21. Однако, как кажется, Ориген делает вид, что не понимает этого, дабы способствовать нечестивой ворожбе. К тому же, взявшись аллегоризировать все Писание, он при этом не краснеет, лицемерно объявляя, что этот эпизод следует воспринимать только в буквальном смысле, хотя и самому «телу» [Священного Писания] он не внимает благоразумно[118]. Напротив, говоря о рае, который Бог насадил в Едеме[119], и желая затем объяснить, каким образом произошли плодоносные деревья, ко всему прочему он прибавляет: Всякий раз, когда, читая, мы возвышается над мифами и над буквальным смыслом, и исследуем, что это за деревья, которые Бог взращивает, — мы говорим, что это не чувственные деревья, находящиеся в данном месте[120]». Тогда перевод последней фразы может быть следующим: «мы говорим, что в данном месте [Писания] имеются в виду нечувственные деревья».]. Толкуя эти деревья образно (τροπολογών)[121], он не боится называть «мифами» то, о чем повествуется как о создании Божием и о чем написал Моисей, вернейший служитель Божий. Наоборот, то, что миф, произведенный «во чреве» (колдуньи), доносит неясным эхом, — Ориген утверждает догматическим предписанием, представляя истинным. Доказывая, что слова чревовещательницы были произнесены Святым Духом, он считает их достойными оставаться в нетронутом виде, поскольку, как ему кажется, они относятся к Писанию; напротив, он изменяет смысл откровений, данных Богом через Моисея, которые он именует «мифами» и отказывает им в праве на буквальное понимание. Разве он не подвергает аллегории колодцы, вырытые Авраамом и его людьми[122], и не растягивает свою речь таким изобилием слов, что разом уничтожает настоящее значение (этих колодцев), обращаясь к иному смыслу, хотя еще и доныне колодцы можно увидеть на земле? Разве он не истолковал образно (έτροπολογησε) события из жизни Исаака и Ревекки, говоря, что серьги и браслеты суть «золотые слова»[123], и, подвергая насилию все содержание повествования, не оклеветал его, рассматривая в духовном смысле? И когда он вел разговор о многострадальном Иове, — вместо того, чтобы удивиться его терпению, похвалить труды, возрадоваться доблести, одобрить веру, описать примеры его душевной стойкости, через это преподать новообращенным увещание в добродетели, вооружить решимостью и крепостью мысли для мужественной борьбы за благочестие — он все это отбросил и, витая в облаках, впустую по-старушечьи потратил время, устремившись к именам дочерей [Иова]. О том, какой вздор он нес по поводу имен «День», «Кассия» и «Амалфеев рог»[124], невозможно даже рассказать, поскольку он исполнен всяческими насмешками. А когда Ориген писал о Лазаре[125], — вместо того, чтобы прославить величие дела Христова и через это доказать, что Тот, Кто Своей властью вызвал из гроба смердящего мертвеца, и произнесением слова одушевил разлагавшиеся тела, есть Бог, — ничего про это не говорит. Лазаря же, друга Господа, которого Христос не без оснований любил за добродетель, аллегорически вывел немощствующим и умершим во грехах. Однако, никто ничего такого против сего праведника ни сказал, ни написал. Ибо не любил бы его Господь столь опрометчиво, если бы он не был привязан к богозаповеданному образу жизни. Не меньше Ориген лжет против евангельского повествования и в созерцании (θεωρών) истории с побиванием камнями[126], поскольку даже к этому эпизоду он пытается применить образное толкование (τροπολογησαι). Он говорит: Мы совершенно ничего не найдем, если будем искать в написанном прежде то, что Иудеи схватили камни, чтобы побить Его[127]. Затем немного далее говорит: Ибо если они схватили «опять»[128], то они схватили и прежде[129]. Снова и снова Ориген хочет доказать, что нет иного смысла, какой можно было бы в равной мере предпочесть, для того чтобы ему было возможно утверждать, будто Иудеи схватили слова, но никак не камни. Но это противоречит тому, что евангелист сказал ранее: Тогда взяли каменья, чтобы бросить на Него[130]. Поскольку же евангелист написал эти слова прежде, затем, после промежутка в сто тридцать пять стихов, продолжает, прибавляя: Тут опять Иудеи схватили каменья, чтобы побить Его[131]. Тем не менее об этом написано в двух местах, и события происходят, как кажется, в разное время, поскольку о них рассказано разными соотношениями и сочетаниями слов. Но Ориген, который думает, что знает все Писания, не знает этого, и пишет все это вопреки Евангелию как единому целому при его буквальном понимании.

