[195]

1. Относительность языкового расчленения и представления мира, на которой настаивает Б. Л. Уорф, является бесспорным фактом. И до его работ это было убедительно показано: он лишь продолжает линию В. Гумбольдта и Х. Штейнталя, Н. Я. Mappa и И. И. Мещанинова, В. Порцига и Й. Вайсгербера. Но подобно тому как они не смогли теоретически объяснить и вывести этот факт, так и Уорф не дает ему объяснения и, следовательно, не доказывает его необходимого (с точки зрения теории) существования. Методологические трудности, с которыми не могли справиться предшественники Уорфа, не были преодолены и им; более того, можно утверждать, что в этом отношении его работы ничуть не продвинули нас вперед.

2. Основная проблема, которая оказывается камнем преткновения для всех исследователей, это проблема взаимоотношения «языка» и «мышления». Есть две исследовательские процедуры (или две группы процедур), которые приводят нас к двум исключающим друг друга положениям: 1) язык и есть, по сути дела, мышление; нет никакого мышления, которое было бы отлично от языка; 2) мышление и язык не одно и то же; есть масса явлений, в которых отчетливо обнаруживается различие того и другого, необходимость отделять и противопоставлять их друг другу. Все попытки решения проблемы либо идут по этим двум полярным линиям, либо лежат «между ними» и стремятся как-то совместить эти два положения[196]. Несмотря на то что ошибочность самой этой альтернативы и выражаемого ею подхода давно зафиксирована в литературе[197], Уорф, по сути дела, полностью принимает ее и постоянно колеблется между двумя приведенными выше полярными тезисами.

Продуктивное решение проблемы взаимоотношения языка и мышления возможно только на основе сознательного логико-методологического подхода. Нужно понять, что «язык» и «мышление» являются двумя предметами исследования, введенными в связи с решением разных задач, и как механическое объединение их в одно суммативное целое, так и прямое отождествление одного с другим не могут соответствовать реальным отношениям в объекте исследования[198]. Образно говоря, «язык» и «мышление» есть не что иное, как проекции одного объекта, снятые в разных ракурсах. Чаще всего проблему пытаются решить, либо просто отождествляя друг с другом эти проекции (на том основании, что они относятся к одному объекту), либо же приставляя их друг к другу. Это так же ошибочно, как пытаться представить себе общий вид производственной детали, наложив друг на друга или механически присоединив друг к другу две ее чертежные проекции. Но даже и в тех случаях, когда «язык» и «мышление» не просто соединяют друг с другом, а устанавливают между ними более сложную связь (например, когда говорят, что существуют отдельно мышление и язык, причем язык выражает мышление, мышление проявляется в языке и т. п.), совершают не менее грубую ошибку: различные проекции одного объекта выдают за объективно разные явления, а формальную связь их сосуществования в системе знания — за объективную связь пространственно отграниченных друг от друга явлений. По смыслу, если говорить грубо, это напоминает интерпретацию предложения «береза — белая» как связи двух отграниченных друг от друга явлений — «березы» и «белизны».

Логически правильное решение должно строиться по совсем иной схеме: нужно исходить из того, что существует один целостный объект, назовем его условно «языковым мышлением», а «язык» и «мышление» выделены в нем как абстракции, взятые в разных ракурсах или в разных «поворотах» объекта в связи с решением различных задач. Логический анализ самих способов (или процедур) абстракции поможет нам выяснить отношение «языка» и «мышления» к их объекту — «языковому мышлению», построить структурную модель самого «языкового мышления» и таким путем выяснить действительное объективное отношение «языка» и «мышления» друг к другу.

Схематически два разобранных выше пути решения проблемы — неправильный и правильный — можно изобразить так:

Рис. 1

В первом случае связь, установленная между знаниями, — верхний слой — как бы переносится, проецируется на объект, и он рассматривается как изоморфный по структуре связи двух систем знания. Во втором случае предполагается, что структура объекта не может быть представлена как связь двух частей — «языка» и «мышления»; изоморфизм здесь исключается в принципе, и поэтому стоит задача: специально искать и реконструировать структуру объекта, чтобы затем из нее выводить связь между знаниями-проекциями и способы перехода от одного к другому[199].

