Спустя месяц после битвы при замке Лоде.

Подувший с севера ветер, налетевший неожиданно сильным порывом, тряхнул бороды стрельцов и полы их кафтанов — напомнив о балтийской промозглой стуже. Но сырые оттепели на Руси уже нередки в начале марта… Хотя по всем прикидкам, снег еще должен полежать хотя бы пару седьмиц! И именно потому приказный голова Сергий Гольтяев спешил довести своих людей до Москвы прежде, чем начнется весенняя капель, и вытоптанные в снегу дороги буквально потекут под ногами.

Впрочем, стрельцам осталось уже недолго… Шлях, змеей извивавшийся по бескрайним русским просторам, стелился под копытами коней и сапогами пеших ратников. Но дорога домой не может быть тяжелой, а Сергия окрыляло будущее назначение — ведь ему и его ратникам предстоит обучать возрождающиеся стрелецкие приказы приемам нового боя! Доказавшим свое совершенство и при Молодях, и при Лоде.

А ведь все благодаря новику…

Честно сказать, Сергий крепко скучал по товарищам, по верным боевым друзьям: опытнейший стрелец Матвей Иванович — лихой рубака, и пожалуй, что лучший десятник в его бывшей сотне. Верный друг и меткий пушкарь, помор Даниил, чье слово было крепче дуба и крепче пушек ему вверенных. Они крепко сдружились еще перед Сенькиным бродом, и казалось, что их дружба продлится не несколько месяцев, а многие годы… И, наконец, человек-загадка, новик Микита, полюбившийся голове за смекалку да преданность. Сын несправедливо казненного купца ведь сколько сумел привнести столько нового и полезного — дух захватывает!

Не иначе, как сам Господь направляет Микиту и подсказывает ему верные решения, да сберегает от всякого зла…

Н увы, Микита нацелился повоевать на море — видно, проснулась в нем застарелая купеческая страсть к бескрайним водным просторам и судам, их бороздящим. Конечно, приказный голова понимал, что дело не только в этом — да и более того, государь утвердил ведь и вторую челобитную.

Так что летом, приказу Сергия и ратникам, коих еще только предстоит подготовить в Москве, уготовано отправиться на полуденную сторону — и нанести Девлет-Гирею визит ответной вежливости… Впрочем, Гольтяев не любил спешить и заглядывать вперед — сперва нужно хотя бы до Москвы людей довести, покуда оттепель не началась! А с ней и кисель под ногами, и неминуемые болезни…

Что же самое удивительное — весть о стрелецком приказе, в одиночку (хотя это и не совсем так!) остановившему свеев у Лоде, летела теперь впереди отряда — опережая самых резвых гонцов. Купцы, встречавшиеся на тракте, кланялись стрельцам в пояс — и порой подносили служивым караваи свежего хлеба, студеный квас, вяленую и соленую рыбу, сало или солонину. Так что скромная в походе стрелецкая снедь неплохо разбавлялась купеческими гостинцами! Крестьяне же, зимой отдыхающие от непосильного труда на земле, высыпали вдоль околиц, поглазеть на храбрых стрельцов — специально равняющих ряды и принимающих самый, что ни на есть, молодецкий вид. Но и хлеборобы делились со служивыми самым дорогим — парным молоком, редкими зимой яйцами, сливочным маслом… И пусть стрельцам хватало всего по глотку молочка да половинке печеного в золе яичка, служивые понимали, насколько сложно добывать все с земли — и отрывать от семьи, порадовать ратников.

И ценили это едва ли не наравне с царской милостью…

Дорога на Москву была подобна живой артерии державы, пульсирующей вечной жизнью. Бесконечные вереницы разнообразных саней, груженых товарами, тянулись в обе стороны — и их полозья оставляли глубокие борозды в свежем снегу. Мешки с зерном, бочки со смолой, тюки с пушниной, «скирды» мороженой рыбы или сала, мед в бочонках… Все это курсировало в обе стороны — на полуночь, к Великому Новгороду, и на полудень, к Москве. Однако же, находились и простые путешественники — крестьяне, идущие на санях в гости к родне в дальнюю деревню, а то «калики перехожие», богомольцы. Последние, опираясь на посохи, брели неспешно, напевая духовные стихи — и их молитва смешивались со скрипом снега под ногами и гомоном прочих путников. Нередко встречались и растянувшиеся по снегу колонны верующих, участников крестного хода — и над головами их, словно боевое знамя, возвышался лик Спасителя.

