[165]

Основные проблемы «системности» теории

§ 1

Задача состоит в том, чтобы рассмотреть принципы построения единой теории мышления. И первый возникающий здесь вопрос: в каком отношении должна находиться структура этой теории к структуре самого мышления как объекта исследования? Подобно всем другим чувственно-множественным целостным объектам, мышление состоит из массы разнородных единичных актов. Это мышление Ивана, Петра и Сидора, осуществляющееся там-то, тогда-то и по такому-то поводу. И если мы когда-либо говорим о «мышлении вообще» как объекте изучения, то при этом можем иметь в виду лишь просто всю массу, совокупность уже осуществленных отдельными людьми единичных актов мышления.

Но чтобы отразить в мысли эту сложную совокупность единичностей, чтобы создать понятие о ней, нужно прежде всего выделить все акты мышления из окружающей их действительности, отделить мышление от других явлений, совершающихся рядом, переплетающихся с ним и часто очень похожих. Для этого нужно каким-то путем выделить общие стороны всех конкретно-данных единичных актов мысли и заместить их одним «обобщенным» образом, их абстрактно-общим. Собственно, только после этого мы можем говорить о «мышлении вообще» в точном смысле этого слова — о мышлении теперь уже не как о разрозненном множественном объекте, а как о едином предмете исследования.

Путь указанного превращения мышления из объекта в предмет исследования был уже подробно рассмотрен. Мы вспоминаем обо всем этом вновь лишь для того, чтобы подчеркнуть один момент: исходная абстракция задает языковое мышление как особый единый предмет исследования, но ничего не дает ни с точки зрения определения его как целостности, ни тем более с точки зрения определения системы этой целостности[166].

Действительно, указывая общее отличительное свойство ряда единичностей, мы тем самым определенным образом объединяем их и начинаем рассматривать как один обобщенный предмет. С этого начинается исследование всякого чувственно-данного множества, в том числе и чувственно-множественного целого. Однако этот процесс — выделение общего отличительного свойства ряда единичностей — отнюдь не является процессом, специфическим для исследования чувственно-множественного целого именно как целого. Выделение общего отличительного свойства ряда единичностей еще не делает этот ряд единым сложным целым. Такое объединение рассматриваемых единичностей в один класс, их обобщение, имеет место во всяком мысленном исследовании даже и тогда, когда каждый из выделенных таким образом объектов рассматривается изолированно, вне связи с другими.

Так, имея своей задачей исследование какой-либо из выделенных единичностей изолированно, вне связи с другими, но не этой единичности и не той, а любой, всякой из числа выделенных, мы должны произвести абстрагирование и обобщение, создать понятие «отдельного» — конструкцию, включающую общие стороны всех выделенных единичностей, — и рассмотреть это отдельное как заместителя и представителя любой единичности из взятого нами множества. Дальнейшее исследование этого отдельного будет лишь воспроизводить в абстрактной и обобщенной форме исследование выделенных единичностей как изолированных, самостоятельных объектов и, несмотря на произведенное при этом обобщение, не будет иметь ничего общего с исследованием сложного целого, состоящего из этих единичностей.

Таким образом, хотя в процессе конструирования и исследования отдельного выделенные единичности и берутся в определенной связи, поскольку они выступают как члены одного класса, представленного в отдельном, однако эта связность носит субъективно-познавательный характер и не имеет ничего общего с объективной связностью между элементами какого-либо сложного целого, с объективной целостностью. Это — связность сопоставления.

Чтобы можно было говорить о выделении целого как такового из эмпирически данного множества единичностей, кроме отличительных свойств этих единичностей и их групп, нужно выделить еще: либо 1) какое-то свойство, характеризующее выделяемую совокупность извне, одно целое — самостоятельное или являющееся элементом внутри еще более сложной структуры, либо 2) какие-то связи между единичностями выделенного множества.

В истории науки мы можем найти примеры и того, и другого. В ряде случаев сначала было выделено внешнее свойство целого, и тогда дальнейшее эмпирическое исследование пошло по пути выявления объективных связей между единичностями целого и их группами. В других случаях, наоборот, сначала была выделена определенная, часто повторяющаяся и поэтому фиксируемая в мысли связность между единичностями эмпирически данного множества и их группами и уже затем свойство, характеризующее эту связность извне, как определенное целое.

Это различие в последовательности выявления сторон целого, конечно, накладывает свой отпечаток на процессы исследования, создает в каждом из них свои особенные моменты, которые должны быть исследованы; но сейчас мы оставляем их в стороне — так же, как и ряд других возникающих здесь проблем[167]. Сейчас в плане развития основной мысли этого параграфа нам важно обрисовать положение дел самым грубым образом, с тем чтобы затем взглянуть с этих позиций на мышление — как оно выступает в качестве предмета исследования: является ли оно объективно целостностью, и если да, то учитываем ли мы это и как учитываем при выделении предмета и при построении теории? Вот вопрос, который необходимо решить.

Но к нему непосредственно примыкает другой, уже указанный выше вопрос. И он тоже должен быть рассмотрен в общем теоретическом плане, прежде чем мы приступим к рассмотрению всего этого непосредственно на мышлении.

Дело в том, что даже после того, как исследователь, выявив свойство, характеризующее ряд единичностей как целостность, очерчивает тем самым границы целого, находит его элементы и их свойства, данное целое не становится еще системой, ибо система, воспроизводящая сложное целое, есть не только внутренне дифференцированная и внутренне расчлененная, но и определенным образом организованная, внутренне связанная совокупность. Поэтому, чтобы рассматривать выделенное целое — в частности, мышление — как систему, а эмпирически данные единичные акты мысли, следовательно, как элементы этой системы, мы должны с самого начала направить исследование на выявление объективных связей между ними. И только в том случае, если эти связи будут обнаружены и выделены, мы сможем говорить об объективной системности выделенного предмета.

Но содержит ли мышление объективно связи между отдельными актами? Является ли оно таким целостным системным объектом? И что вообще нужно понимать под объективными связями, какие из связей имеют право так называться? Чтобы попытаться хотя бы как-то ответить на все эти вопросы, мы вновь должны вернуться к рассмотрению мышления как множества единичных актов и к анализу способов изображения их в знании.

§ 2

Изучаемый объект — мышление — состоит из массы разнородных актов. И хотя мы начали с того, что выделили их общую сторону и изобразили их все в одной абстрактно-общей модели, тем не менее в теории мышления нас интересует как раз не общее, а их различия, их разнородность. Поэтому изучить мышление — это значит изучить всю массу входящих в него единичностей не только в их сходстве, но и, главное, в их различии.

Но изучить их все как единичности невозможно; можно изучить лишь небольшую часть — мизерную в сравнении со всем остальным. Таким образом, от всего целостного объекта мышления мы переходим к небольшой его части; только она практически доступна познанию. Но задача изучить все единичности остается. В практической деятельности человек имеет дело всегда с единичностями, и ему важно их знать, чтобы понимать, как с ними действовать в том или ином случае. Причем он должен знать любые и всякие единичности, с которыми он может встретиться, т. е. знать их все.

Положение весьма парадоксальное. И выход из него может заключаться только в одном: в том, с чем он уже имел дело, в том ограниченном круге единичностей, которые попали в сферу его предшествующего опыта, человек должен найти «ключ» к пониманию всего остального, к пониманию всего того, с чем он еще только может встретиться. Так формулируется задача в идеале, но и практически человек стремится именно к этому.

И мы знаем, как эта задача решается. В том, с чем он уже имеет дело, человек выделяет такие стороны, которые будут и у тех единичностей, с которыми ему еще только предстоит встретиться, такие стороны, на основе которых можно было бы понять все остальное. Человек выделяет общее и так называемое существенное. Эти общие и существенные стороны объектов определенного рода образуют «аппарат» абстракций человеческого мышления, «аппарат» знания.

Это общеизвестно, и мы повторяем всё это вновь только для того, чтобы подчеркнуть один, важный для нас и не столь уж очевидный момент. Дело в том, что выделенные таким образом общие или «существенные» стороны сами по себе не дают еще знания реально существующих единичностей, с которыми может столкнуться человек, именно как единичностей. Они образуют лишь основу, с помощью которой в ходе определенных процессов мышления можно эти вновь появляющиеся единичности познать.

Таким образом, процесс познания окружающего распадается на две обособленные во времени части: первая — выделение в совокупности данных единичностей общих, «существенных» сторон; вторая — объяснение на основе этих общих сторон вновь данных единичностей.

