…Ночь сегодня хоть и лунная, однако ветер гонит по небосводу облака — то и дело закрывающие «волчье солнце». И это нам на руку…
Струги мягко идут по водной глади, без лишнего шума и всплеска. Весла в уключинах обмотаны тряпками, чтобы не скрипели — а стрельцы наловчились грести за время переходов по Ладоге, Неве и Финскому заливу. Сейчас они идут на веслах практически без всплесков — что у новичков сопровождают каждый удар весла по воде.
Конечно, негромкий плеск неизбежен — когда лопасть весла вспарывает поверхность моря, вырываясь из воды. Но он вполне может сойти за удары небольших волн в борт судна — или о прибрежные камни… Так что у нас есть шансы подойти к шведским кораблям вплотную, оставаясь при этом незамеченными.
Увы — но в противном случае нам придется прорываться сквозь плотный вражеский огонь. Сквозь ядра и картечь судовой артиллерии… И возможно — сквозь плотные залпы мушкетеров.
Впрочем, последних на кораблях должно остаться не столь и много. Разве что командующий вражеской эскадрой предвидел возможность ночного абордажа — и уже под покровом тьмы вернул солдат на суда! Что все же маловероятно… На его месте я бы в большей степени опасался атаки брандеров. Вот только свеи встали на якорь в зоне видимости из крепости. Они не стали уводить хольки в море — или на другую оконечность острова… Из чего я могу сделать вывод, что мой противник буквально уверен в отсутствие русских брандеров.
И это, кстати, вполне логично. Ведь идеальный момент для атаки «зажигательными судами» (когда шведские корабли столь неуклюже и медленно разворачивались на фарватере) был безнадежно упущен…
Но как бы то ни было — я совершенно точно уверен в том, что вахтенные прилежно бдят. И потому главное сейчас — подойти к врагу как можно быстрее и ближе, чтобы очутиться в мертвом для вражеских пушек пространстве… А уж там мои абордажники себя покажут!
По крайней мере, я на это очень надеюсь…
Чтобы незаметно подойти к вражескому флагману на четырех стругах, мы решились сделать большой крюк — по широкой дуге обойдя ближний к нам шведский хольк. Благо, что легкие «струзи» вятчан не особо-то и боятся мелководья… По изначальному замыслу, зайти мы должны с кормы — что враг так учтиво подсвечивает фонарями! Впрочем, без опознавательных огней ночью, да еще и в составе эскадры просто не обойти. Особенно актуальны они будут, если море взволнуется — и начнет основательно так трепать вставшие на якорь корабли… Но вот для нас эти огни — прекрасный целеуказатель.
Ох, как же я волнуюсь… Сердце бьет в груди, словно набатный колокол, пальцы рук совершенно онемели — и тело одеревенело так, что я вынужден согнуться на носу струга! Кому-то может показаться, что от холода… Пусть на дворе и самый разгар лета, но места у нас северные.
А на море-то ночью и вовсе очень «свежо»!
Но дело ведь вовсе не в холоде, нет. Дело в страхе, что крайне рискованная задумка — при идеальном воплощении сулящая нам убедительную победу! — обернется в итоге полным провалом. И боюсь я даже не гибели или позорного плена… Но куда страшнее то, что в случае нашего провала остатки гарнизона обречены на неизбежное поражение! А там и гибель… И крепкий, полностью готовый форпост на Котлине достанется свеям.