22. Если же кто полагает, что мы все это выдумали, то, если обратится к самим евангельским утверждениям и к созданным им на эту тему произведениям, обнаружит, что мы не сказали никакой неправды. Что же еще надо прибавить сверх этого? Подвергая все аллегорическому толкованию, так сказать, исходя из имен, Ориген разрушает основания самих предметов, не понимая, что есть множество одинаковых имен, которые носят как праведные люди, так и неправедные. Поэтому таким способом, то есть на основании одного лишь имени, невозможно судить о различных образах жизни. Так, есть Иуда предатель и иной Иуда, апостол; или, опять-таки, Захария, неправеднейший царь[132], и другой Захария, пророк. И не только это, но есть даже и Анания, брошенный в пещь огненную[133], и еще помимо него другой Анания, который гнал Церковь вместо того, чтобы самому быть гонимым, и который приказал бить апостола. Павел прямо сказал ему на это: Бог будет битъ тебя, стена подбеленная! ты сидишь, чтобы судить по закону, и, вопреки закону, велишь бить меня[134]. Итак, если судить о вещах исходя из их наименований, то пусть те, кто опираются на такие образные толкования (τροπολογίαί), скажут, каким методом они считают правильным объяснять на основании одинакового имени непохожие занятия или сведения об образах жизни. Несомненно, ведь еще и сегодня многие иудеи, носящие имена праотцев или пророков, поступают беззаконно. И многие у греков, именуясь Петрами и Павлами, совершают пагубные дела.

Таким образом, пустота слов Оригена обнаруживается в не меньшей степени и из этой его болтовни. Невозможно в настоящий момент показать, какие заблуждения он вводит относительно воскресения. Ибо достойный святой памяти Мефодий довольно написал на эту тему и ясно показал, что Ориген необдуманно открыл дорогу еретикам, когда определил, что воскресение относится только к форме, но не к самому телу[135]. Однако, легко увидеть, что посредством своих аллегорий он исказил все и посеял повсюду семена заблуждения; снова и снова повторяя одно и то же, он наполнил вселенную безмерным вздором. И хотя он таким же методом по своему обыкновению толковал аллегорически абсолютно все, только слова чревовещательницы не смог ни истолковать образно, ни даже передать их очевидный смысл исходя из контекста.

23. Но что он добавил к прежним аргументам, для виду выдумывая оправдания? Поскольку казалось, что призрак говорит Саулу: Отнимет Господь царство из руки твоей[136], — Ориген, предвосхищая возражение, ответил, что не следует думать, будто бесенок пророчествует о царстве Израильском[137]. Мы уже и прежде сказали, что эти слова, ранее произнесенные Самуилом, похитил бес, дабы обманутому им обезумевшему Саулу казалось, будто он говорит свои собственные слова. Но Ориген притворяется, что ему не известно такое действие диавола. Когда бес, как кажется, предсказывает, что от помешанного отнимется царство, он затем прибавляет: И отдаст его ближнему твоему, Давиду. Однако, многознающий Ориген от этих слов встревожился и сказал: Не может бесенок знать о том, что Господь предназначил царство Давиду[138]. Для меня удивительно, что у многих он все еще славится благоразумием как рассудительный и имеющий наилучшее мнение. Если бы царствование (Давида) было сокрыто, тогда, вероятно, кому-нибудь и было бы возможно под этим предлогом притворяться незнающим. Если же было дано свидетельство от Бога, и, кроме того, Давид был помазан Самуилом, и, поскольку он всегда был доблестным в битвах, то был провозглашен зятем царя, так что ликующие [жены] усвоили ему десятки тысяч, а Саулу только тысячи[139], — если эти и подобные им дела произошли явным образом, то что странного или необычного, если бес узнал о царствовании Давида и о том, что оно было предназначено от Господа через пророка? Разве не следует принимать во внимание (если говорить гиперболически, будто бес знает только телесные вещи), что помазание маслом требует осязаемого нанесения через соприкосновение?

Никто не будет возражать, что все это происходило у всех на виду. Но, дабы сказать о самом главном, следует добавить, что даже если это и не совершалось явно, то что может быть более по сравнению с другим — знать о царствовании Давида или вывести из ада пророческие души? Впрочем, первое доказывается и на лучшем примере. Ибо бесы, когда мучились в присутствии Христа, вопреки своей воле вопили, выкрикивая такие слова: Что тебе до нас, Иисус, Сын Божий? Пришел ты прежде времени мучить нас?[140] Вызывать же души из ада и, в то же время, призывать парящие в небе ангельские лики — лишь один Бог и Его божественнейший Отрок имеют власть делать это, и решительно никто другой. Таким образом, если бесы узнали о невидимом Царствии Божием, помазанном Святым Духом, то разве не намного более они были способны узнать о царствовании Давида, которое было открыто благодаря осязаемому помазанию и видимому излиянию масла? Но разве губитель не знает о случившемся с Давидом и на основании Священного Писания, коль скоро он и облеченному в тело Господу дерзко сказал: Если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе, да не преткнешься о камень ногою Твоею»[141]? Итак, если он формирует свою речь из Священных Писаний, то, стало быть, имеет знание того, о чем написано, хотя и научен дурным образом. Если же он знал эти слова, то, следовательно, не пребывал в неведении и относительно царствования Давида, о котором начертано в священных книгах. Так что, произнося то, что уже было написано, бес не произнес никакого пророчества.