Каждый из этих этапов предполагает определенные приемы и способы исследования, или, иначе, процессы мышления, и, по-видимому, разные процессы. Первые мы будем называть исследованием объекта с целью образования обобщенного аппарата абстракций знания (в частности, науки); вторые — объяснением объекта на основе готового аппарата абстракций.

Процессы создания аппарата и процессы объяснения (будем называть их так, для краткости) взаимосвязаны и предполагают друг друга. Нельзя воспроизвести в мысли ни одного конкретно-данного единичного объекта, не построив предварительно необходимого аппарата абстракций. В то же время создание аппарата абстракций нужно только для объяснения единичностей и строится в соответствии с требованиями этого объяснения. Такая взаимосвязь и взаимообусловленность этих процессов не исключает их относительной самостоятельности. Хотя практически человека может интересовать только объяснение единичностей, работа по созданию аппарата абстракций обособилась в особый тип исследования и составляет особый раздел науки.

Нам особенно важно подчеркнуть различие между двумя указанными направлениями исследования именно здесь, так как при анализе объектов со стороны их атрибутивных свойств это различие играет второстепенную роль, там оно не так уж существенно; когда же мы переходим к анализу структур и систем, к выделению элементов различных объектов и их соединению, оно, напротив, становится самым важным и определяющим.

Действительно, несмотря на все различия, имеющиеся между этими направлениями исследования и составляющими их процессами мышления, результатом завершенного процесса в обоих случаях является система абстракций и абстрактных положений. Но характер этих систем, принципы их построения, как нетрудно показать, будут различными.

Система, возникающая как результат процессов объяснения, изображает единичный объект, его стороны и их взаимосвязь. Ее задача — как можно точнее воспроизвести этот объект в мысли. Поэтому элементы этой системы должны соответствовать элементам самого единичного объекта, а ее связи — связям объекта. Система, выражающая аппарат абстракций знания (в частности, научной теории), должна воспроизвести в мысли стороны, общие для всей совокупности единичностей данного рода, «существенные», облегчающие понимание всякой такой единичности. Совершенно очевидно, что эта система не может строиться как отражение какого-либо одного единичного объекта. Ее элементы не могут быть элементами какой-либо определенной единичности; ее связи не могут воспроизводить связи этой единичности. Но точно так же эта система не может быть простым перечислением абстракций, входящих в аппарат данной науки, и возможных между ними связей. Она не может быть неорганизованной совокупностью, ибо стороны любого объекта всегда находятся в определенной связи друг с другом, взаимообусловливают и взаимопредполагают друг друга.

Эти связи накладывают определенный отпечаток на сами стороны, которые вне этих связей перестают быть тем, что они есть, не могут существовать и осуществляться. В таких условиях понимание вновь появившейся единичности зависит не только от знания ее возможных сторон, но и от знания тех связей, в которых эти стороны существуют и проявляются. А это, в свою очередь, создает определенную зависимость в порядке выявления этих сторон, в условиях их понимания, — зависимость, которая должна быть отражена в тех знаниях, с которыми мы подходим к изучению вновь появляющихся единичностей. Поэтому система, выражающая аппарат абстракций науки, должна быть именно системой, причем такой, которая отражает какие-то объективные связи. Вместе с тем это не могут быть связи, существующие между сторонами в единичных объектах, — это должны быть объективные связи какого-то другого рода.

Но что же это за связи? Что это за принципы, задающие систему организации теории, изображающей чувственно-множественный объект?

§ 3

Чтобы ответить на эти вопросы, попробуем зайти с другой, эмпирической стороны. Выше мы уже сказали, что мышление состоит из массы разнородных единичностей и в теории мы должны отразить именно их различия. Для этого нужно изучить все эти единичности, но изучить их все невозможно — можно изучить только небольшую часть из них. Эти условия определяют и способ решения задачи.

Если предположить, что среди всех этих единичных актов мышления, несмотря на их общую разнородность, существуют сравнительно большие группы все же сходных, похожих друг на друга актов мышления, то поставленную выше задачу можно будет решить таким образом, что мы выделим из каждой такой группы по одному акту мышления и будем рассматривать их как «образцы», «эталоны» всех других, входящих в эту группу. Тогда, изучая каждый из выделенных таким образом актов мышления, мы будем изучать и все остальные из его группы и результаты изучения одного сможем переносить, распространять на другие. Это по-прежнему метод «отдельных», но теперь на все мышление приходится уже не одно отдельное, а целый ряд их. При этом каждое отдельное сохраняет то общее, которое было выделено на первом этапе исследования мышления, но кроме того содержит еще ряд новых моментов, специфических для каждой выделенной группы.

Оставим на минуту в стороне вопрос об условиях применения этого приема в конкретном исследовании мышления; предположим, что выделение всех отдельных уже осуществлено. Даст ли это нам изображение мышления в виде целостности и системы? Очевидно, нет. Теория мышления предстает в этом случае в виде перечня отдельных актов мышления, в виде неорганизованной совокупности моделей этих актов. Она не содержит никаких связей между отдельными и, таким образом, не является ни целостностью, ни системой, хотя в изображении каждого из отдельных актов мышления мы имеем уже связи сторон-свойств — как общего для всех, так и специфического.

Но, кроме того, прием выделения ряда отдельных наталкивается и на другие возражения. И они оказываются решающими. Само осуществление этого приема, а также правильность полученного в результате изображения исследуемого объекта определяются прежде всего тем, сумеем ли мы правильно разбить всю совокупность актов мышления на группы действительно однородных, сходных актов. Только произведя такое разбиение, мы сможем затем сопоставить между собой единичности, входящие в каждую из этих групп, выделить их общие свойства и образовать таким образом отдельное как модель этих единичностей.

Мы приходим к обычному в таких случаях парадоксу: чтобы выделить общее свойство ряда единичностей, нужно очертить круг их; но нам нужны не любые единичности, а строго определенные. Чтобы очертить круг определенных единичностей, нужно уже заранее знать свойство, задающее их определенность; но это и значит, что если мы хотим выделить ряд отдельных, задающих существенные различия между единичностями определенного круга, то должны заранее знать все эти существенные различия. Решить эту задачу, перебирая по одной все интересующие нас единичности, невозможно, так как число их практически неограниченно. Таким образом, знание определенных свойств-различий есть, с одной стороны, цель и конечный результат нашего исследования, а с другой стороны, на том пути, который мы разбираем, это есть предпосылка этого исследования.

Нужен какой-то иной путь и одновременно какой-то иной метод исследования, которые бы обеспечили решение поставленной задачи.

Обычно этот путь задается какими-то дополнительными предположениями о характере исследуемого объекта, дополнительными гипотезами. При исследовании атомно-молекулярного строения больших масс газа, к примеру, это были предположения о вероятном распределении числа атомов-молекул относительно заданного интервала возможных скоростей их движения. Предположения эти давали возможность разбить все частицы заданной массы на группы и рассматривать вместо всего газа определенную совокупность отдельных. Нам в данной связи важно специально подчеркнуть, что это предположение задавало не только основное свойство, по которому группы частиц различались между собой, и не только число этих групп, но и определенную зависимость между ними, а также зависимость между числом частиц, приходящихся на каждую группу, и определенными параметрами всей массы газа как целого (например, температурой). По существу, это означало переход к системному изображению всей этой совокупности частиц, переход от простого перечня отдельных к их системе, а вместе с тем и к совершенно новому, более сложному «системному отдельному».

Очевидно, что в исследовании мышления точно так же нужно сделать какое-то предположение о характере связи между единичными актами, а тем самым и между изображениями их в виде отдельных. При этом мы сталкиваемся со следующим положением. С одной стороны, кажется сомнительным, чтобы существовали какие-то связи между единичными актами мысли, осуществляемыми в одно и то же время Иваном, Петром и Сидором; во всяком случае, если они и существуют, то отнюдь не бросаются в глаза, можно даже сказать, что они предельно замаскированы и скрыты. С другой стороны, мы знаем, что мышление развивается, что каждый современный акт мысли есть усложнение, переработка, преобразование, одним словом, развитие каких-то других, предшествующих актов мысли, он получается из них и, следовательно, генетически с ними связан.

Это соображение предопределяет весь дальнейший план нашего исследования. Предположив генетическую связь между различными актами мышления, мы дальше можем рассуждать следующим образом. Пусть все существующие современные акты мышления развились путем определенных закономерных процессов из небольшого числа исходных актов. Тогда, зная достаточно хорошо, с одной стороны, эти исходные акты, а с другой — схемы и законы развития из них других актов, мы могли бы на основе одного этого, не обращаясь больше к анализу эмпирически заданных единичностей, получить модели всех актов мышления, следовательно, все отдельные, являющиеся образцами, или эталонами, возможных групп мышления. Таким путем, во-первых, была бы преодолена описанная выше парадоксальная ситуация, а во-вторых (и это особенно важно в данном контексте), мы получили бы все модели отдельных актов не в виде разрозненной кучи, а в определенной последовательности, в определенной связи друг с другом — как систему.