В 1954 г. была построена одна из простейших моделей «языкового мышления»[200], и это дало возможность продвинуться в решении как собственно логических, так и некоторых лингвистических проблем[201], но дальнейший анализ, и в частности обращение к проблемам психологии и педагогики, показал недостаточность этой модели и заставил все больше расширять и реконструировать ее[202]. В настоящее время разработана простейшая «социологическая» (или «культурно-историческая») модель «языкового мышления», на основе которой ведется анализ как собственно логико-семиотических структур науки, так и других знаковых систем, включая сюда искусство, личные знаки (в том числе роскошь), знаки рекламы и т. п.[203]

Разработанные к настоящему времени модели «языкового мышления» — как собственно логическая, так и социологическая — во многих отношениях являются еще неудовлетворительными, но полученные уже на их основе результаты говорят о продуктивности самой линии подобного исследования и о возможности решения в ней проблемы взаимоотношения «языка» и «мышления».

3. Другая важнейшая сторона проблемы, которую не могли выделить и проанализировать предшественники Уорфа и которую не может проанализировать он сам, это разделение двух планов изучения «языкового мышления» — культурно-исторического (или социологического) и индивидуально-психического.

По сути дела, две схемы отношений фиксируются Уорфом: 1) отношение языка к «природному миру» и 2) «треугольная» структура отношений между нормами деятельности, нормами языка и деятельностью индивида, которая схематически может быть изображена так:

Рис. 2

Действительно, по Уорфу, структура языка, усвоенная индивидом, определяет расчленение мира, осуществляемое этим индивидом, и тем самым — его деятельность по отношению к этому миру; на схеме — зависимость <1>[204]. На наш взгляд, это бесспорное положение. С другой стороны, структура самого языка не определяется, во всяком случае непосредственно, структурой природного мира[205]. Тоже бесспорное положение. Его развертывают в два связанных между собой утверждения: (А) язык вообще не зависит от природного мира; (Б) язык зависит от норм деятельности — зависимость <2>, — а нормы, в свою очередь, есть нечто статистически среднее всех индивидуальных деятельностей — зависимость <3>. Таким образом, по второй линии мы и приходим к циклу, выраженному схемой (см. рис. 2).

Но положение, зафиксированное нами под пунктом (А), следует из предшествующего положения только в том случае, если исходить из невозможности каких-либо других отношений языка к природному миру, кроме тех, которые описываются отношением к миру индивида и его психических способностей. Именно здесь проявляется неразличение «культурно-исторического» (или «социологического») и «индивидуально-психического» планов рассмотрения языка.

Второй ход, то есть треугольная схема, появляющаяся по той же причине, по сути дела, приводит к [логическому] кругу: нормы языка определяются нормами деятельности, а нормы деятельности через деятельность индивидов — нормами языка. Но даже если оставить в стороне этот круг, то все равно надо будет признать, что подобная схема зависимостей никогда не даст нам возможности объяснить механизмы развития языка и силы, движущие этим развитием.

Решение проблемы должно заключаться в четком и недвусмысленном разделении тех двух планов исследования, о которых мы говорили. Развитие языка может рассматриваться только в культурно-историческом плане, безотносительно к индивидам, как «естественно-исторический» процесс одновременного развития общественной деятельности и языка. Именно этим целям исследования соответствует та «социологическая» модель языкового мышления, о которой мы говорили выше. А проблемы усвоения индивидами языка и овладения нормами деятельности (следовательно, проблемы зависимости индивидуально-психического расчленения мира от языка) должны рассматриваться в рамках совершенно другого предмета. Сознательно проведенное разделение этих предметов исследования снимает все затруднения, связанные с описанным выше парадоксом, и позволяет установить теоретическую связь между различными знаниями о языке, более точно отражающую реальные связи в самом объекте[206].

