25. Итак, о чем же говорят те, кто полагают, будто честолюбивые мнения Оригена следует с радостью принимать? Предписывает ли Моисей, чтобы чревовещатели были истреблены как виновники ненавистнейших занятий, или, напротив, как наставники в добрых делах? Если они являются создателями нечестивых дел, то законодатель справедливо изгоняет их как проклятых, которые не возвещают ничего истинного. Если же они являются изобретателями прекраснейших деяний, то закон вынес им странный приговор. Ибо, коль скоро они выводят из ада души, которые, прибыв сюда, провозглашают будущее, — значит, чревовещатели приносят пользу тем, кто к ним обращается; стало быть, законодатель несправедливо повелел побивать камнями благодетелей. Посему следует принять одно из двух: либо признать несостоятельными эти места из Писания, либо отвергнуть слова чревовещательницы как никчемные и лживые. Что же нам сказать? Божественные Писания противоречат сами себе? Один голос в суде противостоит остальным? Но если и есть какое противостояние, большинство голосов одерживает верх. Писания единогласно выносят обвинительный приговор чревовещателям, как делающим нечестивые дела. Еще об этом рассказано в Четвертой книге Царств — о том, как Манассия в высшей степени своего нечестия не только умертвил праведников[148], но и поклонялся идолам всевозможного вида: Сотворил себе чревовещателей, сказано, и волшебников[149]. Однако, царь Иосия, который отличался добродетелью праведности, напротив, все рукотворные изображения разом уничтожил, испепелив огнем[150]. Кроме того, сказано, что он устранил чревовещателей, и волшебников, и терафимов, и идолов, и карсаинов[151]. Затем чуть ниже сказано, что он сжег их, очевидно, как беззаконных[152]. Таким образом, один и тот же автор обоих текстов рассказывает здесь о жизни двух лиц, и притом царей, и одного описывает как неправедного, а другого — как праведного. При этом одного он порицает как исполненного абсолютной неправедностью, потому что он помимо всего прочего держал у себя чревовещателей, в то время как другого хвалит как воодушевленного божественной ревностью, с которой он изгнал наряду с остальными врагами и чревовещателей. Если же это так, то из этого следует, что автор не производил противоречащих утверждений. Кроме того, Святой Дух не говорил, что Самуил был выведен, но передает слова чревовещательницы — как ей думалось и казалось в ее похвальбе, чтобы потрясти правителя неясными иллюзиями. Ибо Святой Дух никоим образом не противоречит ни Сам Себе, ни Писаниям. И не только эти отрывки из Писания опровергают слова чревовещательницы, но и иной достойный свидетель прибавляет свой голос, пророк Исаия. То запрещая таковые пороки, то увещая к правильнейшим делам, он возглашает своим слушателям: И если скажут вам: «Найдите чревовещателей и от земли возглашающих», пустословящих, которые возглашают от чрева, — не должен ли народ обращаться к Богу? Затем после этого что он добавляет? Что спрашивают, говорит, мертвых о живых? Ибо Он дал в помощь Закон, дабы они говорили не как слово сие, за что нельзя давать дары[153]. Совершенно ясным священным гласом он публично запретил род чревовещателей. Если же он изобличил сие пустословящее собрание, то, несомненно, показал, что ни один из них никогда не говорит совершенно ничего истинного, но ложной и пустой речью они производят обман, и бесполезным пустословием обманывают невежественных людей. Потому он вполне логично высмеял тех, кто спрашивают мертвых о живых — ибо эти пустословящие, будучи сами совершенно мертвыми и бессильными, делают вид, будто подают вопрошающим голоса мертвых. Пророк свидетельствовал и возглашал, что нерушимый Закон положен о таковых (чревовещателях), дабы люди не увлекались теми, кто произносят пустые и бесполезные слова. Ибо, мне думается, Закон, как совершенное охранение, был установлен, дабы помощь была призываема с небес, но не выпрашиваема у земных теми, кто обращают взор на преисподние вещи.