Изложенное выше как программа, конечно, только идеал, и в таком чистом и тотальном виде оно вряд ли может быть осуществлено достаточно последовательно и притом сразу. Но подобную задачу можно решать, вообще говоря, на любом историческом срезе мышления. Любой эмпирически выделенный акт мышления можно рассматривать, во-первых, как модель массы других актов, как изображение группы в отдельном и, во-вторых, как исходное для развития еще каких-то иных актов мышления.

Зная законы этого развития, мы сможем «строить» на основе исходного целый ряд других, исторически более сложных, развитых актов, и они, очевидно, будут моделями, или эталонами, для ряда других обширных групп реальных актов мышления. Таким путем, произведя достаточное число «эмпирических» срезов на разных исторических этапах существующего мышления и дополняя полученные модели другими, генетически выделенными из них, мы будем постепенно приближаться к решению общей задачи построить «системную» (или «систематическую») теорию мышления.

Дальнейшее рассуждение в этом месте распадается на два русла. С одной стороны, намечая идеальный план систематического построения теории мышления, мы все время говорили о знании строения каких-то единичных актов мышления, выделенных эмпирически, о знании схем и законов развития их в более сложные акты. Но все это остается пока неясным: мы не знаем ни того, как выделяются и затем анализируются эти акты, ни того, как выделяются и анализируются схемы их развития. Поэтому естественная задача, вытекающая из проведенного уже рассуждения (и это образует одну линию анализа), рассмотреть возможные приемы и способы выделения единичных актов мышления и схем их развития.

С другой стороны, поставив задачу сделать какие-то дополнительные предположения о характере мышления как целостного объекта, найти определенные зависимости между его единичностями и тем самым между изображающими их отдельностями, мы сразу же, основываясь на весьма поверхностных соображениях, обратились к генетическим связям, заявив, что иные связи, если они и существуют, скрыты, замаскированы, требуют для своего выявления более тщательного анализа. Такой анализ образует другую линию дальнейшего рассуждения. Мы начнем именно с него, так как это более общий план рассмотрения, нежели тот, который был указан первым, и вместе с тем он позволит нам уточнить сами понятия генетической связи и развития.

§ 4

До сих пор, рассматривая единичные акты мышления и их отношение к отдельным, мы совершенно не учитывали строения единичных актов и влияния этого фактора на характер моделей. Во всем предшествующем рассуждении была скрытая предпосылка — предположение, что все единичные акты мысли являются предельно простыми, элементарными, что они не могут быть разложены на более простые составляющие и, соответственно, не могут быть представлены как комбинации этих составляющих. Если же от этого предположения отказаться, то весь ход рассуждения меняется.

Действительно, если единичные акты мысли являются сложными образованиями, если все они состоят из комбинаций более простых «элементарных» актов, то, создавая простые модели этих сравнительно сложных единичных актов и беря эти модели в качестве отдельных, мы будем крайне сужать общность исходных понятий нашей теории, а всю ее в целом делать излишне громоздкой.

Покажем это на простеньком примере. Пусть у нас задан ряд единичных актов мышления: [1], [2], [3]… [n]; предположим, что все эти акты таковы (и этим определяется также и их число), что все они сводятся к четырем «элементарным» актам: δ₁, δ₂, δ₃, δ₄, т. е. состоят либо из одного такого акта, либо из двух, из трех или из четырех актов. Предположим также, что все возможные комбинации этих актов существуют и (для ограничения) что больше четырех элементарных актов ни в одной комбинации не может быть. Даже при этом ограничивающем условии в теории, которая будет исходить из эмпирически зафиксированных единичных актов, для их изображения в виде отдельных нам понадобятся 4 + 4² + 4³ + 4⁴ = 340 различных моделей. В то время как в теории, которая будет исходить из элементарных актов, нам понадобятся для описания этих единичных актов всего четыре модели и очень немного крайне простых правил комбинирования. Если вдобавок мы откажемся еще и от ограничивающего условия, что в любом единичном акте не может быть больше четырех элементарных составляющих, то построение теории первого типа станет практически невозможным, так как число необходимых моделей будет непрерывно и весьма быстро возрастать, а теория второго типа будет вполне возможна и крайне проста.

Значит, если мы имеем дело с такими единичными актами мышления, которые представляют собой комбинации более простых, элементарных актов, то, создавая систему теоретических моделей, мы должны брать в качестве отдельных не эмпирически изолированные единичные акты, а составляющие их элементарные акты.

Эти соображения по-новому ставят вопрос о схемах анализа эмпирически заданных единичных актов мышления, о схемах выделения отдельных; они выдвигают также вопрос о связях между элементарными актами в каждой эмпирической комбинации и заставляют каким-то образом отделить допустимые в этих комбинациях связи от недопустимых. Всё это вопросы исключительной важности, но здесь мы хотим их лишь отметить, а подробно будем обсуждать ниже, в иной связи. В этом месте нам важно подчеркнуть иную сторону дела, а именно то обстоятельство, что вместе с разложением единичных актов мышления на составляющие появляется совершенно новый способ связать между собой в единой теоретической системе единичные акты мышления, совершаемые в разное время и в разных местах Иваном, Петром и Сидором: связать через посредство их отношения к выделенным в теории моделям общих элементов.

Наглядно-схематически, если воспользоваться обозначениями, введенными выше для примера, этот способ связи может быть изображен примерно так:

Рис. 1

Нам важно подчеркнуть, что это новый, второй вид связей между единичными актами мышления, не похожих на связи развития. Назовем их (пока совершенно условно) связями функционирования.

Что представляют собой связи функционирования с точки зрения их объективной природы? Как они относятся к связям развития? Можно ли на основе связей функционирования строить теоретическую систему мышления? Можно ли совмещать связи функционирования и связи развития в единой теоретической системе? Вот круг вопросов, на которые необходимо дать ответ.

§ 5

Для начала мы попробуем подойти к решению поставленных выше вопросов с несколько иной стороны.

Практически при исследовании мышления, как и всякого другого исторически развивающегося целого, человека могут интересовать только два вопроса: 1) что представляет собой это целое в данный момент? и 2) чем оно будет по прошествии некоторого времени? Такое разделение задач исследования приводит к образованию двух разных понятий об исследуемом объекте. Ответ на первый вопрос дает понятие о процессе функционирования объекта, который рассматривается как уже сформировавшийся, «ставший»; ответ на второй вопрос предполагает образование понятия о процессе развития исследуемого объекта.

Это разделение задач исследования и, соответственно, образов исторически сложившегося объекта уже давно стало традиционным, по существу, во всех науках и нашло свое отражение в несколько неудачном противопоставлении понятий «теория» и «история»[168]. Эти разделение и противопоставление нашли свое полное выражение и в науке о мышлении. С одной стороны, фиксировалось как факт, что основное ядро сложившихся форм мышления в течение длительного времени остается неизменным, функционирует как неизменное целое, как строго фиксированная система. Эти процессы объявлялись предметом изучения неисторической «теоретической» науки логики (т. е. формальной логики). Но, с другой стороны, фиксировалось тоже как факт, что современное мышление представляет собой продукт и результат длительного исторического развития, что и сейчас оно непрерывно развивается: возникают новые понятия, новые типы связей абстракций, новые приемы и методы исследования, отживают и меняются старые понятия, старые приемы и методы. Эти процессы объявлялись предметом изучения не логики, а какой-то другой науки — «истории мышления».

Относительная неподвижность форм, приемов и методов мышления была настолько хорошо известна и очевидна, что на долгое время почти полностью заслонила собой тот факт, что мышление непрерывно развивается. Даже некоторые наши советские логики настолько уверовали в неизменность сложившихся форм мышления и в неизменность законов, по которым эти формы функционируют, это представлялось им настолько очевидным, что в применении к данному случаю они готовы были забыть один из основных законов диалектики — закон всеобщего развития — и объявляли всех говорящих о развитии форм мышления «отступниками от марксизма»[169].