И частые деревни по обеим сторонам дороги — где крестьяне в плотных кафтанах или полушубках встречали стрельцов приветственными криками, выводя с собой все семейство — включая и жен, и деток… Особенно же радовались стрельцам мальцы — разинув рты при виде блестящих копейных наконечников и двуручных секир, они во все глаза таращились на цветные стрелецкие кафтаны… И в глазах их живет восхищение!

— Тятя говорит, вы ливонцев давите, что волки овец заплутавших! –кричал мальчишка лет десяти, размахивая деревянным мечом.

— А мой сказывал, что один стрелец может десяток татар порубать. — вторил ему другой.

— А то, — ответил мальцам бывалый уже стрелец Прохор, усмехаясь в посеребренную сединой бороду. — Ливонец, он в латах блестящих, да в бою –как заяц в силках!

— Ахахахахах!!!

Дружный смех покатился по рядам ратников и околице, и даже Гольтяев не мог сдержать улыбки. Хотя в действительности воевать приходиться уже давно не с ливонцами — да и те не были такими уж зайцами…

Но детям не нужно покуда знать, как опасны вороги — пусть спят спокойно, без кошмаров. Да и вдруг кто из этих славных мальчуганов, ныне с восхищением пожирающих стрельцов глазами, позже сам окажется в числе ратников? Конечно, недооценивать ворога нельзя — но и не должно в сердце ратника с малых лет жить страху перед ворогом…

Очередную деревню миновали быстро, без привала — голова теперь неудержимо гонит стрельцов вперед. Ничего, погода пока хорошая; стих ветер, разогнавший облака — и солнышко вроде бы даже пригрело ратников. А за горизонтом, где тракт уходил в лесную чащу, виднеются тонкие струйки дыма — не от мирных печей, а видимо от костров, где греются купцы со своими людьми, иль прочие проезжие.

Иногда, правда, такой дым вьется и от тлеющих пожарищ… Но воспоминания о них лучше оставить в прошлом — битвы татары крымские, нескоро решатся на очередной набег!

Увы, но помимо татар крымских есть и сибирские — зачастившие с разбойными набегами на Строгановские владения. А глядя на них (да на прошлые успехи Девлет-Гирея) подняли свое восстание и черемисы, и казанские татары — аккурат после сожжения Москвы… Причем марийцы, не дождавшись подмоги от крымского хана, разбитого при Молодях, так и не унялись — и ныне нападают на купеческие караваны, перекрыв путь по Волге, нападают на русские поселения… Сами ведь роют себе глубокую могилу! Мятеж их обречен — ибо не может горсть бунтовщиков, коих не поддержали даже свои, горные черемисы, противостать мощи Московской державы! Но ведь каждая капля крови, пролитая на окраинах русскими ратниками, ослабляет царское войско.

И каждая весть о вражьих нападениях ложилась тяжёлым камнем на сердце стрелецкого головы… Неспокойно на рубежах Руси — даже сейчас, после всех побед, неспокойно.

Но то окраины — в сердце же Руси сейчас тишь и благодать. И столица уже близка! Кажется, что колокола ее уже гудят издали, призывая стрельцов к новой службе — и новым свершениям, в коих каждому ратнику приказа уготовано свое место. И Гольтяев, перекрестившись на восток, где за лесами уже угадывается силуэт белокаменной, горячо шептал:

— Господи, благослови путь ратников моих. Дай сил послужить верно — и исполнить все, что задумано…

Ветер подхватил слова короткой молитвы, унося их вперёд…

Монотонный марш не бывает таким уж скучным, когда рядом идут друзья. Когда заводится воями дружная, сильная песнь — в иной же раз мужики травят байки, шутки, иль делятся небылицами про небывалые успехи свои с женщинами… Сейчас Микола, бойкий на язык парень, травит байки про ливонских рыцарей — кои бились в латах немыслимых, да промышляли колдовством. Егор же, серьезный десятник, слушал молча, лишь изредка вставляя меткое слово, от коего все покатываются со смеху. Гольтяев этим разговором не мешал — зная, что в таких беседах куется не только дружба, но и ратный дух.