4. Анализ механизмов развития языка в рамках социологической, или культурно-исторической модели позволяет продвинуться в объяснении той относительности расчленения мира в языке, о которой писал Уорф. При этом язык рассматривается в контексте всей производственной деятельности общества и процессов воспроизводства социальных структур. Метод подобного рассмотрения излагается в других работах[207]. Здесь нам важно подчеркнуть всего лишь несколько моментов.

4.1. Необходимо различить: 1) процессы ассимиляции и 2) процессы познания. С определенной точки зрения процесс развития человеческого общества выступает как процесс «поглощения» объектов природы. При этом некоторые объекты вступают в совершенно особое отношение к индивидам: они как бы добавляются к их «естественным», биологическим органам, сливаются с самими индивидами и затем становятся эталонами и мерой всех других объектов природы. В принципе это происходит со многими вещами, но особенно отчетливо выступает на примере часов или метра. В общем дело выглядит так. Какая-то сравнительно небольшая группа объектов выделяется из всех остальных и становится мерилом, эталоном-образцом для других. При этом первые не познаются; говорить о познании природы эталонного движения часов бессмысленно именно потому, что оно эталонное; это движение ассимилируется[208]. Все же другие объекты познаются, и суть познания состоит в том, что они сопоставляются с эталонами. В ряде случаев это сопоставление сводится к прямому отождествлению познаваемого объекта с эталоном (как это, например, имеет место при счете каких-либо предметов с помощью камешков или бус у так называемых первобытных народов)[209], но в общем случае оно имеет многошажный и опосредованный характер[210]. Так складывается уровень так называемых объектных замещений.

4.2. В чисто практической сфере познаваемый объект может замещаться одним эталоном, но затем появляются и становятся необходимыми сопоставления познаваемого объекта последовательно с целым рядом эталонов. Складываются цепи объектных замещений, объединяемых в некоторые единства. Схематически в простейшем случае это можно изобразить так:

Рис. 3

Первоначально как сами эталоны, так и последовательности замещений выделяются довольно произвольно — в зависимости от динамики практических задач и местных условий, но потом оказывается, что эта произвольность ограничена; появляются жестко фиксированные комбинации и конфигурации эталонов. Последовательная цепь сопоставлений данного объекта с эталонами создает схему его анализа, или познавательного разложения. Вместе с тем эти же цепи эталонов, связанные последовательностями сопоставлений, образуют схемы синтеза объекта из эталонов. Сначала они закрепляются только в практике деятельности коллектива и в навыках отдельных людей, затем получают свое особое выражение в специальных средствах.

4.3. На основе возникающих таким образом «горизонтальных» рядов сопоставлений строится другая, «вертикальная» сеть связей — со знаками языка. Знаки фиксируют сопоставления объектов с эталонами; они всегда имеют операциональное содержание, хотя и относятся к объектам как таковым[211].

Поясним эту мысль на простых примерах. Когда мы измеряем прямую линию каким-либо эталоном, то число, фиксирующее результат, выражает, по сути дела, осуществленное нами сопоставление. Говорить, что длина исходного объекта равна 4, можно только потому, что мы при этом обязательно имеем в виду, подразумеваем тот эталон, которым мы измеряли. Схематически это можно изобразить так:

Рис. 4

Здесь (А) выражает знаковую форму, в нашем примере — цифру «4». Но эта связь между знаковым выражением (А) и отношением сопоставления объектов О^и и О^э перестраивается благодаря тому, что (А) относится затем непосредственно к объекту О^и и выступает как форма фиксации его свойства, выделенного посредством этой операции измерения. Схематически это можно изобразить так:

Рис. 5

(Здесь Δ означает операцию измерения О^и с помощью эталона О^э.)

В случае измерения кривой линии знаковая форма фиксирует еще более сложные ряды сопоставлений объектов; например, при измерении длины окружности это будет уже двойной слой знаковых форм: l = 2πr, r = 4, и каждая из них будет фиксировать свои ряды сопоставлений объектов. При измерении других кривых используются еще более сложные знаковые формы и ряды сопоставлений объектов, но во всех случаях благодаря непосредственному отнесению знаковой формы к исходному объекту эти ряды сопоставлений будут «сниматься», элиминироваться в значении этой знаковой формы.