Но, как ни очевидно то положение, что ряд сложившихся форм мышления в течение длительного времени может оставаться неизменным и функционировать по неизменным законам, не менее очевидным (достаточно взять сравнительно большие промежутки времени) является и то положение, что мышление, его формы, типы связей абстракций, приемы и методы исследования непрерывно меняются. И если одни исследователи (преимущественно логики) стараются просто не замечать этого, то другие исследователи (некоторые психологи и языковеды), напротив, именно это выдвигают на первый план и, привлекая себе на помощь «диалектику», делают тот вывод, что в подобных случаях различать процессы функционирования и процессы развития объекта не нужно, что это-де единый, неразрывный процесс и что, следовательно, изучать то и другое нужно в «неразрывном» единстве[170].

Ниже мы постараемся показать, почему без указанного различия именно в исходном пункте исследования никакой анализ исторически сложившегося целого невозможен. Здесь же мы хотим лишь сказать, что все прошлое и настоящее науки говорит о необходимости такого различения, и поэтому, на наш взгляд, все рассуждения о «неразрывно едином» исследовании процессов функционирования и процессов развития, преподносимые в качестве метода и подхода к исследованию таких явлений, в качестве исходных принципов анализа, не имеют ничего общего с действительной диалектикой. Это — образчик псевдодиалектики.

Чтобы уточнить свою позицию, повторим: мы говорим сейчас не о методах исследования и не об объективном отношении процессов развития и функционирования в реальных единичных явлениях. Мы говорим о задаче исследования и характере получающейся в результате него системы изображения. И в этой связи нам важно подчеркнуть, что провести различение между процессами функционирования исследуемого целого и процессами его развития в исходном пункте анализа можно только одним способом: принимая как факт либо то, что его образования неизменны, либо то, что все они непрерывно меняются, и строя все исследование в соответствии с выбранным положением. Собственно, так и поступали все науки, которые исследовали исторически сложившееся целое; только так и можно поступать в исходном пункте всякого нового исследования, относящегося к объектам такого рода. Но, принимая эти исключающие друг друга положения и принимая их одновременно, мы должны помнить, что как одно из них, говорящее о неизменности мышления, его форм и приемов, так и другое, говорящее об их постоянном изменении, являются односторонними абстракциями, каждая из которых справедлива лишь при определенных задачах исследования и на определенном уровне анализа. Очертить эти границы может всегда лишь дальнейшее исследование.

Итак, мы с самого начала выделяем в исходном пункте две различные и противостоящие друг другу задачи в исследовании мышления: одна — исследовать современное мышление как однообразно повторяющийся процесс, как «ставшее» целое, функционирующее по постоянным и неизменным законам (при этом мы должны отвлечься от каких бы то ни было процессов развития в этом целом); другая — исследовать мышление в его развитии, в смене одних форм другими, исследовать законы этого развития.

Чтобы не было недоразумений, сразу же оговоримся, что в дальнейшем, в ходе решения самих этих задач, такое разделение и противопоставление друг другу как самих задач, так и образов объекта может оказаться слишком грубым, слишком поверхностным: может выясниться, что исследование ряда сторон и связей «ставшего» целого невозможно без предварительного или сопутствующего анализа процессов его развития или, наоборот, что анализ процессов развития мышления предполагает знание его как «ставшего». Возможность прийти к такого рода выводам в ходе дальнейшего исследования отнюдь не исключена, однако пока, в первом приближении, разделение науки на «теорию» и «историю» и противопоставление их друг другу кажется целесообразным и самым естественным.

Итак, в исследовании мышления всегда различают (и это необходимо делать) две задачи: первая — исследовать процессы функционирования современного мышления, выявить законы функционирования; вторая — исследовать мышление в его становлении, в развитии, выявить законы развития. И решение этих двух задач порождает две различные теоретические системы, каждая из которых по-своему воспроизводит мышление и создает свой особый «предмет».

Как они относятся к объективным единичным актам мышления и друг к другу? В чем объективная природа и специфика каждого?

§ 6

Объектом исследования как теории, так и истории мышления являются, очевидно, одни и те же конкретно-данные, осуществляющиеся там-то и тогда-то единичные процессы, или акты, мышления. В каждом из этих актов, взятом вне его изучения и исследования, вне сопоставления с другими актами, так называемые процессы функционирования и процессы развития неразрывны, едины и переходят друг в друга. И то, и другое есть в реальности единый процесс. Правильнее было бы даже сказать, что в этих актах как таковых нет ни процессов функционирования, ни процессов развития. И действительно, смешно говорить, что какой-либо конкретно-данный акт мышления развивается или функционирует. Он и не развивается, и не функционирует — он просто есть, существует, осуществляется.

Однако, приступая к исследованию конкретно-данных актов мышления, мы можем произвести в них (в том числе в каждом из них) различения: выделить две различные динамические стороны — процессы функционирования и процессы развития, и каждая из этих выделенных сторон может стать предметом особого исследования, особой научной системы. Иначе говоря: каждая наука — в данном случае «теория» или «история» мышления — берет исследуемые ею объекты (в данном случае совокупность единичных конкретно-данных актов мышления) с какой-то одной или с нескольких сторон. Эти выделенные стороны и образуют предмет этой науки.

Подобно тому как это происходило при создании «отдельных» моделей, эти различения — а они всегда предполагают определенное сопоставление ряда единичностей — возводят выделенные стороны в ранг всеобщности. Они создают определенные системы изображения, которые выступают как теория или как история мышления вообще. Смешно говорить о функционировании или развитии какого-либо единичного акта мышления: он не имеет ни того, ни другого. Но мышление вообще (и это кажется вполне естественным) имеет как процессы функционирования, так и процессы развития. Это показывает, что, говоря о процессах функционирования или о процессах развития мышления, мы рассматриваем конкретно-данные единичные акты мышления каким-то особым образом, не как единичности, а в особой связи, и эта связь, ее специфика, образует специфику предмета той или иной науки. Иначе говоря: каждая система изображения — теория или история — берет единичности, составляющие ее объект — в данном случае совокупность единичных, непосредственно данных актов мышления, — в определенной связи. Эта связь, ее специфика, определяет специфику предмета этой системы изображения.

Выделение каждого из этих видов связи предполагает определенное сопоставление единичных актов мысли. Но этого мало. Оно предполагает вместе с тем определенное сопоставление уже выделенных «отдельных» моделей и сопоставление единичных актов мысли в отношении к этим моделям. И все эти сопоставления должны быть осуществлены в одном цельном акте. Ни одно из них, взятое само по себе, не может обеспечить построение ни системы теории, изображающей функционирование рассматриваемого предмета, ни системы истории, изображающей его развитие.

Действительно, отдельное, предоставляющее единичности как таковые, взятое вне связи с другими отдельными, так же не функционирует и не развивается, как и сами единичности. Оно может только либо существовать, либо не существовать. То или иное единичное образование, изображаемое в этом отдельном, может исчезнуть, другие могут измениться, но это никак не сказывается на отдельном. До тех пор пока остается хотя бы одна единичность, имеющая свойства, зафиксированные в понятии отдельного, до тех пор остается и отдельное, причем остается неизменным. Оно перестает соотноситься с теми единичностями, с которыми соотносилось раньше, перестает отражать их, но само не меняется.

О нескольких единичностях, даже если они берутся в связи друг с другом, также нельзя сказать, что они функционируют или развиваются. Чтобы сделать подобное утверждение, надо взять эти единичности в сопоставлении с имеющимися моделями отдельных, и характер этого утверждения будет зависеть от характера моделей. И это нетрудно показать на самом простом примере.

Возьмем три единичных акта мышления, имеющих следующее строение:

[1] = δ₁

[2] = δ₁, δ₂

[3] = δ₁, δ₂, δ₃

С чем мы имеем дело при осуществлении каждого из этих актов — с функционированием или с развитием? Ответить на этот вопрос просто так невозможно. В какой связи мы возьмем эти акты мышления, какой предмет изучения сформируем — зависит, конечно, прежде всего от задачи исследования и от того, какое сопоставление мы будем производить в связи с нею. Но вместе с тем оно зависит и от того, какое изображение мышления у нас уже существует.

Если, к примеру, мышление изображается перечнем элементарных актов δ₁, δ₂, δ₃, δ₄ и все реальные единичные акты [1], [2], [3] берутся в отношении к этому изображению, то в таком случае мы можем говорить лишь о функционировании мышления, т. е. об осуществлении имеющихся в перечне элементарных актов в определенных реальных мыслительных процессах, осуществляемых там-то и такими-то людьми. Напротив, если мышление изображается перечнем элементарных актов δ₁ и δ₂, то реальный мыслительный процесс [3] мы, при всем нашем желании, уже никак не сможем рассматривать как осуществление этих элементарных актов, как функционирование имеющегося мышления, а должны будем ставить вопрос о расширении этого перечня и тем самым (косвенно) о развитии мышления, изображенного в этом перечне.