Так что теперь наша вылазка кажется мне совершенно напрасным риском…
А ведь можно же было дождаться штурма! Я специально строил крепость с учетом, что ее будет расстреливать осадная артиллерия. Да и ратников, и припасов еды, и запасов «огненного зелья» нам хватило бы выдержать и один, и два штурма, и продолжительную осаду… Вон, Стефан Баторий осаждал Псков несколько месяцев к ряду — имея как минимум пятикратное численное превосходство! Как минимум пятикратное…
Ну, подтянули бы шведы подкрепление. Ну, дождались бы осени под стенами Александровской крепости! А там все равно бы ушли не солоно хлебавши…
Впрочем, подобные рассуждения вызывают у меня обоснованные сомнения даже сейчас — а уж днем они казались и вовсе шапкозакидательными! Осадная артиллерия — это ведь не только кулеврины и гаубицы, это еще и мортиры, метающие зажигательные снаряды навесом… Хорошо, мы могли бы зарыться в землянки, разобрав недостроенный храм — минимизируя риски при обстреле брандскугелями. Но стены нашего форта все одно уязвимы к штурму с применением обычных осадных лестниц! Пусть и высоких… Да и ворота мы ведь не успели прикрыть равелином. А это значит, что артиллерия шведов могла бы запросто выбить их ядрами — нацелившись на створки прямой наводкой… В то время как запас собственных ядер для имеющихся в наличии восьмифунтовок (ну и пары шестнадцатифунтовых пушек) все-таки ограничен — и рано или поздно мы бы проиграли артиллерийскую дуэль.
Вывод? Нужно было вовремя построить равелин — и подготовить больший запас собственных ядер!
Ну, а если без шуток — то у шведов были очень приличные шансы взять форт, получив подкрепления… Более того! В случае усиления вражеской эскадры, возможный удар Черкашенина обернулся бы полноценным морским боем — а там и поражением Даниила, и гибелью зарождающегося на Балтике флота… Хотя я крепко сомневаюсь, что воеводы Орешка и Ладоги поделятся с казаком пушками и стрельцами! И опять же — усиление шведов двумя-тремя боевыми галерами позволило бы им расширить географию ударов и по Невскому устью, и по той же Ладоге с Орешком… В то время как успех нашей вылазки однозначно купирует всякую опасность.
Нет, все-таки рискнуть определенно стоило…
Последние безмолвные размышления (ибо на стругах сейчас царит полная и строжайшая тишина!) несколько поумерили если не страхи — то хотя бы сомнения и зарождающееся чувство вины. А невольно вспомнив про вечно собранного и сосредоточенного Михайло Ивановича, я одними губами зашептал:
— Господи, спаси и сохрани! Не ради славы и богатства идем в брань, но чтобы защитить Отечество наше… Господи, помоги нам…
Молюсь я как могу — в общем-то, особо и не зная православных молитв… И видимо, именно поэтому собственная мольба сейчас показалась мне какой-то неубедительной. Словно я какой-то ребенок, что канючит у родителя сладости — не умея Его даже вежливо попросить!
И вот эта мысль вдруг обожгла мое сердце каким-то непривычным стыдом… Так, что я уже не посмел обращаться к Спасителю напрямую — но мысленно обратился к нашему Небесному покровителю:
— Святый Александре Невский! Молю тебя о заступничестве перед Богом, молю тебя о помощи в брани! С этим же врагом и ты сражался — но вновь он угрожает Русской земле и твоему народу… Знаешь ты сердце мое, знаешь мысли мои — ведь не за себя же молю, а за товарищей, за воинов православных! Помоги нам, укрепи в брани, сохрани жизни ратников… Умоли милостивого Христа Бога, да поможет нам Господь твоим святым представительством!
На этот раз получилось как-то естественнее, проникновеннее что ли. Может потому, что на сей раз я молился о самом сокровенном — и всем сердцем молился? Как бы то ни было, но из груди по телу вдруг разошелся внутренний жар — и истово перекрестившись, я наконец-то выпрямился, обратившись лицом к кораблю свеев.
До флагмана вражеской эскадры осталось не более сотни метров… И я глубоко вдохнул свежий морской воздух — все также терпко пахнущий солью и йодом. А еще немножко деревом и смолой — но это уже от струга… Порыв ветра всего на мгновение разорвал облака — и, оглянувшись назад, я успел разглядеть своих стрельцов, мерно работающих веслами. Конечно, непривычно видеть наших ратников в трофейных рейтарских шишаках — а то и в кабассетах! Так, словно и не русичи мы, а какие-нибудь испанцы в Новом свете…
Первая пришедшая на ум ассоциация.