4.4. С появлением цепей сопоставлений знаковые формы все более усложняются; они фиксируют в своем строении сначала последовательности самих сопоставлений, а затем зависимости между ними. Любое, пусть даже чисто описательное, утверждение вида: «посредине комнаты стоял громоздкий дубовый стол» имеет своим основанием в конечном счете эти цепи сопоставлений объекта с эталонами.

В дальнейшем из материала знаков начинают строиться сами эталоны, например в настоящее время при устном счете материал знаков: один, два, три и т. д. выступает одновременно в двух функциях, во-первых, как эталоны количества, во-вторых, как знаки, фиксирующие сопоставление исходной совокупности с эталонной. При этом знаки можно рассматривать либо как остающиеся на своих более высоких уровнях, либо же как «спускающиеся» вниз, в уровни объектов.

Рассмотрим, например, восстановленный путем так называемого псевдогенетического анализа способ вычисления размеров полей в земледельческой практике древних государств (Египет, Вавилон, Китай).

Первоначально (доплужный период) обработка полей велась кирками и мотыгами[212]. При этом границы полей имели произвольный рисунок, а величина каждого поля определялась количеством засеиваемого зерна; иными словами, эталоном «количества» земли выступало то или иное количество зерна.

С появлением плужного земледелия все участки земли в силу специфики обработки плугом распались на поля треугольной, прямоугольной и трапецеидальной формы[213]. В соответствии с этим процедура определения величины полей также претерпела существенные изменения. Величину полей вычисляли теперь перемножением количества борозд или гряд (оставляемых при вспашке плугом)[214] на протяженность средней борозды. Появились два новых эталона: гряда (фактически — это толщина гряды) и протяженность борозд; вместе с тем впервые появилась необходимость различать «пространственные» характеристики участка: толщина гряд превратилась в ширину, а протяженность в длину.

В дальнейшем уточнение вычислений количества земли в полях разной формы и трудности, связанные с восстановлением полей после разливов рек, привели к появлению планов-чертежей, которые выступали эталонами участков (то есть эталонами их «формы») и применялись вместе с числами в задачах на вычисления площадей[215]. Эту функцию чертеж и числа могли выполнить только в том случае, если они выступали как знаки, включенные в деятельность, которая схематически может быть изображена так:

Рис. 6

X обозначает здесь исходное поле, Y — восстановленное поле той же величины. Свойства исходного поля X, необходимые для восстановления поля Y, определялись с помощью ряда деятельностей, обозначенных как Δ₁Δ₂… Результаты этих деятельностей фиксировались в знаковой группе «рисунок-числа», причем значения чисел и конфигурация рисунка менялись в зависимости от свойств поля X. Рисунок и числа задавали алгоритм деятельности, необходимый для подсчета площади поля X. Деятельность по восстановлению поля Y с помощью полученных чисел и рисунка с числами обозначается как ∇₁ ∇₂…[216]

Сложная практика земледелия привела в дальнейшем к тому, что на основе и внутри первого способа деятельности сложилось новое употребление чертежа с числами; они успешно были использованы для решения еще целой серии задач. Это, во-первых, задачи на вычисление характеристик некоторого объекта X, полученных не при его измерении, но необходимых для деятельности по восстановлению объекта (например, когда задана величина площади поля и его ширина, а нужно найти длину)[217]; во-вторых, задачи арифметико-алгебраического типа, к которым приводили многочисленные разделы и переделы полей[218]; в-третьих, целая серия задач, облегчающих вычисления (извлечение точных корней, элиминирование иррациональных чисел) и др. Этот процесс привел к появлению еще ряда эталонов, так что в конечном счете сложилась очень разветвленная система эталонов, использовавшихся при построении познавательных деятельностей с объектами производства.