Этот пример, конечно, несколько искусственен, поскольку он совершенно не затрагивает вопрос о путях и способах получения определенных изображений мышления, в частности изображений его развития и функционирования; он исходит из уже готового изображения мышления, причем изображения, предназначенного для определенной цели. Но вместе с тем именно поэтому он очень удачен во многих отношениях.

Во-первых, этот пример наглядно показывает, что ряд единичностей, взятый безотносительно к их изображению в теории, не дает еще возможности говорить ни о функционировании, ни о развитии мышления. Во-вторых, он показывает, что отнюдь не всякое теоретическое изображение схватывает различие между процессами функционирования и развития; в частности, изображение мышления в виде ряда отдельных, с которым мы до сих пор исключительно имели дело, не отражает ни функционирования, ни развития. В-третьих, данный пример показывает, что перечень отдельных в изображении мышления является важным условием и предпосылкой выявления процессов развития и функционирования; от его характера, в частности от числа имеющихся отдельных, зависит, сможем ли мы изобразить процесс функционирования и процесс развития мышления, заданного рядом эмпирических актов. Наконец, этот пример также наводит нас на мысль, что для изображения процессов функционирования и процессов развития мышления мало сопоставлять имеющиеся единичности между собой и с отдельными — надо еще сопоставлять между собой и отдельные; только в этом случае мы сможем схватить и выявить объективную природу и механизмы этих процессов.

§ 7

Чтобы подойти к решению этой задачи, мы прежде всего должны принять во внимание, что, говоря о функционировании и развитии, мы фиксируем определенные изменения единичностей мышления. Это соображение должно стать исходным в нашем рассуждении. Процесс изменения единичности воспроизводится с помощью тех же отдельных, но, чтобы изобразить его, мы должны взять, по крайней мере, два отдельных. Между ними должно существовать определенное отношение.

Во-первых, они должны быть сходны в определенных свойствах, т. е. принадлежать к одному и тому же роду, и это сходство обязательно должно быть зафиксировано в мысли, так как иначе мы не сможем говорить, что они изображают одну и ту же единичность. Во-вторых, они должны быть различны в определенных свойствах, так как иначе мы не сможем говорить, что они изображают изменение заданной единичности.

Эти два отдельных, связанных теперь отношением сходства и различия, должны быть взяты в отнесении к одной и той же группе меняющихся единичностей. Отнесение должно быть таким, чтобы учитывать течение времени; это значит, что, когда относится первое отдельное, второе не соответствует еще заданным единичностям и не может к ним относиться; затем первое перестает соответствовать этим единичностям, и тогда относится второе, которое теперь полностью им соответствует.

Именно это отнесение к меняющимся единичностям и именно этот способ отнесения являются тем, что делает эту пару отдельных изображением изменения единичностей; вне этого способа отнесения эта пара отдельных может быть изображением чего угодно, в частности любых двух групп единичностей. Поэтому, чтобы изобразить факт изменения, мало еще задать пару отдельных — нужно каким-то образом (может быть, в специальном знаке) отметить еще сам способ отнесения их к единичностям; и мы делаем это, говоря об изменении единичности, о переходе ее из одного состояния в другое или проставляя специальный условный знак.

Наглядно-схематически отношение моделей к единичностям и друг к другу в этом случае может быть изображено так:

Рис. 2

Слева, под знаком «1», здесь изображена меняющаяся реальная единичность или группа единичностей; «δ₁ δ₂» и «δ₁ δ₃» изображают отдельные, сходные между собой в одном параметре и различные в другом; горизонтальные стрелки с обозначениями «t₁» и «t₂» изображают отнесения отдельных к единичности в моменты времени t₁ и t₂; вертикальная двойная стрелка — условное изображение способа отнесения отдельных, фиксирующего то содержание, которое мы называем изменением.

Анализируя этот способ отнесения и природу фиксируемого им содержания, нужно прежде всего заметить, что этот условный знак или словесная характеристика задают в дополнение к тому отношению в сходстве и различии, которое существовало раньше между отдельными, также еще определенную связь. Эта связь изображает объективный процесс изменения. Но вводится она еще слишком извне и совершенно не раскрывает ни объективной природы, ни механизмов этого процесса. И поэтому, хотя связь между отдельными, а вместе с тем и определенное сопоставление их уже существуют, тем не менее и здесь мы не можем еще ответить на вопрос: чем именно — развитием или функционированием — является этот процесс? Для того чтобы можно было говорить о процессах функционирования и процессах развития и, соответственно, о связях функционирования и связях развития какого-либо объекта, нужно рассмотреть его единичности в связи со свойствами целого, внутри которого они существуют. Но это означает вместе с тем, что и отдельные, изображающие эти единичности, нужно рассмотреть в отношении ко всему целостному изображению этого объекта, в отношении ко всей теоретической системе в целом.

Тот факт, что решение вопроса о характере какого-либо изменения единичности — будь то процесс функционирования или процесс развития — зависит от отношения этой единичности к целому, от границ и характера выделенного целого, подтверждается всем известным различением понятий видового и родового или индивидуального и видового развития. В последнем случае, например, одно и то же изменение единичности оказывается то процессом функционирования, то процессом развития — в зависимости от того, в какой связи эта единичность рассматривается: то, что для индивида является развитием, то для вида может быть только процессом функционирования. Отсюда и это различение индивидуального и видового «развития».

Итак, решение вопроса о том, с каким изменением единичности мы имеем дело — с развитием или с функционированием, — зависит от того, относительно какого целого, а вместе с тем и относительно какой системы изображения целого мы это изменение рассматриваем. Но такое решение тотчас же поднимает следующие естественные вопросы. Первый: в какой мере рассматриваемая характеристика изменения единичности зависит от характера системы изображения этого целого? Другой, более общий и не раз уже встававший перед нами: какие вообще существуют виды и типы таких изображений целого?

Предположим для начала, что изображение мышления как целостности задано нам в виде одного перечня отдельных δ₁, δ₂, δ₃, δ₄ или, чтобы рассуждение наше имело несколько большую общность, в виде одной структурной системы:

δ₁ — δ₂ — δ₃ — δ₄

Черточками мы здесь изображаем какие-либо, пока специально не определяемые, связи, считая, что они могут быть специфицированы любым образом. Предположим также, для упрощения, что все реальные единичные акты мышления [1], [2]… [n] в заданном нам эмпирическом множестве состоят исключительно из элементарных актов, зафиксированных в качестве элементов перечня или элементов структуры.

Рассматривая изменения единичных актов мышления в отношении к изображенному таким способом целому, мы приходим к необходимости различить два типа изменений: 1) изменения единичных актов, при которых структура целого (т. е. ее элементы и связи), оставаясь неизменной, будет по-прежнему так же точно отражать или изображать всю эмпирически заданную область единичностей, как она это делала до их изменения; 2) изменения единичных актов, при которых структура целого, чтобы она могла по-прежнему отражать заданную область единичностей, должна быть также изменена, т. е. в нее должны быть введены новые элементы и связи, а старые — преобразованы или исключены.

Изменения первого вида мы называем функционированием данного целого[171], изменения второго вида — его развитием.

Хотя эти определения совершенно не раскрывают ни объективной природы, ни механизмов этих процессов, они могут рассматриваться на этом уровне анализа уже как известная экспликация соответствующих понятий, введенных раньше путем чистого описания. Поясним их еще на абстрактных примерах.

Предположим, что имеющаяся у нас теоретическая система «мышления вообще» выражается структурной схемой (см. рис. 3), и пусть происходит изменение единичного мыслительного акта [1], которое схематически должно быть изображено как δ₁⇒δ₂. (Напомним наше условие, что все реальные единичные акты мышления являются элементарными.) Положим далее, что связи структурной схемы «мышления вообще» можно рассматривать и как изображения связей изменения. При таком предположении схема изменения единичного акта мышления оказывается частью общей структуры и непосредственно вкладывается в нее, не требуя никаких изменений, поэтому с точки зрения заданной общей структуры это изменение единичного акта будет процессом функционирования мышления.

Специально нужно отметить, что в таком рассуждении обязательно фигурируют уже два изображения объекта, которые расположены в знании как бы в разных «слоях» по отношению к самим единичностям и особым образом относятся друг к другу. Одно — это изображение изменений единичных актов, другое — изображение всего их множества, схваченного в виде одного предмета, т. е. в особой общей системе. Наглядно-схематически отношение этих двух слоев изображений друг к другу и к единичным актам мысли представлено на рис. 4.