Как бы то ни было, снаряжение стрельцов дополняют также трофейные, вороненые кирасы — и нагрудные перевязи с пистолями. А на поясах их покоятся абордажные сабли, тесаки или топоры… Промеж стрельцов же, под гребными скамьями уложены заряженные аркебузы — осталось только фитили запалить, да закрепить их в жаграх.
Сотня метров. Нам осталось пройти всего сотню метров!
Миг, когда бледный лунный свет посеребрил мох ратников, был недолог — разорвавший тучи ветер сам же и скрыл луну очередными облаками… И хотя сердце мое вновь часто-часто забилось в груди — все же я не услышал со стороны флагмана взбудораженных криков часовых. Правда, мне тотчас представилась картинка того, как шведские мушкетеры прячутся за фальшбортом, готовясь встретить нас дружным залпом! Но также быстро сие видение померкло перед внутренним взором… Слишком уж все сложно.
Куда проще вот прямо сейчас пальнуть из кормовых орудий…
Спустя еще пару минут, впрочем, голоса на корабле все же послышались. Но это спокойные голоса негромко переговаривающейся вахты, пока еще не подозревающей о враге… И пусть это совершенно точно хороший признак — да только в груди моей вновь захолодело и заныло.
Впрочем, перед боем это естественно…
Последние метры вдоль вражеского борта мы прошли за считанные секунды; резко взмахнув рукой, я жестом приказал стрельцам сушить весла по левому борту — в то время как правый сделал еще пару гребков… Чтобы нас протащило чуть вперед — и одновременно с тем, чтобы мы притерлись непосредственно к хольку. Так оно, в общем-то, и получилось…
Вот только слишком громким и чувствительным вышел удар о вражеский борт!
— Крюки!
На судне уже послышался испуганный, встревоженный возглас — так что таится нет никакого смысла. В воздух мгновенно взмыли абордажные кошки — что уже секунду спустя зацепились о планширь.
— Пошли!
Я первым схватился за ближний канат, уперевшись ногами в обшивку судна. Перехват правой рукой — и я рывком подтягиваю свое тело вперед, перебирая ногами по дубовым брусам холька. И еще рывок — уже левой! И еще один…
Кто-то свесился с фонарем через планширь — пытаясь понять, что там вообще происходит⁈ Решение не самое лучшее — со струга мгновенно ударил выстрел! Что впрочем, ушел в молоко — ибо швед успел с воплем отпрянуть назад…
А спустя еще удар сердца кто-то резко и с силой ударил топором по канату, за которой я держусь.
— Твари!!!
Перерубить толстую пеньковую веревку с одного удара не получилось. И прежде, чем второй бы обрушился на канат, я вырвал из ножен кинжал — с силой вогнав его в стык промеж брусов! Вовремя… Спустя мгновение сверху послышался-таки отчетливый треск, канат чувствительно вздрогнул — и я отчаянно вцепился в него левой рукой… Однако веревку тут же дернуло вниз под весом карабкающегося следом стрельца — и ладонь мою буквально обожгло страшной болью, от которой я отчаянно взвыл!
Все-таки выпустив обрывок каната…
— А-а-а!
Идея моя была не самой блестящей; стрелец рухнул вниз — впрочем, падать было невысоко. А вот я остался висеть на обшивке, вцепившись в рукоять пугающе вибрирующего кинжала… Но прежде, чем он переломился бы, я успел разглядеть слева (у самой головы) четко очерченный прямоугольник — отчетливо выделяющийся в обшивке холька.
Спустя еще удар сердце до меня дошло — это же пушечный порт! Временно позабыв о боли (канат же содрал кожу с ладони), я вцепился пальцами левой в едва видимую щель — и ведь получилось же зацепиться! Постаравшись схватиться покрепче, я сместился левее — чтобы вырвать кинжал… И продеть его в зазор между обшивкой и люком — отчаянно напрягая трясущиеся уже пальцы!
— Ну же, давай… Да-а-а!!! Братцы, сюда — здесь пушечный порт!
Распахнув-таки люк, я рыбкой нырнул внутрь — благо, что порт оказался внушительных размеров… И едва успел присесть под летящий в голову тесак!
— Нна-а-а!
— А-а-а-а-а!!!