Но кроме этой системы эталонов появились эталоны, с помощью которых строилась деятельность с чертежами и числами при решении задач. Например, чертежи и вычисления «прямых» задач более простого типа служили «эталонами» для решения «обратных», более сложных задач (прямая задача: даны элементы двух равных по величине полей, [надо] подсчитать величину полей, образованных из старых путем отделения части поля от одного участка и добавления к другому; обратная: дана сумма полей и их разность, [надо] узнать величину этих полей). Этот процесс привел к появлению особой деятельности с чертежами и их элементами (складывание и прикладывание площадей и т. п.), что, в свою очередь, заставило выделить эталоны, с помощью которых она строилась. Эталоны были зафиксированы в самих решениях задач соответствующими словами — «длина», «высота», «спуск», «противоположные стороны» и т. д.[219]

Нам особенно важно отметить, что развитие словесного языка шло параллельно этому процессу формирования новых эталонов и деятельностей с ними на основе новых слов.

Если мы обратимся к указанному выше процессу возникновения познавательной деятельности в геометрии, то сможем отметить следующее. Сначала при измерении в языке фиксируются лишь названия поля (шум.[220] a-šà(g) — поле, орошаемое поле) и названия зерна (шум. šе), причем названий полей разной формы не существует, так же как и не существует в языке выражений, описывающих операции с числами[221]. Затем начинают складываться вычисления, в которые входят числа и чертежи. Как мы уже говорили, и те, и другие являются оперативными знаками. Тотчас же в целях трансляции и коммуникации появляются знаки языка, фиксирующие арифметические операции и алгоритмы, например в Вавилоне — два термина сложения: gar-gar (акк.[222] kamâru) — складывать и dah (акк. wasâbu) — прибавлять; стандартное выражение при вычислении (45 3 dah-ma 48 ta-mar — к 45 3 прибавь, и 48 ты увидишь); термины «умножения» il (акк. našû) и «деления» igi-n-du (акк. patâru); два термина вычитания и др.[223] Кроме того, появляются названия полей разной формы. Например, прямоугольное поле обозначалось при помощи терминов uš — длина и sag — ширина (акк. šiddu и рûtu); треугольник имеет наименование sag-du (акк. santakku), трапеция обозначалась термином sag-ki-gud (акк. pûtalpi) — лоб быка и т. д.[224] Интересно отметить, что в языке было зафиксировано лишь столько названий форм полей, сколько существовало разных алгоритмов вычисления площадей полей и соответственно разных видов чертежей[225].

Анализ языка египетских папирусов, соответствующих этому периоду вычислений, показывает, что названия элементов чертежей еще не появились и в принципе были не нужны[226]. Лишь с развитием способов решения более сложных («обратных») задач, когда стали оперировать с чертежами, возникла необходимость обозначать в языке как сами чертежи, так и их элементы. В вавилонской математике, решавшей подобные задачи, мы действительно находим обозначение всех тех элементов, без которых употребление и трансляция условий и способов решений задач были невозможны. Назовем лишь некоторые обозначения таких элементов: uš — длина, sag — ширина, bar-nun (акк. Silipti) — диагональ, dal (акк. tallu) — линия раздела, секущая, mûtarûtu — высота, спуск, sag-an-na — ширина верхняя, sag-ki-ta — ширина нижняя и др.[227]

5. Изложенная выше схема дает нам уже непосредственную возможность подойти к решению вопроса о лингвистической относительности. Представление мира в языке (взятого как в целом, так и в отдельных, входящих в него объектах) зависит, во-первых, от того, какие объекты этого мира были выделены в качестве эталонов-образцов, а во-вторых, от того, в каких устойчивых, общественно-фиксированных конфигурациях они были взяты. Оба эти фактора обусловливаются структурой производства в данном человеческом коллективе (включая сюда и природные условия этого производства). Эти факторы меняются с развитием производства, но при этом, естественно, сохраняется историческая преемственность между уже произведенными сопоставлениями и новыми, производимыми.