24. Однако велеречивый Ориген, не находя, что сказать, прибавляет к уже рассмотренным нами словам следующее утверждение: Я, говорит, не могу допустить в бесе столь великую силу, чтобы он пророчествовал о Сауле и о народе Божием, и чтобы он пророчествовал о царствовании Давида, что ему надлежит царствовать[142]. Если кто-нибудь мог бы сказать, «о, безрассуднейший из людей, ты не допускаешь, чтобы он пророчествовал, но позволяешь ему выводить из ада пророков и моментально вызывать ангельские лики, то что из этого более и превосходнее и принадлежит божественнейшей власти? Кто же мыслит столь слабым и жалким образом?» Но я бы особенно подчеркнул в ответ, что бес не произнес никакого пророчества, как мы и прежде уже показали. Даже если ему и случалось высказывать нечто, достойное называться пророчеством, то все равно нет никакой надобности принимать, будто бес вывел из ада духи и души. Ведь и Кайафа на совете против Христа произнес пророчество, когда сказал: лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб. Сие же он сказал не от себя, как пояснил премудрейший Иоанн, но, будучи на тот год первосвященником, произнес пророчество[143]. Если же тот, кто составлял против Господа нечестивые заговоры, тем не менее, пророчествует не от себя, но, несомненно, был движим другим для обличения самого себя, то если кто-нибудь еще сделает что-либо подобное, — не следует принимать, будто он охвачен силой еще более божественной, и нельзя также допустить, если кто-нибудь скажет, что бесовской ворожбе свойственно, словно Богу, выводить из ада души и ангельские воинства. Стоит послушать, что о таких пророках говорит Моисей, когда во Второзаконии предсказывает: Если восстанет среди тебя пророк, или сновидец, и представит тебе знамение или чудо, и сбудется то знамение или чудо, о котором он говорил тебе, и скажет при этом: «Пойдем и будем служить богам иным, которых вы не знаете», — то не слушайте слов пророка сего, говорит, или сновидца сего, ибо испытывает вас Господь Бог ваш, чтобы узнать, любите ли вы Господа Бога вашего[144]. Представляя здесь двоицу Отца и единородного Сына, одного назвал испытующим Господом, другого же, Который существует рядом с Ним, — возлюбленным Господом и Богом, дабы из двоицы показать одно божество и истинное богорождение. Если же такой пророк, который обещает показать знамение или чудо, совершенно осуждается, когда вводит беззаконное идолослужение, — хотя бы и сила знамения действительно была предварительно явлена, — то насколько более не следует доверять бесу, обещающему вызвать из ада души и духи праведников? Но никто из нечестивых не мог бы сказать, что в то время, когда бесы совершали ворожбу, Бог воздвиг Самуила, желая испытать неправедного царя, дабы он приписал происшедшее бесовскому обещанию, и под этим предлогом обманом уничтожил некоторых из них; ибо необходимо всячески остерегаться скверны волхования, как предписал законодатель. Или кто-нибудь не считает птицегадание, волхование чревовещательницы и показания прорицаний омерзительными вещами? Пусть послушает, как Моисей немного далее снова постановляет: Когда, говорит, ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать согласно мерзостям народов тех; не должен находиться у тебя очищающий сына своего и дочь свою огнем, и волхвующий волхованием и чародей, и птицегадатель, и заклинатель зельями, чревовещатель и гадатель, и вопрошающий мертвых. Ибо мерзок Господу всякий, делающий это[145]. После этого, указывая, что из-за этих дел Господь угрожает даже иноплеменникам предстоящей смертью и уничтожением, сразу же прибавил: За сии-то мерзости Господь истребит их от тебя[146]. Таким образом, ясно, что волхование чревовещательницы сопряжено со всеми другими возбудителями идолослужения, подобно тому, как во время горячки нечистоты внутри организма больного усиливают недуг и, сжигая несчастного изнутри, обыкновенно порождают губительное заболевание, сопровождаемое опухолью и гниением. Если же Моисей назвал гаданиями мрачные видения, которые возвещаются чревовещателями, то тем самым он утвердил, что никакой истины в них нет. По этой причине, мне думается, он снова в Книге Левит представил против них еще более суровое осуждение такими словами: Мужчина или женщина, если будут чревовещателем или волшебником среди вас, да будут преданы смерти: камнями надлежит побить их, ибо они виновны[147].