Тело сработало рефлекторно; выпрямляясь с колен, я одновременно с тем подался вперед — и вогнал кинжал в живот свея, по самую рукоять! После чего толкнул раненого на второго противника, чья тень метнулась ко мне в полумраке артиллерийской палубы… И рванул левой рукоять пистоля. Швед успел отпихнуть раненого товарища в сторону, но потерял драгоценную секунду — выстрел грохнул в упор!
Вот только вспышка пороха выхватила из темноты еще одного моряка, набегающего слева с воздетым для удара топором…
— Твою ж!
Я реагирую рефлекторно — швырнув разряженный пистоль в лицо противника; глупость! Но короткий болезненный вскрик свея сигнализирует, что я попал — и выиграл еще секунду перед вражеской атакой… Мне хватило этой секунды, чтобы рвануть из ножен короткую абордажную саблю — и едва ли не вслепую, коротко ткнуть ей в живот свея.
— А-а-а-а-а…
Клинок почуял сопротивление плоти — и враг отчаянно вскрикнул от боли… Но все же рубанул топором по голове! Шишак вроде бы выдержал столкновение с секирой — но ремешок перекосившего шлема болезненно впился в подбородок… А сам я полетел на доски палубы, оглушенный тяжелым ударом.
Но уже распластавшись на них, я вырвал из кобуры второй пистоль — чтобы встретить выстрелом очередного свея, бесцельно вспоровшего воздух ударом тесака! Вовремя же я упал — иначе короткий, но широкий тесак развалил бы ничем не защищенную шею…
Очередного ворога встретила пуля, влетевшая в распахнутый порт. А следом за ней на артиллерийскую палубу проник и кто-то из стрельцов… Тотчас яростно зазвенели клинки — да мгновенно лязгнула кираса, приняв вражеский удар! Но я уже вскочил на ноги — практически вслепую ткнув саблей в свея, заходящего ко стрельцу со спины…
И вновь сопротивление плоти, и вновь короткий, отчаянный вскрик… А позади меня в трюм проник еще один ратник — и в очередной раз грянул выстрел рейтарского пистоля! А потом и еще один, и еще… Заполняя артиллерийскую палубу холька тяжелым запахом сгоревшего пороха — и криками раненых свеев.
Именно на этом и строился расчет абордажа — что лучше вооруженные и защищенные, стрельцы получат подавляющее преимущество за счет огневой мощи. Недаром же пистоли с колесцовыми замками стоят так дорого! Детище Леонардо да Винчи, колесцовый замок не знает осечек — и также благодаря ему пистолет можно зарядить сильно заранее… А сейчас оружие элиты европейской кавалерии — рейтар! — служит моим бойцам неоспоримым преимуществом, что неуклонно переламывает ход боя в нашу пользу. Ибо стреляя в упор промахнуться крайне сложно… Причем каждая вспышка пороха успевает высветить ближайших к нам свеев — позволяя стрельцам скорректировать свою стрельбу!
А мне благодаря столбу пламени, что вспыхнуло на дуле пистоля справа, удалось вовремя поймать руку вражеского артиллериста — замахнувшегося для рубящего удара тесаком… И коротко пырнуть саблей в ответ — пользуясь лишь незначительной кривизной ее изгиба и малой длиной клинка.
— Ура-а-азь!!!
На палубе гремит дружный боевой клич стрельцов — заглушая стоны раненых и лязг железа… Впрочем, звон абордажных сабель вскоре сходит на нет — разве что откуда-то с верхней палубы раздаются еще крики сражающихся, но и они тонут в канонаде частых выстрелов… А ведь большая часть вражеских матросов и пушкарей находилась именно в трюме — что уже практически целиком зачищен от врага!
— Ви зер уп!
— Сдаются! Не рубите, пусть сдаются!
Разгоряченные дракой стрельцы остановились не сразу — но уцелевшие шведы (их совсем немного, не больше дюжины) прижались к сходням, ведущим на палубу. Они уже побросали имеющиеся при себе тесаки и топорики — а многие и простые ножи… И теперь в неясном свете чудом уцелевшего фонаря нам видны обескураженные, испуганные лица уцелевших свеев.