26. Однако Ориген, который намеревался истолковать все Писания, прикидывается, будто не знает этих свидетельств, и не приводит их, как следовало бы. Напротив, он нагромождает множество таких отрывков, которые не имеют никакого отношения к предмету исследования, и при этом обходит молчанием места, по своей природе взаимосвязанные. Столь необдуманно он поступает, вероятно, или по причине невежества, или по злому умыслу. Но и подобно человеку, который колеблется между двумя мнениями, он говорит: Итак, что делает чревовещательница здесь? Что делает чревовещательница для выведения души праведника?[154] Затрудняясь подобрать подходящие слова, ускользнул, приписывая другому то, что сделал сам: все отнеся к самому Писанию, настаивает, что был выведен Самуил, но уже не решается спросить во второй раз: «Кто его вывел?» Я полагаю, что и после того, как он был обличаем теми, кто всегда мыслят правильным образом, при повторном разъяснении все еще защищая свою точку зрения, сказал, что рассказ о чревовещательнице следует принимать в буквальном смысле: Написано и что чревовещательница кого-то вывела, и записано, что Саул сказал Самуилу. Повторив детально те же самые вздорные идеи, вновь продолжает: Не сказано же, говорит, вышел ли он добровольно. Ибо ты не имеешь, говорит, такого текста, где было бы буквально сказано, вывела ли его чревовещательница. Пускай меня опровергнет кто-либо только после того, как прочтет Писание[155]. Итак, обличаемый лицом к лицу, Ориген ясно отверг те мнения, которых он прежде безрассудно придерживался. Ибо там он определил, что скорее само Писание, а не женщина, сказало: Кого вывести тебе? — здесь же[156] он с очевидностью уличается в том, что поспешил избежать обвинения в забывчивости. Таким образом, в двух местах он открыто изложил мнения, которые противоречат друг другу, как, несомненно, и здесь он уличен в том, что отказался от прежнего мнения, поспешив уклониться от справедливого обвинения. Посему, коль скоро он против воли был вынужден признать, что не женщина вывела душу пророка, пусть скажет, кто вывел ее. Ибо он остался неизменен в своем мнении, ограничив его лишь тем, что душа была выведена. Итак, там находились только сама прорицательница и Саул, просивший ее вывести пророка. Но Саул не был способен сам исполнить это дело, иначе он не пришел бы к чревовещательнице ночью и не просил бы ее сделать это. Если же дело совершилось, мы не можем приписать его совершение никому иному. Так что необходимо сказать одно из двух: или этого никогда не было вообще, или муж прямой был выведен чревовещательницей и бесом. Следовательно, когда Ориген по видимости отвергает свои собственные утверждения, не преследует ли он обманным путем ту же самую погоню за славой другим способом? Но через что он думал оправдаться, через это наподобие истины вводит ложь. Не страшат его ни толикие и таковые постановления Закона, ни согласные пророческие свидетельства, ни остальные единомысленные гласы священного повествования. Исказив всесвятые изречения, преднамеренно подтверждает слова чревовещательницы, тем самым устанавливая все более новые инструменты идолослужения и вводя нечестивую ворожбу бесов. Не убеждает его даже составное наименование, указывающее на вид ее деятельности. Ибо если слово «чревовещательница» (εγγαστρίμυθος) при его истолковании указывает на «миф, произведенный во чреве» (το μυθον en γαστρί πεπλασμένον), и если составление мифа берет свое происхождение и форму во чреве, то наименование передает не истину, но прямо противоположное — ложь. Несомненно, те, кто занимаются словами всякого рода, знают гораздо больше о том, к какому роду принадлежит миф.

27. Даже если Ориген, одержимой сильной лихорадкой суеверия, вводит эллинскую ворожбу прикровенно, — тем не менее, я не считаю нужным на этом основании отказаться от того, чтобы вкратце обличить его безрассудство, поскольку это необходимо. Ибо руководства по риторике ясно показывают, что «миф есть вымысел, созданный с убедительной привлекательностью для достижения какой-либо жизненной выгоды»[157]. Слово же «вымысел» (πλασμα), утверждают они, происходит от глагола «притворяться» (πεπλασθαι), — с этим все они согласны. Ибо миф уже не назывался бы так, если бы в действительности произошел. И если мифотворчество есть результат импровизированного вымысла, то оно тем самым изобличается как на деле далеко отстоящее от истины, и в то же время посредством слова оно имитирует содержания событий, лишенных реальности. Ибо убедительные речи оно использует, думается, для того, чтобы представить несуществующее как существующее, и в повествовательной форме вводит вымышленную имитацию [действительности]. Таким образом, оно создает нереальные вещи (ανυπόστατα ειδοποιεί πραγματα), не давая никакого сколь возможно твердого основания. Составление мифа, мне кажется, ни чем не отличается от безжизненной тенеписи (σκιαγραφία). Ибо я думаю, по подобию с картиной, он начертывается при помощи своих контурных линий: несомненно, с близким сходством представляет главный сюжет, в котором тщательно просматривается каждая часть, сами же действия формирует посредством подражания соответственно расположенными линиями. Сохраняет в наивысшей степени для каждого эпизода своеобразие повествовательного ритма: описывает начало и конец сражения по аналогии с реальными маневрами; уста, которые говорят; своеобразные особенности голосов, смех и плач, публичные выступления правителей, пиры и гуляния, вакхические неистовства, обряды мистерий, безудержное пьянство, любовные бесчинства, разбойные грабежи, гибельные разрушения, беспорядочные убийства, притворную нищету, приток богатства. Итак, мифотворчество изображает все это правдоподобной речью, и с достоверным олицетворением[158] описывает несуществующие дела. Ибо мифотворцы собирают цветистые выражения и создают колоритные образы разных оттенков, которые они сплетают вместе через олицетворение. Затем, употребляя приятные слова, они собирают в единое целое все повествование мифа, подобно тому, как живописцы создают прекрасный образ того, что они видят, и, используя восковую живопись, раскрашивают его красным и другими яркими цветами. Однако, стремясь словами и фигурами речи придать вещественным образам гармоничный вид, они на деле оказываются далекими от истины. Таким способом они разукрашивают мифические образы; отсюда проистекают музыкальная гармония и поэтический вымысел.