Но между тем, ветер вновь погнал тучи по небу — пока еще редкие, но с севера они тянутся свинцовой снежной стеной! И голова, с легким беспокойством обозрев небосвод, да понемногу клонящееся к закату солнце (день-то покуда еще короткий), уже всерьез задумался о будущем привале. Хорошо бы встать на постой в очередной деревеньке, что попадется на пути ратников! Стрельцы неприхотливы, могут улечься и на полу небольших крестьянских изб — в тесноте да не в обиде, как говорится в старой поговорке. А еще и в тепле… За постой и за предложенную крестьянами еду голова расплатиться честь по чести — а ежели крестьяне живут бедно, то можно будет и поделиться немного своими запасами.

В конце концов, одаривают ратников куда чаще…

Видя, что времени на поиски постоя остается все меньше, и может статься, разумнее будет разбить стоянку прямо в поле — успеть разжечь костры и сварить кулеш! — Гольтяев принял решение: вместе с первым сотником, опытным ратником по имени Евстафий, поскакать вперед. Отыскать деревню или постоялый двор для ночлега… Где уже есть горячая еда — и где можно разместить хотя бы часть людей в тепле. Или хотя бы поляну удобную в сени деревьев — так, чтобы лес хоть немного ослабил грядущий буран…

— Евстафий!

— Да, голова. — коренастый и рыжий с забавными веснушками на лице отозвался на голос Сергия.

— Разомнем косточки, друже! Верхами поедем, разведаем, что и как. — улыбнулся Гольтяев, стряхнув изморозь с густых усов. — Селезень! Веди людей вперед, скоро вернемся. Но ежели буран вас в пути застанет, телеги в круг, люди с лошадьми внутрь, плащами укрывайтесь, да поближе друг к другу… Сам ведь знаешь, что делать.

Старшой пикинеров утвердительно кивнул:

— Сделаю все как надо — не сумлевайся, голова!

И вот уже притоптанный снег мелькает под копытами лошадей… Конечно, забирать из приказа двух старший командиров — идея не самая лучшая. Но то на вражьей стороне иль у порубежья — а на родной земле разве есть, чего опасаться? Тем более, что не пришло и десяти минут скачки, как впереди уже показались огни.

— Голова! Кажись, впереди жилище какое есть!

Гольтяев лишь согласно кивнул, также разглядев очертание далеких покуда строения.

— Доскачем! Ежели двор постоялый — прикажу место готовить на сеновале и в конюшнях, да кулеш варить…

Однако же голый лес, подступивший к самому тракту, оказался куда коварнее, чем виделось на первый взгляд. Вроде бы и голые деревья растут столь часто, что чаща просматривается лишь на несколько шагов — а сперва широкая, хорошо утоптанная дорога вдруг сузилась, уходя в чащу… Зимой в лесу бывает красиво — порой даже очень красиво! Когда иней засеребрит ветви, когда кроны деревьев укрывает густая снежная шапка… Но теперь снег опал, иней слетел — зато стылый, промозглый ветер вдруг зашелестел в ветвях, заставив последние как-то совсем недобро, даже пугающе скрипеть.