— Вяжите их!
К вздрогнувшим морякам бросилось сразу несколько стрельцов — в то время как на сходнях уже послышался частый топот… Сердце мое на мгновение испуганно сжалось — но тотчас я узрел целого и невредимого Гюргия, назначенного командиром второго стрелецкого струга:
— Корабль наш, голова!
Что же — никакой хитрой засады на случай абордажа свеи нам не приготовили… Как я изначально и предполагал, на судах оказались лишь матросы — да часть пушкарей.
— Что там с брандерами? Видел их?
Мой старый приятель утвердительно махнул головой:
— Уже подожгли!
— А вятчане с казаками?
— Да вроде к нам плывут…
Прозвучало не очень уверенно — впрочем, в такой-то темноте пойди, разбери! Но расстояние между шведскими судами было не столь и велико — и налегке мои абордажники должны доплыть до флагмана прежде, чем мы отойдем от берега… Без товарищей, впрочем, мы не уйдем — так что я очень надеюсь, что казаки с вятчанами действительно столь хорошие пловцы!
Впрочем, ушкуйники Ильи успели наглядно продемонстрировать свои способности…
— Что пушкари?
— Только что причалили, Микита Василич!
— Понял… А на берегу как?
— Копошатся свеи. Вроде бы уже лодки на воду спускают — но видно плохо…
— Ясно… Стрельцы! Возвращайтесь на струги — да не забудьте про канаты! И пищали к бою готовьте — может статься, что придется нам все же отбиваться… Но смотри, Гюргий — пока вятчане и казаки до нас не доплывут, мы не уходим! Только разворот!
— Понял, голова, понял… Стрельцы, за мной!
Мой давний товарищ вновь скрылся в люке, ведущем на палубу — в то время как по обшивке борта уже застучали ноги карабкающихся вверх пушкарей… И я тотчас бросился к раскрытым портам:
— Братцы, сюда давайте, прямо сквозь пушечные люки… Да быстрее вы, не мешкайте!
Вовремя я спохватился. Уже практически поравнявшись с люками, пушкари послушно потянулись к портам — в то время как я бросил взгляд на соседние суда свеев… У бортов которых уже вовсю разгорелись брандеры! Языки пламени их жадно облизывают обшивку свеев — пока матросы заполошно мечутся по палубам, пытаясь хоть что-то предпринять… Да что тут можно сделать? Снять якорь и поднять паруса в надежде, что попутный ветер поможет уйти от брандера? Так ведь на это еще нужно время…
Впрочем, поднимать паруса оказалось не лучшей идеей. Едва этот фокус провернули на хольке справа от нас — как пламя с брандера тотчас перекинулось на легкую льняную парусину!
Жалко, конечно, эти кораблики — они бы стали отличным дополнением к нашему флоту. Но… Я был реалистом. Взять на абордаж три корабля разом — а после еще и отвести их от стоянки свеев? Располагая отрядом всего лишь в сто двадцать человек?
Увы, такими силами это было просто невозможно…
— Данила! Как я рад тебя видеть… Дай мне трех человек, поднять якорь — и давай уже быстрее готовь пушки к бою! А то ведь плывут свеи по наши души…
Действительно, при свете пламени с брандеров и вспыхнувших уже хольков, уже можно разглядеть десяток больших лодок — гребущих в сторону флагмана. Но вместе с тем я вижу и головы казаков да вятчан над морской гладью — товарищи наши уже практически доплыли до стругов пушкарей…
Да, именно таков был мой план — шесть стругов выходят из гавани, и два из них — брандеры, куда посадили самых опытных пловцов. Еще два со стрельцами — коим на сей раз досталась роль абордажной команды. И два с пушкарями, державшимися на удалении — им должно было причалить лишь после того, как стрельцы пойдут на абордаж…
И вот, первая половина плана реализована вроде бы успешно. Осталось только поднять якорь, и отбуксировать флагман на четырех стругах… Одновременно с тем отбившись от неминуемого преследования, что шведы организовали на лодках!
— Ну, Микитка, ну… Голова!