Эталоны-образцы, взятые в контексте деятельности по их употреблению, образуют предметную основу культуры данного общества. Иначе можно сказать, что они выступают как овеществленные нормы деятельности. Выделение эталонов-образцов может быть в известных отношениях произвольным, но эта произвольность, как мы уже говорили, ограничивается, с одной стороны, задачами производства, а с другой стороны, характером входящих в производственную сферу объектов. Допустимые и недопустимые конфигурации эталонов тоже определяются, с одной стороны, задачами производства, а с другой — реальным отношением объектов к эталонам. Появление новых типов сопоставлений объектов с эталонами характеризует развитие мыслительной деятельности и составляет основу развития «языкового мышления» в целом.

Механизмы этого процесса можно проследить на разных уровнях объектного замещения, в частности и в геометрии. Выше мы уже говорили, что на определенном этапе развития геометрии встала новая задача — сравнить между собой различные фигуры в связи с преобразованием одних в другие. При этом чертеж как бы отрывается от «нижней» плоскости объектов (полей, пирамид) и сам становится объектом особого рода, относительно которого образуются новые знания. Если раньше количественные характеристики получали из измерений и вычислений, то теперь их стараются получить, сравнивая те чертежи, к которым они относятся. Этот процесс приводит к появлению совершенно новой деятельности с чертежами — деятельности преобразования и сопоставления, которая, в свою очередь, ведет к образованию нового языка геометрии. Новый язык геометрии, с одной стороны, включил в себя прежний язык вавилонской науки (названия чертежей и их элементов), а с другой стороны, пополнился огромным количеством языковых терминов и, главное, оборотов, связанных с описанием вновь возникшей деятельности преобразования и сопоставления чертежей; появились не встречающиеся раньше в математике термины — «точка», «угол», «равенство», «параллельные» — и новые структуры предложений и рассуждений[228].

Но кроме этой «горизонтальной», как мы сказали выше, связи объектных замещений, лежащих в основе развития «языкового мышления», и отражаемой структурами языка есть еще одна связь — между системами объектных сопоставлений и знаками языка. И эта связь обладает известной свободой по отношению к структурам объектных сопоставлений.

Дело в том, что языковые структуры функционируют в своих особых процессах, например в коммуникации, или как элементы различных оперативных систем. Это обстоятельство накладывает свои особые требования на характер элементов и связей между ними в самих знаковых структурах.

Кроме того, сами знаки — это тоже объекты особой реальности и их формирование зависит от многих местных условий, меняющихся во времени. Надо также иметь в виду, что многие варианты в структурах знаковой системы могут компенсироваться или поглощаться соответствующими изменениями в способах связи знаков с цепями сопоставлений, то есть в отнесениях[229]. Но это значит, что одним и тем же цепям и системам объектных сопоставлений могут соответствовать меняющиеся в довольно широких пределах знаковые структуры.

Обобщая эту мысль, можно сказать, что знаковые структуры, если брать их в отношении к природному миру, имеют как бы две оси свободы — «горизонтальную» и «вертикальную» — и их изменения по этим осям разнокачественны, подчиняются различным законам. Схематически это можно изобразить так:

Рис. 7

Здесь X — познаваемый мир, Э₁, Э₂… Э_n — различные ассимилированные эталоны, (A₁)(A₂)… (A_n) — знаковые выражения, фигурная скобка, лежащая горизонтально, изображает здесь возможные наборы объектных сопоставлений, а фигурная скобка, расположенная вертикально, показывает, что структуры знаков не просто отражают эти объектные сопоставления, но находятся с ними в связи, подчиняющейся своим особым законам.

Но это значит, что лингвистическая относительность имеет двоякую природу: с одной стороны, она определяется различиями в способах мыслительной деятельности (горизонтальная ось), а с другой — независима от особенностей мышления и определяется моментами, специфическими для знакового оформления деятельности (вертикальная ось).

Мы дали здесь лишь самое грубое и схематическое изложение самой идеи. Внутри каждой из этих осей есть свои параметры или степени свободы; в частности, при более детальном анализе выясняется, что одни различия в системах объектного сопоставления существенны для мыслительного решения задач (мышления), а другие нет.

Не разбирая этого вопроса по существу, мы приведем лишь некоторые иллюстрации.

