, расчищенном от камней и кочек, уже выстраиваются полнокровные стрелецкие приказы — всего три тысячи человек! Сотники, прохаживаясь вдоль ровных рядов своих стрельцов, придирчиво осматривают их снаряжение и кафтаны. Взгляды командиров скользят по берендейкам и висящим на них зарядцам, по плотно закрытым натрусницам — влага утренней росы не должна намочить порох!

— Игнат. — Евстафий обратился к рослому новику негромко, но отчетливо, чтобы услышали сослуживцы. — Горлышко твоей натрусницы раззявлено, словно вороний клюв. Зелье огненное схватит росу, и вместо выстрела будет пшик.

Стрелец засуетился, задергался под негромкие смешки товарищей, но смех их тут же оборвались — словно отрезало. По выгону, размеренно ступая, шел стрелецкий голова Гольтяев. Его присутствие мгновенно изменило настроение ратников — недавнюю расслабленность или дремотную тяготу как ветром выдуло! Даже воздух стал словно бы плотнее, а спины стрельцов непроизвольно выпрямлялись в струну… Приказный голова, пользующийся едва ли не воеводскими правами, Сергий уже давно и прочно завоевал уважение ратников — своей справедливостью, умом, ратной выучкой. Среди стрельцов уже ходят байки и небылицы о подвигах приказного головы, в одиночку бившегося с десятком воров, срубившего при Молодях с полсотни татар (а некоторые называют уже и сотню!) — а при Лоде лично одолевшего немецкого рыцаря-воеводу в поединке.

И хотя байки на то и байки, чтобы перевирать и приукрашивать — но все же они имели под собой реальную основу…

Вскоре уже Гольтяев замер перед строем замерших стрельцов — и над ратной площадью установилась пронзительная тишина! Что впрочем, тотчас разрезал голос головы — низкий и вибрирующий, словно струна гуслей… Он разнесся над выгоном, достигая каждого участка площади — и каждого воина, напряженно и внимательно внемлющего Сергию:

— Братья! Уже недолго осталось вам осваивать то ратное учение, что позволило одолеть нам свеев. И уже вскоре два из шести приказов, отобранных мной, отправятся на полуденную сторону судовой ратью — что вместе с казаками ударить в ответ по Крыму! Но будущую победу мы куем именно сегодня — и именно здесь, на этой земле! Ибо ратник без умения — что птица без крыльев… А стрельцы без правильного строя — живые мертвецы. Ибо товарищ ваш слева и справа — это сама ваша жизнь! Помните: в строю нет месту «я». Есть только «мы». И если один дрогнет, дрогнет и десяток, а за ним и сотня… А дрогнет и побежит сотня — так все войско будет бито, и ворог снова до Москвы дойдет… Все начинается с одного. Помните о том крепко!

— Да-а-а-а-а!!!

— Приступить к учению!

Команда Гольтяева прозвучала как удар набатного колокола. И сотни первого приказа принялись пришли в движение под команды сотских голов — первыми выдвигаясь к огневому рубежу… Причем как и в будущих битвах, впереди пищальников ступают, твердо печатая шаг, пикинеры — самые рослые и крепкие «солдаты» (как называл их новик Микитка), удерживающие в руках длиннющие копья-пики. Солнечные лучи горят на дисках-зерцало, защищающих грудь и частично живот ратников; покуда еще не освоили русские оружейники заморской кирасы, и последние лишь понемногу поступают в приказы… Щеголяют заморской броней только десятники и сотники — но это только пока.

— Первая задача! — скомандовал Евстафий. — Заряжание и стрельба по шеренгам, залповый огонь. Внимание на команды!

Итак… Порох на полку!

Сотни рук одновременно потянулись к перевязям, после чего послышался сухой шелест пороха. Стрельцы действуют сноровисто и быстро, без всякой суеты. Впрочем, как еще может быть? Каждое же утро начинается с залпового огня приказов — огненного зелья на учениях перевели больше, чем в хорошем сражении!

— Закрыть полку!

И вот уже крышки полок захлопываются с коротким металлическим щелчком.

— Заряжай!

Стрельцы синхронно потянулся к одному из двенадцати зарядцев на берендейке — после чего настало время пустить в ход шомпол…

Сотники и десятники один в один повторяют команды Евстафия — последнего прочат на место приказного головы, да покуда не утвердили… Но верный товарищ Гольтяева и ветеран его личной сотни также пользуются немалым уважением — и прочие сотенные головы признают за ним неоспоримое превосходство.

И право командовать…

— Пулю клади!

Сотни крупных свинцовых пуль с одинаковым, ритмичным стуком вошли в стволы. Тук-тук… Удар приклада по земле, уплотнить заряд — звук их эхом отразился от деревянных стен слободы.

Впрочем, стучать по земле даже излишне, шомполом вполне можно обойтись. С другой стороны — шомпол можно и потерять, и потому сотник постарался научить своих людей справляться без последнего.

— Фитиль пали!

Смоченные в пороховом растворе и высушенные насухо, фитили стараются запалить от огнива — помогая друг другу. После чего на тлеющий конец фитиля аккуратно дуют — чтобы понемногу разжечь…

— На плечо!