С трудом проникнув на палубу сквозь пушечный порт (косая ведь сажень в плечах!) помор с чувством сгреб меня в свои объятья — да так, что ребра затрещали! Но, услышав мой сдавленный стон, Данила опомнился — и зычно закричал:
— Первый и второй десяток — к пищалям, заряжаем их ядрами! Третий и четвертый — на палубу, к тюфякам на вертлюгах! Из них бить картечью… Да поможете Миките Василичу якорь поднять!
Тюфяки на вертлюгах — это, стало быть, про фальконеты идет речь…
Благодарно хлопнув друга по плечу, я поспешил наверх — а следом затопали по сходням и отряженные мне в помощь пушкари… На палубе же три человека поспешили к вороту якоря, расположенному на носу — в то время как остальные направились к фальконетам.
— Ну, братцы, взялись! Дава-а-ай…
Сгоряча я схватился за ворот обеими руками — и едва не завопил от боли! А ведь в горячке боя про ожог совсем забыл… Впрочем, усилий трех крепких пушкарей итак вполне достаточно. И уже после нескольких поворотов ворота, якорь нас показался из толщи воды… В то время как стрельцы как раз успели опустить весла в воду:
— Гюргий, давай! Разворот!
— Понял… Давай братцы, греби! И-и-и ррра-а-аз…
Под размеренные команды десятника, ратники умело орудуют веслами — и вскоре корабль, прежде стоящий на месте, медленно и неуклюже развернулся бортом к берегу… А заодно и к плывущим в нашу сторону шлюпам! И практически сразу после разворота, на нижней палубе вдруг гулко грянул залп десятка корабельных пушек… Чугунные ядра устремились к лодкам, прекрасно различимым в яростном пламени, охватившем вражеские суда. Сама ночь отступила перед огнем — и тьма ее сменилась багровым светом двух гигантских плавучих костров!
И мне вполне хватило этого света чтобы разглядеть, как разлетаются в клочья два головных шлюпа свеев… Только щепа в воздух и брызнула от точных попаданий наших пушкарей!
Впрочем, ликование мое быстро сменилось острым беспокойством. Жар чудовищного пламени дотягивается уже и до нас… Кожу на лице обдает так, будто я стою подле открытого очага! Но ведь если пожар доберется до крюйт-камер прямо сейчас — то и наш флагман окажется в зоне досягаемости горящих обломков.
— Илья! Слышишь меня⁈ Давайте, быстрее вяжите канаты — и поспешите на помощь стрельцам! Нам нужно отойти как можно дальше, пока хольки не рванули!
— Понял, сейчас…
Голос строптивого ватажника раздается приглушенно — крики тонущих и рев пламени заглушают прочие звуки… Впрочем, вятчане меня прекрасно поняли. Струги их резво подались вперед, буксировочные канаты стремительно натянулись — и хольк наш стал понемногу набирать ход.
Догоняют нас, однако, и шведы. Я уже могу отчетливо разглядеть их яростные, перекошенные от ненависти лица, что освещает пламя пожара… В руках свеев стиснуты мушкеты и обнаженные клинки — и первые пули врага уже засвистели над нашими головами! И покуда люди Даниила перезаряжают пушки, экипажи вырвавшихся вперед лодок уже вошли в мертвое для помора пространство…
Впрочем, их все же встретили достойно. Сперва раздалась команда младшего пушкарского головы — и с планширя огрызнулись картечью десяток фальконетов! А следом грохнул слитный залп стрельцов с ближнего к ворогу струга… Спустя еще несколько мгновений добавил жара и Даниил. Впрочем, на сей раз ядра «главного калибра» накрыли единственный шлюп, замыкающий вражеский отряд…
Неужели все-таки доплывут⁈
Но словно в ответ на мои мысли, чудовищный взрыв дальнего от нас холька разорвал пылающий корабль на куски! И горящие куски обшивки и планширя накрыли шлюпы шведов вслед за ударной волной — что перевернула сразу несколько вражеских лодок…
— Быстрее, братцы, быстрее гребите! Сейчас ведь и второй рванет! Пушкари — бросьте ветрлюги, готовьте ведра с водой…