Анализ математических текстов показывает, что в Китае и Вавилоне одни и те же (по операционному содержанию и употреблению) геометрические фигуры и их элементы выражаются в языке по-разному. Например, трапецеидальное поле в древнем Вавилоне обозначалось термином sag-ki gud (акк. pût alpi) — лоб быка, а в Древнем Китае — иероглифом, который буквально значит «поле в виде совка». Для обозначения круга или окружности в Вавилоне служило слово gúr (акк. kippata) — изгиб или gu-nigin — обхват шнура, а в Китае — термин чжоу — обвод, в Вавилоне сегмент круга назывался gân udsar (акк. askaru) — букв. поле полумесяца, а в Китае — поле в виде лука[230].

Не менее характерна форма записи у разных исследователей одних и тех же алгебраических выражений. Диофант и Тарталья записывали, например, уравнение x³ + ax = b примерно так: куб p (plus) некоторое количество вещей равно известному числу. Бомбелли уравнение 2x² — 2x + 22 = 30 записывает иначе: 2²m2¹p22 равно 30. Стевин изменил обозначения неизвестных на , , … и уравнение ay = xy + bx² записывал следующим образом: несколько sec равны Msec плюс несколько … Наконец, Виета уравнение x³ + 3bx = 2c записывал: A cubus + B plano 3 in A aequari Z salido 2[231].

Выше совсем не были затронуты вопросы о том, как складываются знаковые оформления и какие факторы определяют их конституирование в сложные системы. Мы рассматривали лишь чисто объектные эталоны, в то время как подавляющее большинство эталонов уже в так называемых примитивных культурах являются комбинированными, сложными образованиями и включают в себя не только объекты, но и знаки, причем чаще всего именно знаки являются основным ядром эталонов. Все эти вопросы требуют своего специального анализа. В контексте настоящей статьи нам важно подчеркнуть только два момента, и того, что уже изложено, вполне достаточно для этого.

Предлагаемая схема дает теоретическое объяснение тем фактам лингвистической относительности, которые приводит Уорф и которые приводились до него другими исследователями. Вместе с тем она вносит существенный, на наш взгляд, корректив в подходы к проблеме, в частности дает возможность иначе подойти к проблемам типологии языков. Последнее требует несколько более подробного обсуждения.

6. В работах Уорфа не разграничиваются и не отделяются друг от друга те различия в структурах языка, которые вытекают из различия способов мышления, и те различия, которые независимы от этого. Если же мы различим то и другое, то сможем говорить о различных языковых оформлениях одного и того же мыслительного (категориального) расчленения мира. Но такое положение существенным образом меняет все наши подходы к типологическим исследованиям языков.

В частности, встает очень общий и исключительно важный вопрос: какие различия в типах построения языка мы можем считать характеризующими различие мышления, а какие не дают для этого оснований и являются различиями лишь знакового оформления. Решение этого вопроса имеет первостепенное значение как для лингвистики, так и для логики. В частности, школа Марра — Мещанинова потерпела в конечном счете неудачу, на наш взгляд, именно потому, что ее представители не разделили этих двух моментов и все различия в типах построения языка пытались свести к различиям типов мышления. Но построенная на этом принципе классификация искажает как картину мышления, так и картину языка.

На наш взгляд, бесспорным является положение, что в современном индонезийском языке, в хопи и в SAE[232], говоря языком Уорфа, одни и те же типы построения понятий оформляются в различных языковых структурах. Но столь же бесспорным, на наш взгляд, является и другой момент: в этих языках существуют категориально совершенно различные способы мышления и расчленения действительности. И задача состоит в том, чтобы отделить первое от второго. Но для этого нужна специальная разработка типологического исследования. А это в свою очередь предполагает, с одной стороны, детальную разработку системы логических категорий, основанную на анализе типов объектного и объектно-знакового сопоставления, а с другой — анализ культурно-исторических механизмов знакового оформления этих сопоставлений. Только на этом пути мы можем надеяться решить проблему, поставленную работами Уорфа и его предшественников.