И в этот же самый миг впереди вдруг раздалось недовольное воронье карканье — и сразу несколько птиц резко взлетели в небо из чащи…

— Засада⁈

Евстафий воскликнул удивленно и недоверчиво — ибо не ждал столкнуться с ворогом в самом сердце русских земель… Однако воинский опыт и приобретенные в брани инстинкты сотника взяли верх; он резво осадил коня, и рука его уже легла на рукоять сабли. Сумел затормозить скакуна и Гольтяев — вовремя! Впереди вдруг, натужно скрипя полетело наземь подрубленное дерево, что рухнуло бы на всадников, не успей они остановиться… А секундой спустя этот же зловещий скрип, и гулкий удар по дереву раздался сзади.

— Бей!!!

Вместе с криком из-за дерева вылетела стрела, коротко свистнувшая рядом с головой Гольтяева. А из-за деревьев на дорогу выметнулась целая шайка татей! Шесть воров; руках короткие копья-рогатины с широкими копейными наконечниками кистени да топоры… Вряд ли бывшие ратники, умелые в сече — но решимости не отнять. Да и рожи какие! Оскалившиеся хари закоренелых грешников и душегубцев, готовых зубами рвать свою жертву!

— С коней!

Сергий, непривычный драться верхом, первым соскочил наземь — едва сумев увернуться от укола рогатины, нацеленной в грудь! Но уже поднимаясь с колен, он сильным ударом сабли парировал укол второго противника — чтобы на скачке дотянуться до оскалившейся хари самым острием елмани… Евстафий, также соскочив с коня, умело поднырнул под гирьку кистеня — и встречным выпадом полоснул по животу ворога. Лезвие клинка сверкнуло молнией, следом раздался болезненный вскрик татя — а сотник, ужом извернувшись, отбил саблей нацеленный в живот укол рогатины, отчаянно рванув в сторону! И тут же стрелец вскрикнул от боли — его задели кистенем по плечу, заставив слепо отшатнуться от очередного укола…

Увернувшись от удара секиры, голова отчаянно рванулся товарищу на помощь. В бою бьют и в спину! Гольтяев полоснув саблей под основании шеи татя с кистенем, и успел перехватить древко вражеского копья — у самого навершия… Враг отчаянно рванул рогатину на себя — и Сергий с легкостью отпустил копье так, что потерявший равновесие ворог неуклюже завалился в снег задницей.

— Сзади!

Отчаянный крик Евстафия полоснул могильным холодом по спине. Уже разворачиваясь, Сергий умудрился припасть на колени — пропустив над самой головой боек секиры, со свистом вспоровшей воздух, после чего пружинисто распрямился… Рывком увернувшись от второго удара! Здоровенный детина с широким плотницким топором широк в плечах и явно силен — но его никто не учил ратному искусству. И когда тать в очередной раз замахнулся для размашистого удара, Гольтяев легко ушел в сторону — в то время как лезвие его сабли, словно живое, метнулось к ворогу, вспоров тому бок… Нападавший взвыл от боли, но не упал — видимо, лютая злоба удержала на ногах!

Впрочем, уже в следующий миг Сергий на сближении врезался в противника плечом, буквально снеся его с ног…

— Тварь!

Сотник рычит сквозь стиснутые зубы, стараясь отбиться от насевшего на него ворога, сжимающего копье в руках. Однако последний, судя по всему, противник бывалый — держит стрельца на расстоянии частыми, короткими уколами! В то время как Евстафий вынужден или отступать, или с трудом парировать вражеские атаки; плечо сотника явно сильно болит и беспокоит его — ибо гримаса боли всякий раз кривит губы стрельца, едва ему стоит с силой рубануть по древку секиры.

Но прийти ему на помощь голова не смог — ибо со снега поднялся уже второй тать с копьем… Нацеленным в грудь Гольтяева.

— А-а-а-а-а!!!

Вор ринулся прямо на Сергия, силясь ошарашить его криком. Вот только прежде, чем он добежал бы до головы — насадив того на широкий наконечник! — последний ловко подцепил носком мокрый снег, швырнув его в лицо татя! Последний рефлекторно закрыл глаза — и пропустил миг, когда Сергий сместился в сторону коротким подшагом… А острие его сабли метнулось к шее татя.

— Н-на-а-а!