Рис. 4

Если теперь предположить, что все единичные акты, входящие в эмпирически заданную область мышления, изменяются только таким образом и что при этом постоянно сохраняется какое-то количество единичностей, соответствующих δ₁, то тогда два слоя изображений в принципе уже не нужны — они сводятся к одному, а именно к «статическому» изображению мышления вообще.

Отношение между общим изображением мышления и изображениями изменений единичных актов переносится как бы внутрь самого общего изображения, «снимается» в его связях. Отношение между изображениями изменений единичных актов и самими единичными актами переходит в отношение между общим системным изображением и единичными актами. Все это фиксируется в обозначении данной структуры как структуры функционирования. Изменения единичных актов описываются, если это нужно, словесно, со ссылкой на общее изображение и относительно него; например: «δ₁ переходит в δ₂», «δ₂ превращается в δ₃», «вместо δ₃ осуществляется δ₄» и т. д.

Важно также отметить (хотя здесь мы не имеем никакой возможности это разбирать), что схемы структур функционирования могут иметь различную конфигурацию в зависимости от характера изменений, происходящих с единичностями. Особое место среди них занимают циклические схемы[172].

Рассмотрим теперь на таком же абстрактном примере процесс развития. Предположим, что имеющаяся у нас теоретическая система «мышления вообще» выражается прежней структурной схемой (см. рис. 3), а среди изменений единичных актов имеются такие, которые уже не могут быть изображены с помощью имеющегося набора элементов и требуют введения новых элементов δ₅, δ₆ и т. д. После того как это изменение уже совершилось и новые состояния единичных актов отражены в новых элементах, вся система мышления в целом может быть изображена в новой пополненной системе:

δ₁ — δ₂ — δ₃ — δ₄ — δ₅ — δ₆

Если теперь указанные изменения единичностей мы будем рассматривать только с точки зрения этой новой системы изображения целого, то они выступят, как и раньше — как процесс функционирования целого. Но если мы будем исходить из первой зафиксированной структуры, то эти же изменения неизбежно придется рассматривать как развитие целого, изображенного в исходной структуре, и, чтобы отразить это развитие в теории, нам придется воспользоваться не менее чем двумя структурами, записывая их рядом и вводя специальное обозначение связи между ними. Наглядно-символически это будет выглядеть примерно так:

Рис. 6

Слева, как обычно, мы изображаем изменения эмпирически данных единичностей и отражение этих изменений в отдельных изображениях, справа записаны исходная структура изображения целого и конечная структура; двойная вертикальная стрелка изображает переход одной структуры в другую, или, иначе, связь развития.

Анализируя эту схему, можно выделить пять важных моментов.

Во-первых, изображение развития системы целого представляет собой взаимосвязь структур, или, иначе, систему систем. Никак иначе развитие как таковое не может быть изображено.

Во-вторых, это изображение содержит минимум два различных типа связей. Если раньше, при анализе схем процессов функционирования, мы могли полагать, что связи в изображении структуры целого могут быть в зависимости от наших задач специфицированы различным образом — и как связи развития, и как связи функционирования, — то теперь такая возможность отпадает, уже хотя бы в силу того, что в самом изображении мы имеем два различных типа связей и вынуждены интерпретировать их по-разному.

Это обстоятельство вновь со всей остротой ставит вопрос о различии в содержании этих изображений. Если «горизонтальные» связи структур можно интерпретировать как связи функционирования, а «вертикальные» — как связи генезиса, то эта схема делает совершенно отчетливым различие двух систем теоретического изображения целого: они могут быть разделены чуть ли не механически, хотя построение системы функционирования является условием и предпосылкой построения системы развития (оговоримся: при таком способе изображения).

В-третьих, эта схема наглядно показывает, что говорить о функционировании и развитии можно только по отношению к элементам и связям сложного целого, поскольку они рассматриваются в отношении к структуре целого (левая часть схемы берется в отношении к правой), или (как мы это часто делаем) по отношению к самому целому, когда его изменения рассматриваются структурно, т. е. относительно составляющих его элементов и связей (нижняя горизонтальная структура правой части схемы рассматривается относительно верхней горизонтальной структуры).

Если мы берем эмпирически данные единичности сами по себе, то они просто изменяются, или «превращаются», но не развиваются и не функционируют. Вместе с тем, поскольку два существенно различных системных изображения могут быть отнесены к одному и тому же единому объективному процессу, мы должны предположить, что в этом процессе есть существенно различающиеся между собой моменты, или стороны, и встает задача объективно-содержательно разделить их, т. е. операционально определить различие между связями функционирования и развития.

В-четвертых, эта схема показывает, что так называемые «отдельные» будут принципиально различными в зависимости от того, какую теоретическую систему — функционирования или развития — мы строим. В случае развития это будет структура, обязательно содержащая подструктуры или подсистемы, особым образом связанные между собой. Только такое сложное изображение, содержащее генетическую связь, сможет выступать в роли отдельного, изображающего развитие.

Наконец, в-пятых, эта схема в буквальном смысле наглядно показывает важность вопроса о соотношении динамики объекта и предмета исследования. Отчетливо это выступает, в частности, в вопросе о движущих силах развития. Ведь если мы говорим о развитии, то мы должны, естественно, привлечь к рассмотрению и проанализировать его движущие силы. Но если мы различаем и даже противопоставляем друг другу, с одной стороны, изменение, или «превращение», единичных объектов, а с другой — развитие системы предмета как целого, то встает вопрос: в какой, собственно, системе изображения — правой или левой — нужно вводить и рассматривать движущие силы? И что, собственно, они должны изображать: факторы, определяющие «превращение» (или изменение) единичных объектов, или же, напротив, факторы, определяющие именно то, что мы называем развитием системы предмета? Во всяком случае, независимо от того, как мы ответим на поставленные выше вопросы, мы должны согласиться, что существует проблема соотношения движущих сил изменений в единичных объектах и движущих сил развития системы.

Все изложенные выше соображения — это, скорее, постановка проблем, чем ответы на какие-то вопросы. Многое и многое в этих проблемах остается еще неясным. Но один вывод (намеченный нами уже и раньше) проведенное уточнение понятий развития и функционирования и анализ форм изображения этих процессов подтверждают. Речь идет о том, что, приступая к теоретическому описанию чувственно-множественного объекта, мы должны с самого начала четко различить две возможные задачи исследования — воспроизведение развития или функционирования — и сознательно выбрать одну из них. Этим, между прочим, исследование чувственно-множественного целого отличается от исследования чувственно-единого объекта. Поясним это несколько подробнее.

Исследование чувственно-единого целого мы начинаем с выделения его «внешних параметров». Внутреннее строение такого целого, его состав, свойства элементов и их связи недоступны непосредственному эмпирическому выявлению. Определить их и связать с зафиксированными в понятии «отдельного» внешними параметрами — в этом состоит задача исследования. Число элементов и какие-то их свойства определяются в некоторых случаях путем практического анализа, в других — гипотетически, путем особых приемов мысли, исходя из внешних параметров целого.

Связи между элементами всегда определяются гипотетически. Характер всех гипотетически вводимых параметров, таким образом, определяется характером внешних свойств рассматриваемых единичностей, зафиксированных в понятии «отдельного». Если мы берем эти единичности отвлеченно от всяких изменений их внешних параметров, «в точке», то, естественно, не может быть и речи об изменениях в их внутренних параметрах, а следовательно, не может ставиться и вопрос о процессах функционирования и развития элементов и связей такого целого. Но и в том случае, если бы мы взяли эти единичности в процессе изменения их внешних параметров, то и тогда, не имея еще знания об элементах и связях, не имея еще знания о структуре этих единичностей, мы не могли бы ставить вопрос о том, какими изменениями элементов и связей структуры могут быть объяснены рассматриваемые изменения внешних параметров.

Таким образом, в границах того исследования чувственно-единого целого, о котором мы говорим, различение процессов функционирования и процессов развития оказывается ненужным. Лишь после того как структура таких чувственно-единых объектов исследована и воспроизведена в мысли, после того как их непосредственно необнаруживаемые элементы и связи приобрели качественно-определенное существование в знаках элементов и связей в изображении, т. е. лишь после того исследования, о котором мы говорим, возникает вопрос: происходит ли внутри такого целого изменение элементов и связей, и если происходит, то как это отражается на определенности целого, на его структуре, и чем в соответствии с этим является — функционированием или развитием? Но мы уже имеем проанализированной структуру данного целого, и постановка этого нового вопроса ведет уже к иным проблемам, к иному исследованию.