Стрельцы вскидывают трофейные турецкие мушкеты, коих после Молодей им досталось многие тысячи! По крайней мере, шесть новых приказов удалось вооружить ими целиком…

— Фитиль крепи!

Тлеющий фитиль крепится в двузубцах-жаграх — и собственно, на этом все. Пищаль заряжена — и можно переходить к стрельбе.

— Прикладывайся!

Мушкеты единовременно взлетают к плечу стрельцов — чтобы после лечь стволом на выемку между обухом и тупием секиры; сам бердыш вонзается заостренным втоком в землю… Причем новые бердыши ни чета турецким — боек его в значительной степени удлинен, и венчается едва ли не копейным навершием! Тем самым, бердышом теперь можно и колоть… А при стрельбе древко его служит надежной сошкой, превращая неуклюжее и тяжеленное оружие с сильной отдачей в куда более точный инструмент войны.

И лишь Сергий Гольтяев знал, что бердыш сей ковали именно так по рисунку друга его, Микиты…

Однако не только стрельцы среагировали на очередную команду сотника; впереди раздался зычный крик Селезня — и едва стоило пищалям лечь на свои сошки, как три первые шеренги пикинеров дружно опустились на колено. Причем синхронность действий ратников достигла своего предела — ведь каждый стрелец нацелил свое оружие ровнехонько в «коридор», образованный пустым пространством между древками пик. Причем мушки их мушкетов выстроились в одну линию — словно нить, натянутая вдоль строя полусотни.

— Полку кро-о-ой… Пали!!!

Оглушительно грохнул первый залп. Сотни вспышек озарили первую шеренгу, и тотчас над ней поднялся пороховой «туман» — густое, едкое облако черно-селитряного дыма. Звук залпа был не просто громким, он был физическим, ударяющим в грудь! И тотчас раздалась команда Евстафия:

— Смена! Вторая полусотня — вперед! Прикладывайся… Пали-и-и!

Едва рассеявшееся пороховое облако стало еще гуще — а стрельцы начинают невольно кашлять от густой гари, что забивает рот и нос; от нее даже глаза щиплет. Но это не мешает стрельцам ровно и четко перестроиться, едва заслышав команду сотника:

— Смена!

«Караколь» или «улитку» наверняка придумали лучшие европейские умы, стремясь кратно увеличить огневую мощь своим мушкетеров беспрерывным залповым огнем. И пока отстрелявшая полусотня синхронно разворачивается назад, заученно маршируя в конец стрелецкого строя сквозь просветы в рядах воинов, третьей полусотне остается лишь сделать еще один шаг вперед.

— Прикладывайся…

Приказ, одержавший победу при Лоде (и сложившийся еще при Молодях), пожертвовал двумя третями своих ратников — коими разбавили вновь формируемые в Москве стрелецкие части. В новых приказах они стали десятниками и сотниками — но все же именно в первом приказе служит большая часть навоевавшихся уже «стариков».

Так что и все действия они выполняют лучше всех — хоть перезарядку пищалей, хоть смену рядов во время «улитки», да и бьют точнее прочих. Хотя прицельной стрельбы из фитильных пищалей да с черным порохом добиться крайне сложно — но при залповом огне первого приказа большинство пуль укладываются именно в изображение всадников, намулеванных поверх щитов-туров… Отстоящих от линии пикинеров за полторы сотни шагов.

— Пали-и-и!

Третья шеренга дала свой залп, осталось еще две — и вот к тому моменту, когда пятая отстреляется, первая полусотня уже сможет занять свое место в стрелковой цепи. Тем самым создается настоящий круговорот огня: пока одни стреляют, другие заряжают, третьи готовятся к залпу. Непрерывный, пульсирующий огонь, не дающий противнику ни мгновения передышки!

— Эй, Михеич! — прошептал, не разжимая губ, стрелец в четвертом ряду своему соседу. — Твоя фитиль дымит так, будто ты в ней щи варишь. Гляди, как бы не прогорел раньше времени.

— Молчи, греховодник! — так же тихо, но с нажимом ответил Михеич, не сводя глаз с размалеванных щитов. — Моя пищаль дымит от нетерпения. А вот твоя, я погляжу, сечет уже назад. Береги уши, как бы не оглохнуть к обеду, невеста плакать будет.

— Моя невеста плачет только тогда, когда я ей гостинцев не приношу. А от грохота она не глохнет, она еще с детства привычная!

Неуклюжая шутка повисла в воздухе, но была мгновенно поглощена новой командой:

— Смена!

И вновь лязг шомполов, и грохот залпа, и пороховая гарь…

Сергий прогнал через стрельбы все шесть приказов — и к концу их крепкие щиты-туры более всего напоминают собой частое сито. А где уже и вовсе переломились, будто неловко спиленные! Вся земля под ногами стрельцов на стрельбище покрылась слоем черного, невесомого пепла — но лишь когда грохнул залп пятой шеренги шестого приказа, Гольтяев поднял руку:

— Хорошо. — веско произнес голова таким тоном, что все поняли — это и есть высшая для них похвала!

