Играя, перформер ничего не просчитывает. Тот, кто заранее всё просчитал, никогда не пойдет на риск, он выберет беспроигрышный вариант, то, что знает досконально и может предугадать. Фабровский перформер – авантюрист, игрок в покер. Вся его жизнь состоит из рискованных поступков, но в то же время он прекрасно ориентируется во всех правилах и стратегиях происходящего в самой игре и вокруг нее. Он знаком с обычаями, оценивает свои возможности, видит ситуацию сверху и просчитывает риски, исходя из всех этих данных. Он всегда осознаёт, что делает и на что идет, а выбирает он накал игры, экстаз победы и красоту поражения. У него есть миссия, он действует по четкой схеме, а во внутреннем кармане хранит запасные варианты на случай, если план А провалится, причем без рисков не обходится никогда, всегда может случиться непредвиденное.
Выигрыш не всегда очевиден, однако он соразмерен чутью, вере в себя, количеству блефа, характерному ощущению в животе и, конечно, опыту, потому что успешный игрок в покер определенно не наивен и не глуп. Чтобы выйти на сцену, необходимо сочетать в себе мужество, блеф, стратегию, видение ситуации, прыгучесть и страх падения. И еще, чтобы выживать и выигрывать на сцене, подобно игроку в покер, понадобится столь же необычная смесь из животных инстинктов, самоуверенности, оторванности от своего «эго», интеллигентности, безрассудства, извращенного воображения, интуиции и способности устанавливать связи. Не существует особого рецепта или формулы; каждый перформер в труппе Фабра обладает уникальным набором этих качеств – одного больше, другого меньше – в бесконечной череде тех сочетаний, которые из фабровского перформера делают воина красоты. Но стать им невозможно, если не отпустить контроль.
Перформер играет с помощью разных полюсов восприятия. Его взгляд направлен внутрь на собственное воображение и на то, что там внутри смешивается и бурлит, но в то же время перформер обращен наружу, остро воспринимая происходящее, чтобы вмешаться в него, причем как по временной, так и по пространственной оси. Кроме того, его восприятие направлено вниз, в подвалы, где обитают его демоны, и вверх, где он связывается с духовными силами. Это восприятие фундаментально открыто, разные осевые направления достижимы, перформеру не страшно проникать в самые дальние закоулки, даже туда, где кромешная тьма или ослепляющий свет. Набраться смелости и познать разные территории – первое условие, позволяющее отпустить контроль. Для Фабра оно связано с личной жестокостью, о которой писал еще Арто[31]: «То, чего я, собственно, хочу добиться от моих актеров или танцовщиков, – это научить их чувствовать себя вправе проявлять личную жестокость. Нужно раскрыть весь веер своих чувственных границ и не бояться двигаться в этом направлении еще дальше. Осмелиться оказаться в темных закоулках собственной души и использовать их»[32]. Особенно важно для перформера отпустить контроль в современном мире, при тотальном контроле всех и вся, многократно приумноженном повсеместным присутствием социальных медиа.
Открыть сдерживающую контроль дверь означает обратиться к неведомым силам, вступить на бескрайнее поле социальных запретов, выйти из ограничивающей нас оболочки, чтобы предаться новым субстанциям и трансформациям. Перформер создает новые формы сущего, невероятные состояния, зараженные сверхвозможностями, он преступает закон и разрушает табу. Так он сопротивляется всеохватывающей потребности контролировать. Отказ от контроля открывает дорогу неизвестному, неизведанному, сладостному обману воображения.