Иначе обстоит дело при исследовании чувственно-множественного целого. Во-первых, здесь исходным пунктом являются единичности, входящие в целое, его элементы. Они воспринимаются непосредственно, и уже это непосредственное восприятие фиксирует постоянное изменение этих элементов, смену одних другими; причем целое, в которое они входят, остается при этом либо совсем без изменений, либо, претерпевая определенные изменения, остается все тем же самым целым. Уже одно это наталкивает на вопрос об отношении всех этих изменений единичных элементов к устойчивости, неизменности целого как такового. Но не это даже главное.

Всякое чувственно-множественное целое, выделяемое из эмпирически данного множества единичностей указанием отличительного свойства этого целого и единичностей, входящих в его состав, представляет собой, во-вторых, совокупность как функционарно, так и генетически связанных друг с другом единичностей, причем указание отличительного свойства, посредством которого мы выделяем целое, не может отделить генетически связанные элементы от функционарно связанных. А это, как мы уже говорили, необходимо сделать именно в исходном пункте исследования. Ведь воспроизводя это целое в мысли, мы стремимся взять только небольшую часть входящих в него единичностей и, как и во всяком другом исследовании, рассмотреть их как общее, т. е. как представителей целых классов единичностей.

Но так как нашей задачей является исследование и воспроизведение в мысли структуры рассматриваемого целого — а это значит, что должны быть воспроизведены объективные связи, существующие между единичностями, входящими в целое, — то мы не можем взять просто одинаковые единичности, объединить их в классы и заместить эти классы соответствующими абстракциями общего: мы должны взять одинаковые единичности, одинаковым образом связанные друг с другом, т. е. должны взять одинаковые взаимосвязи, их объединить в классы и их заместить соответствующими абстракциями взаимосвязей же.

А это значит, что уже в исходном пункте исследования, приступая к образованию моделей, из которых потом будет построена система, воспроизводящая целое, мы должны произвести определенную обработку эмпирически данного материала, отделить функционарно связанные друг с другом единичности от генетически связанных и далее в соответствии с этим разделением строить две различные системы целого: систему функционирования и систему генезиса. Система генезиса будет состоять из целого ряда функционарных подсистем (каждая из которых будет отлична от общей системы функционирования данного предмета). Все единичности, входящие в описываемый объект, будут при этом разбиты на группы и отнесены к одной и только одной из функционарных подсистем.

Внутри этих групп единичности будут связаны функционарно, с единичностями других групп или совсем не связаны, или связаны генетически. Если же мы этого не сделаем и будем пытаться построить систему целого, включая туда все совместно данные единичности, то это, очевидно, приведет только к одному: к отрицанию исторического характера рассматриваемого целого, к отрицанию процессов развития в нем, к попыткам представить рассматриваемое целое как вечное и вечно неизменное. История науки дает этому массу печальных примеров.

Чтобы преодолеть такой метафизический подход и выполнить одно из основных требований диалектики, а именно: рассматривать исторически развивающиеся объекты в их развитии, — мы должны уже в исходном пункте исследования чувственно-множественного целого сознательно различить две возможные задачи исследования и сознательно выбрать одну из них, чего не было при исследовании чувственно-единого целого.

Но этот вывод важен для нас даже не сам по себе. Из него следуют очень важные методологические положения. Дело в том, что этот выбор системы теоретического изображения предмета с самого начала определяет весь дальнейший ход исследования, те процессы мысли, которые мы будем применять.

Так, совершенно бессмысленно говорить об отделении функционарно связанных элементов чувственно-множественного целого от генетически связанных вне связи с задачей исследовать и воспроизвести в мысли ту или иную структуру — либо функционарную, либо генетическую. Нельзя отделять функционарно связанные элементы чувственно-множественного целого от генетически связанных вообще — можно отделять одни от других лишь в связи с определенной задачей исследования: либо для воспроизведения функционарной структуры целого (теории), либо для воспроизведения его генетической структуры (истории). И процессы мысли, необходимые для решения этих различных задач, будут — и это основной предмет дальнейшего анализа — различными. Так мы приходим к разделению двух больших групп процессов исследования: 1) направленных на воспроизведение функционарной структуры целого и 2) направленных на воспроизведение генетической структуры целого. Мы будем называть их сокращенно: процессами функционарного и процессами генетического исследования.

§ 8

Переходя таким образом к вопросу о самих процессах исследования и построения изображений исходно заданного объекта, мы, по существу, возвращаемся к той группе проблем, которая уже была поставлена выше и от которой мы временно вынуждены были отклониться. Речь идет об эмпирическом анализе единичностей мышления и о выделении изображающих их «отдельных».

Столкнувшись с этой задачей, мы выяснили, что она не может быть решена, пока мы не выдвинем каких-либо предположений относительно возможных связей между этими единичностями и, соответственно, отдельными. Идея введения связей развития возникла как попытка решить эту проблему. Но она подняла целый ряд других проблем и, прежде всего, потребовала уточнения понятия развития. Пришлось различить и отграничить друг от друга изменение, функционирование, развитие. Во весь рост по-новому встала проблема соотношения объекта и предмета исследования, их систем. Все это заставило нас оставить в стороне исходный круг вопросов, касающихся эмпирического исследования чувственно-множественного объекта, и заняться соотношением между «теорией» и «историей». Здесь раскрылась исключительно широкая область проблем, требующих специального и детального анализа. Обращение к ней необходимо, неизбежно.

Но основная линия анализа данной главы лежит все же в другом. Мы не можем уходить в бесконечную по сути своей область методологии теоретического и исторического исследования. Поэтому мы изложили лишь самые общие, предельно необходимые соображения, и то не для того, чтобы раскрыть соответствующие проблемы, а скорее для того, чтобы намекнуть на их существование. Мы совершенно не раскрыли принципы изображения генезиса систем, не выяснили виды генезиса и определяемые этим особенности изображения. Мы стремились подчеркнуть и обосновать, по существу, лишь одно положение: что пути и способы анализа единичностей в таком объекте, как мышление, пути и способы выделения «отдельных» зависят от того, какую теоретическую систему этого объекта мы намерены строить. Показать это при разборе принципов эмпирического анализа чувственно-множественного объекта — задача следующей главы.

Основные идеи восхождения от абстрактного к конкретному

§ 1

Если в предыдущей главе работы мы сосредоточили внимание на различиях между функционарным и генетическим изображениями объекта и подчеркивали, что пути и способы анализа входящих в него единичностей, пути замещения их отдельными будут различными в зависимости от того, какую из этих систем изображения мы строим — функционарную или генетическую, — то теперь мы должны обратить внимание на другую сторону дела и подчеркнуть некоторые общие моменты в анализе, вытекающие из того, что в обоих случаях это будет исследование сложного структурного объекта, содержащего целый ряд связанных между собой сторон и элементов. При этом вначале мы произведем определенное упрощение, оставим на некоторое время в стороне чувственно-множественное целое и рассмотрим пути и способы исследования чувственно-единого структурного целого, с тем чтобы потом перенести некоторые из полученных таким образом результатов на исследование чувственно-множественного целого.

Применим в нашем логическом исследовании прием «двойного знания».

Предположим, что мы имеем некоторый объект, который с точки зрения его внутреннего строения для одного знания представляет «черный ящик», но может быть познан как угодно точно и подробно со стороны своих «внешних», или «эмпирических», свойств[173]. Предположим также, что в другом знании мы имеем совершенно полное, можно сказать, «абсолютное» представление о внутреннем строении, или структуре, этого объекта. Будем сравнивать между собой эти два знания, стараясь выяснить, как от первого, эмпирического, можно перейти ко второму, структурному. В другой интерпретации этот процесс можно рассматривать не как движение от одного знания к другому, а просто как процесс познания определенного структурного объекта, заданного реально-онтологически.

В конкретности мы предположим, что рассматриваемый нами объект состоит из трех элементов — А, В, C, — связанных между собой двусторонними связями. Схематически будем изображать его так:

Рис. 7

Для упрощения предположим также, что каждый из этих элементов дает одно эмпирическое проявление; это будут, соответственно, α, β, γ. Таким образом, на протяжении всего нашего рассуждения элементы структуры объекта не будут отличаться от эмпирически выявляемых сторон. Это очень сильное упрощение, и мы таким путем снимаем одну из основных проблем структурного анализа, но это не будет иметь существенного влияния на результаты проводимого нами сейчас рассуждения, и поэтому мы можем пойти на это упрощение.