28. Ведь и Платон, когда определяет в вопрошании, что словесность относится к мусическому [воспитанию], говорит о словесности: В словесности же есть два вида, один — истинный, другой — ложный. И воспитывать надо в обоих видах, но сперва — в ложном[159]. Сначала он сказал о том, что детей очаровывает волшебство мифов. Они, вообще говоря, ложь, но есть в них и истина… Во всяком деле самое главное — это начало, в особенности если это касается чего-то юного и нежного. Тогда всего вернее образуются и укореняются те черты, которые кто-либо желает там запечатлеть[160]. Этими словами Платон старается показать, что не нужно изливать в уши юных совершенно лживые рассказы, поскольку образы неправильных мнений, едва запечатленные в отроках, обычно становятся неизменными и неизгладимыми[161]. Посему в соответствии с этим он продолжает: Разве можем мы так легко допустить, чтобы дети слушали и воспринимали душой какие попало и кем попало выдуманные мифы, большей частью противоречащие тем мнениям, которые, как мы считаем, должны быть у них, когда они повзрослеют? — Мы этого, говорит, ни в коем случае не допустим. Прежде всего нам, вероятно, надо смотреть за творцами мифов: если их произведение хорошо, мы допустим его, если же нет — отвергнем. Мы уговорим воспитательниц и матерей рассказывать детям лишь правильные мифы, чтобы с их помощью формировать души детей скорее, чем их тела — руками. А большинство мифов, которые они теперь рассказывают, надо отбросить[162]. Затем, будучи спрошен об относительном различие между одними и другими мифами, сказал, что по более значительным мифам могут быть опознаны и второстепенные[163]; когда же Адимант снова спросил, показывая, что не понимает, о каких мифах идет речь, Сократ снова ответил в свою очередь: О тех, которые Гесиод и Гомер… рассказывали нам. Составив для людей лживые мифы, они стали им их рассказывать, да и теперь рассказывают[164].

29. Следовательно, если Платон объявляет лживыми мифами поэмы Гомера и Гесиода, — те самые поэмы, которые в наибольшей степени воздействуют на слушателей благодаря их использованию в процессе обучения, и не в последнюю очередь красотой своего языка возбуждают разум к совершенному красноречию, — то разве не назовет кто еще более лживым мифотворчеством слова, которые изрекла бесоодержимая старуха, коль скоро даже само имя чревовещательницы указывает на такое значение? Ибо если эллинские дети, которым хорошо известны образования имен каждой вещи на греческом языке, называют мифы «лживыми вымыслами», то вполне логично рассматривать вещь исходя из назначенного ей наименования в собственном смысле слова. Однако Эзоповы басни знают такие мифические вымыслы, какие и отроки разными способами разыгрывают в своих детских играх, и старухи, произнося заклинания, в исступлении поют громкими голосами (иногда они делают это, обильно промочив гортань вином, и, устремив все внимание на чашу, в опьянении несут непомерный вздор). Несомненно, те, кто считают, что в основании философии лежит этика, отвергают, как и должно быть, даже вдохновенные поэмы как вид ложных мифов.

30. Если, таким образом, само наименование правильно определяет суть дела, чревовещательница (εγγαστρίμυθος), по-видимому, производит свой миф во чреве (εν γαστρί μυθον). Ибо она не говорит разумно под воздействием природного ума, но бес, скрывающийся в ее внутренностях, захватывает ее и помрачает рассудок, составляет мифические вымыслы и издает их из ее чрева, принимает многие виды и с помощью различных галлюцинаций подчиняет душу. Поскольку же он переменяется в разные формы, будучи многоликим, то не в меньшей мере разыгрывает также и выход из-под земли и вещание. Затем, меняя в обоих случаях деятельность вместе с внешностью, стремится представить, что тот, кто выходит, отличен от того, кто его вызывает. Будучи одним и тем же, бегает туда и сюда, меняет облики, из чего делами и словами показывает, что он есть лжец[165]. Поэтому он лишь создает впечатление, что выводит сами лица умерших, как следует полагать из таковой его деятельности. Вводит искусственно созданные мрачные видения и темные призраки и представляет их всех печальными и исполненными трупного зловония, как вызванных из ада, которые, хотя и были на малое время освобождены из темницы и уз, потом отсюда снова туда переходят. Потому-то он и поражает душу ужасами от видений, создавая блеклые образы, со страшными и мрачными глазами, наподобие мертвецов, которые были только что одушевлены и опять должны умирать, — ибо выдумщик с обычным для него лицедейством наделяет себя ужасающими чертами. Иногда бывает, что он сам изменяет себя в различные образы, иногда же использует в качестве соработников единонравных себе бесов. Однако он не вызывает из ада ни души пророков, ни духи праведников, ни ангельские чины, но, напротив, был в поругании у ангелов[166], и предан наилучшими из людей, так что попирается, сокрушенный и падший на землю[167]. Со стремительной силой низвергнутый с предельных высот, он потерпел полное поражение. Но только Вседержителю Богу и Божественнейшему Его Отроку подобает выводить души из ада и иметь стоящих по чину ангельские лики, что является преимущественной особенностью Божественной природы.