Отказ от контроля существует в еще не познанном. В этом смысле отпустить контроль означает придать форму неизвестному, предаться чему-то, что (еще) не выкристаллизовалось в форму. Именно это и есть первобытная сила каждого творческого акта: придать форму еще не оформленному, тому, что еще только проявляется, точнее, ощущается как возможность. Создающее искусство (странный термин, но всё же) – это когда даешь жизнь новым творениям. Касается это и перформера: как творящий художник, он дает жизнь новым созданиям. Для Фабра классическая разница между создаваемым и создающим искусством бессмысленна и беспредметна, потому что суть того, что перформер делает на сцене, кроется в следующем: он создает материю воображения. И сделать это можно только всецело предавшись неконтролируемому, допустив, что (еще) неведомое оформится через него и посредством него. Перформер не перестает изумлять сам себя. Он удивляется тому, куда ведет его интуиция. Его поражает то, что он еще не видел: новые перспективы, дающие о себе знать, новые возможности, за которые можно ухватиться. Он остается творящим художником также и тогда, когда создание продукта завершено, поскольку каждый вечер он снова открыт неведомому. Перформер открыт восприятию и тем самым всякий раз отпускает контроль.
В отказе от контроля не существует конечной стадии, и это даже не самоцель. Дело скорее в фундаментальной готовности преступить свои собственные границы, копнуть глубже, чем то, что ощущается как твое собственное тело. Отказаться от конкретной формы, действовать за пределами границ своего естества. Это можно рассматривать и как форму самосожжения. Только тогда раскрывается блеск материи – той самой, уже больше не человеческой, а намного более легкой и плавной. Только в этом случае воин красоты достигает прозрачности, начинает сиять. Личная жестокость заставляет его светиться. Это блестящее свечение, очень пустое и очень наполненное одновременно. Состояние бытия, где многое сходится, а границы между разными физическими формами начинают исчезать. Отпустить контроль – это подпустить экстаз. Пройдя боль повторения и оковы формы.
Перформер разрывает на куски всё, что попадается ему в зубы, как каннибал. То, что другие сочтут отвратительным, вызывает в нем желание. Он обжирается всем, что может найти, – съедобным и несъедобным. Он всеяден. Он может питаться светом и тьмой. Он поедает язык, миллиметрами или гектолитрами. Он поглощает все виды материи, даже те, которые на первый взгляд кажутся несъедобными. Он всё тащит в свою нору – обломки, куски, неприглядные вещи, останки. Подобно навозному жуку, он катит перед собой огромный ком, которым ловко маневрирует, обходя все неровности. В определенный момент он всё это заглатывает, бесстыдно, в приступе булимии. Все разновидности материала становятся телом, сливаются. А затем организм изрыгает их наружу или выводит с пóтом или мочой.
Отказ от контроля часто используется в качестве эвфемизма для временного или хронического недержания. Сопровождающее его чувство стыда слишком человечно. И именно этот стыд перформер преодолевает. Дело в том, что он не боится показать свою ранимость. Он не боится быть смешным. И тем более его не страшит собственное идиотское поведение. Его внутренний шут в любой момент готов продемонстрировать свой зад. Это гротескная сторона отказа от контроля: перформер нагружает себя идиотизмом этого мира, становясь жертвенным животным, над которым можно смеяться.
Отказ от контроля тесно связан со свободой. По мере ослабления контроля перформер освобождается, становится неуловимым. Смотреть на того, кто свободен, – чрезвычайно спасительный опыт. Он подстегивает взглянуть на собственную ограниченность. Приглашает вкусить этой свободы, пусть даже десертной ложкой.
Парадокс заключается в том, что для отказа от контроля требуется тотальный контроль. Иными словами, контроль нужно непрерывно держать на невидимом поводке. Так, например, в упражнении «Экстаз» всё время затрагивается измерение, откуда есть путь назад. Чтобы решиться покинуть зону комфорта и отпустить контроль, требуется необходимая доза самоконтроля. Работа перформера собственно и есть форма дисциплины. Он постоянно четко осознаёт как свое присутствие на сцене, так и присутствие своих партнеров. Внутри себя он сильно связан со всем, что происходит на сцене. Ему знакомы каждый миллиметр и каждая миллисекунда времени и пространства спектакля. Но внутри он освобождается. Внутри он волен умирать и снова возрождаться. Всякий раз заново.