— Вот только помните: в пороховом дыму невозможно разглядеть знамя. А во время залпа вы порой не услышите даже своего десятника… Не говоря уже о сотнике. И потому отныне вам потребно выучить команды, что отдаст не мой голос — а приказный барабан!

В душе Сергий невольно гордился своей находчивости — новик про барабан ничего не вспомнил, в то время как сам голова очень долго размышлял над тем, как в пылу боя сохранить управляемость приказом. И чем дольше думал, тем больше вспоминал турецкие барабаны при Молодях… Вот только удары последних отдавали лишь самые примитивные и простые команды, вроде «вперед», «назад», «в атаку» или «отступаем». Гольтяев же решился шагнуть куда дальше…

— Сейчас мы отрабатываем непрерывный залповый огонь с переменой линий. А теперь слушайте!

Голова махнул рукой — и вперед подался невысокий, явно молодой парень с трофейным барабаном на ремне, перекинутом через плечо молодого стрельца. По сигналу Гольтяева от быстро и ловко пробил по барабану короткую дробь — после чего Сергий возвысил голос:

— Запомните этот звук! Так барабанщик дает приказ к залпу первой шеренги… Заменяя собой команды «прикладывайся» и «пали». А теперь…

Барабанщик издал чуть более короткую, но даже более энергичную дробь.

— А теперь смена шеренг! Эта команда будет отдаваться вам после каждого залпа… А вот еще.

Совсем короткая дробь — всего три удара — но затем еще одна, и третье повторение.

— Этот сигнал сейчас означает, чтобы вы вернулись на исходную — и выстроились в линию, все шесть приказов. Но в бою этот сигнал подается при отступлении… При отступлении! Но не бегстве. Итак, возвращайтесь на исходный рубеж — где вы станете менять ряды пока без выстрелов, просто под звук барабанов… Давай!

И мальчишка-барабанщик, понятливо мотнув головой, вновь отстучал три короткой дроби…

Спустя немного времени стрельцы приступили к «улитке» без команд своих десятников и сотников, а лишь под звук барабана — и это оказалось куда сложнее, чем им показалось на первый взгляд. Кто-нибудь обязательно сбивался, путаясь, что ему делать, без привычной команды головы — но постепенно, с третьего повтора, дело стало понемногу налаживаться.

Дробь!

— Смена… — одними губами прошептал молодой стрелец Игнат, опуская пищаль и выдергивая бердыш из земли. Но уже разворачиваясь, Игнат зацепился крюком своей пороховницы за ремень Фрола — стоявшего позади, и слишком резво рванувшего вперед, не заслышав своей команды.

— Ты мне ремень сорвешь, леший!- прошипел Фрол, инстинктивно дернувшись, но тут же замер, вспомнив приказ не шелохнуться.

— А куда без сигнала прешь, пень! — огрызнулся Игнат, выдергивая крюк и протискиваясь в узкий коридор между товарищами. — Я же не зяблик, чтобы меж жердей пролезать!

— Конечно не зяблик! Бычара, блин…

И снова повторение. И с каждым разом толкотня уменьшается. Грубые ругательства сменялись короткими, отрывистыми предупреждениями: «Левее!», «Прижми древко!», «Не задевай!». Мышечная память постепенно берет верх над суетой.

И снова дробь!

Очередная полусотня вскидывает пищали к плечу, уложив на бердыши.

Короткая дробь!

Синхронно щелкают спусковые скобы…

И вновь удар барабана…

«Отстрелявшись», стрельцы разворачиваются. Уже без всякого хаоса, а действуя, словно единый организм. Шеренги меняются — и синхронные движения ратников начинаются казаться этаким гипнотическим, смертоносным танцем. Сухие дроби барабана стали его сердцем; очередной удар — и смертельный град свинца извергается из стволов пищалей! Пока только в сознании ратников — но это только пока… И вновь удар — и смена позиций. И снова удар — обещающий врагу скорую гибель.

Стрельцы перестали думать о каждом отдельном движении. Их тела уже знают, что делать: руки сами тянулась к берендейке, нога находит интервал — а плечо чувствует спину уходящего вперед товарища.

— Эй, Михеич! — крикнул кто-то из сзади. — Гляди, как мы слаженно! Словно бабы на празднике в хороводе, только вместо лент у нас свинец!

— В хороводе, говоришь? — отозвался «отстрелявшийся» стрелец, уже смещаясь назад. — В хороводе хоть сплясать можно, а тут уже вся душа в пятки ушла!

— Зато враг от нашего хоровода шарахаться стает, словно нечисть от ладана…

И вновь короткая дробь!

Гольтяев замер неподвижно, наблюдая за бесконечной сменой стрельцов — ставшей теперь на диво слитной и четкой. Ему было, чем гордиться… И пусть парень-барабанщик закусил губу от напряжения, и пальцы его уже сводит от частых ударов билом — но задумка Сергия себя оправдала. А значит, уже вскоре он сможет подготовить таких вот смышленых мальцов на каждый стрелецкий приказ…