Рассвирепевший сотник, устав пятиться, шагнул навстречу очередному уклону — и с такой яростью рубанул по древку метнувшейся к животу рогатины, что та едва не вылетела из рук вора! Спустя удар сердца, впрочем, тот потянул ее назад… Но неожиданно ловко подскочивший к нему Евстафий уже рубанул сверху вниз — и сабля опустилось на ничем не защищенное темечко вора.

Последний рухнул, как подкошенный — а Гольтяев вдруг почуял, как что-то горячее обожгло его бок… В горячке боя он не услышал хлопка тетивы и свист стрелы; между тем лучник, не рискнувший пускать стрелы в мешанину сражающихся, теперь уже наложив на тетиву новый срезень.

— Обходим его!

Евстафий молча кивнул, рассерженным сикачем метнувшись к деревьям; отставая от него на долю секунды, к лучнику метнулся и Сергий… В очередной раз звонко хлопнула тетива — и сотник вдруг охнул; звук его стона был тихим, но страшным.

— Твааарь!!!

Голова добежал до лучника, в последний миг дрогнувшего и попытавшегося отступить. Тать уже наложил стрелу на тетиву — и наверняка бы успел пустить ее в цель, если бы не испугался! Однако миг промедления и страха обошлись вору дорого; он еще попытался закрыться луком — но тугое древко не смогло остановить наточенную сталь, устремившуюся к самой голове…

— Евстафий!

Голова опустился на колени рядом с сотником. Последний, поймав стрелу в плечо, прижался спиной к дереву — и медленно по нему сполз… Дыхание стрельца стало хриплым, прерывистым — и кровь темной струйкой потекла из раны. Евстафий было взялся за древко, надеясь вырвать стрелу из тела — но Сергий остановил его движение.

— Обожди. Древко кровь затворяет, до лекаря лучше довезем.

Сотник лишь вымученно улыбнулся:

— Несчастливое какое-то плечо… То кистенем по нему, то стрела! А ведь до Москвы-то всего пара переходов осталась…

— Вот именно, друг! Вот именно. Так что дотянешь, обязательно дотянешь…

Буран обошел стрельцов стороной; приказ благополучно миновал лес, на поле за которым действительно оказалась деревенька — чьи огни и заприметил Евстафий. Небольшая, всего-то в десяток дворов — но с добротными, крепкими избами и дымком из труб… Местные жители, сперва испугавшись незнакомых воинов, все же вышли навстречу — а вот узнав царских ратников, засуетились, предлагая кров да ужин.

Гольтяев, однако, приказал осмотреть дворы — выявив, где не нашлось мужиков; трупы татей свалили на снег прямо за околицей, но местные их не узнали. Или не захотели узнавать… Хотя то было и странно — что разбойники устроили засаду неподалеку от деревни. «Недостающих» мужиков в домах также не обнаружилось — и чуть успокоившись, голова разрешил ратникам размещаться на постой.

Строго предупредив, впрочем, что ежели кто из воев потравится купленными у селян харчами, или на кого из ратников ночью вздумают напасть — то суд стрелецкий будет скорым и жестким! Никто, впрочем, озоровать не стал — и ночь прошла благополучно.

Тем более, что местная баба-повитуха оказалась большой умелицей, и сумела и стрелу удалить, и рану сотника затворить…

Наутро же, едва солнце успело подняться над горизонтом, приказ снова двинулся в путь. И раненый сотник, так уж вышло, крепко ошибся — он пророчил два перехода, однако многочисленные купола московских храмов показались впереди уже ближе к закату, отражая царственный багрянец клонящегося к горизонту светила… Отстроился стольный град после удара Девлет-Гирея, как новая засияла Москва! Златоглавые соборы, белые стены Китай-города и далекий покуда Кремль; бесконечные посады, растущие вокруг крепостей, как грибы после дождя — все это предстало перед пораженными ратниками во всем своем необъятном величии и красоте…

Гольтяев широко, торжественно перекрестился — и жест его подхватили прочие воины. Путь их был наконец-то окончен!

Наконец-то они дома…