Положим далее, что каждая из эмпирически выявляемых сторон может быть зафиксирована в ряде значений: α₁, α₂, α₃… β₁, β₂, β₃… γ₁, γ₂, γ₃… и мы можем пойти по пути выявления зависимостей между этими сторонами. При этом, в соответствии с давно уже выработанными правилами эмпирического исследования, мы зафиксируем одну из сторон — к примеру, С, — добьемся того, чтобы на протяжении всего опыта ее значение оставалось постоянным, и, меняя значения другой — к примеру, А, — будем определять вызванные этим изменения значений третьей — В. Получив два ряда соответствующих друг другу значений

α₁, α₂, α₃, α₄…

β₁, β₂, β₃, β₄…

можно произвести то или иное их сопоставление, к примеру

α₁ β₁ = α₂ β₂ = α₃ β₃ или

α₁/β₁ = α₂/β₂ = α₃/β₃ или

α₁ β₁² = α₂ β₂² = α₃ β₃² и т. д.,

и получить аналитическое выражение зависимости этих сторон в виде той или иной математической функции: β = f(α). Она даст нам определенное изображение рассматриваемого объекта, а именно эмпирическое изображение зависимости стороны В от стороны А при постоянном С.

Но поставим перед собой вопрос: в какой мере эта математическая функция является изображением связи между А и В в структуре объекта? Простое рассуждение показывает, что фактически — ни в какой. Ведь изменение значений В в зависимости от изменений значений А было результатом не только непосредственной связи между А и В, но в такой же мере и опосредованной связи А ↔ С ↔ В (тот факт, что С оставалось неизменным в ходе опыта, в общем случае нисколько не говорит о том, что этой связи вообще не было или что она «не работала»); но и этого мало: одним из компонентов этого изменения В относительно А была и обратная связь В с А через С. Таким образом, можно сказать, что функция β = f(α) изображает не связь В с А саму по себе и как таковую, а суммарное действие целого ряда связей, по существу — всех связей в структуре объекта: и А ↔ В, и В ↔ А, и А ↔ С ↔ В, и В ↔ С ↔ А. Иначе можно сказать так: функция β = f(α) изображает действие связи А ↔ В, модифицированное наличием связей А ↔ С ↔ В, т. е. связь А ↔ В — как она действует и проявляется в структуре всех других связей объекта. Это означает, между прочим, и то, что в функции β = f(α) уже учитывается в неявном виде наличие и действие связей А ↔ С ↔ В, но именно в скрытом, невыявленном виде.

Проведенное рассуждение мы можем, очевидно, повторить для зависимости С от А при фиксированном В, затем для зависимости С от В при фиксированном А, потом для А от В при фиксированном С, для зависимости А от С при фиксированном В и для В от С при фиксированном А. Всего мы получим шесть функций:

β = ƒ₁(α)

γ = ƒ₂(α)

γ = ƒ₃(β)

α = ƒ₄(β)

α = ƒ₅(γ)

β = ƒ₆(γ)

Каждая из них будет выражать связь между двумя элементами — сторонами — структуры, как она проявляется при наличии и действии других связей этой структуры; каждая будет выражением эмпирического знания об объекте в целом и не будет давать знания о соответствующей связи как таковой, в чистом виде. И как бы мы ни пытались выделить эту связь посредством чисто эмпирического анализа, нам это не удастся: мы каждый раз будем получать проявление суммарной деятельности всех связей структуры. Значит, чтобы выделить и воспроизвести в знании реальные связи структурного объекта, нужен какой-то иной путь исследования.

Специально отметим, что использование аппарата функций двух переменных тоже не может помочь делу. Мы прибегаем к нему в том случае, когда при исследовании зависимости двух сторон не можем фиксировать постоянным значение третьей. Но это нисколько не приближает нас к выделению структурных связей объекта как таковых. Если мы рассматриваем значения двух сторон как независимые переменные, то, очевидно, объединяем действие двух связей в одном выражении, скажем β = f₁(α), a третью, А ↔ С, просто игнорируем; получив систему уравнений

β = ψ₁(α, γ)

α = ψ₂(β, γ)

γ = ψ₃(α, β),

мы придем к положению, аналогичному разобранному выше.

Мы можем также попробовать скомбинировать оба эти подхода. Получив зависимость типа β = f₁(α), мы можем объединить ее затем с зависимостью типа β = ψ₁(α, γ), но как простое механическое объединение таких пар уравнений, так и математическая подстановка одного в другое ничего не дают на пути решения исходной задачи структурного анализа; они лишь умножают затруднения, возникающие в силу расхождения между реальными зависимостями связей структуры и выработанными уже в математике алгоритмами формальных преобразований уравнений.

§ 2

Чтобы выделить каждую из связей структуры объекта «в чистом виде», нужны иные приемы и способы анализа, нежели описанное выше эмпирическое сопоставление типа α₁ — β₁, α₂ — β₂ и т. д. Они оказываются очень сложными, громоздкими, предполагают всегда целый ряд различных по своему механизму ходов, и, наверно, поэтому в истории науки их не так уж много. Один из самых простых и, может быть, самых ярких примеров — это обнаружение закона свободного падения тел.

Аристотель рассматривал это движение чисто эмпирически: он брал различные по весу тела и измерял время падения их с одной и той же высоты; способы измерения времени в то время были весьма приблизительными, но и в пределах достигнутой точности отчетливо обнаруживалось монотонное сокращение времени падения при увеличении веса тела. Формулировались качественные законы: «Чем тяжелее тело, тем меньше времени оно падает с той же высоты», или «Чем тяжелее тело, тем быстрее оно падает». Сопоставление рядов значений P [вес] и t [время] или P и v [скорость] давало формулы зависимостей, приблизительно верные в довольно широкой области значений: Pt = const или P = kv.

Эти формулы проверялись и уточнялись в течение чуть ли не 2000 лет, но все оставалось, по сути, без изменений. Еще у Леонардо да Винчи мы находим очень остроумные схемы эксперимента, направленные на проверку этого закона[174], но они, как и все другие, могли в лучшем случае показать его неточность и в конце концов дать какую-то очень сложную формулу, показывающую зависимость скорости падения тел от их веса. Однако они никогда и никак не могли привести нас к современной теоретической формуле, данной Галилеем: «Все тела падают на землю одинаково, независимо от их веса»[175]. Более того, если бы мы захотели проверить эту общепризнанную и совершенно правильную зависимость эмпирически, то убедились бы только в одном: что она не соответствует эмпирической действительности.

Чтобы прийти к этой формуле, Галилей должен был проделать очень сложное и опосредованное рассуждение, учесть не только изменения веса тел и скорости падения, но также и сопротивление среды, рассмотреть (в идеальном плане) падение одних и тех же тел в среде меняющейся плотности, задать порядок сопоставления значений Р и v, соответствующий определенному направлению изменения плотности, осуществить предельный переход. Все эти рассуждения описаны у Галилея довольно подробно, и в другом месте мы надеемся тщательно проанализировать осуществленные им при этом сопоставления.

Здесь же нам важно подчеркнуть другое: во-первых, значительную сложность этого сопоставления в сравнении с сопоставлениями собственно эмпирическими, приводящими к формулам вида β = f₁(α) или β = ψ₁(α, γ); во-вторых, то, что знание, полученное в итоге этого движения, совершенно не соответствует эмпирическим фактам, но вместе с тем, как мы уже сказали выше, значительно более точно, нежели эмпирические знания, описывает сам объект.

Этот второй момент нуждается в более детальном и тщательном обсуждении. Кроме того, его анализ дает возможность сделать ряд важных обобщений и ввести понятия, необходимые для дальнейшего рассуждения.

Прежде всего несколько замечаний об области применимости галилеевского положения. Иногда можно услышать утверждения, что оно справедливо лишь для безвоздушного пространства, что только там имеет место подобная зависимость. Нетрудно заметить, что такая трактовка является ложной. Мы используем этот закон именно для того, чтобы объяснить процессы падения тел в среде. При этом, чтобы получить совпадение с эмпирическими фактами, мы дополняем и преобразуем исходное галилеевское положение, но это обстоятельство не меняет общего тезиса: данное положение составляет ту основу, на базе которой только и можно объяснить реальные процессы падения тел.

Таким образом, объект и у эмпирических положений типа β = f₁(α) и β = ψ₁(α, γ), и у галилеевского закона один и тот же. Но их отношение к объекту и вместе с тем природа их как знаний различны. Положения типа β = f₁(α) и β = ψ₁(α, γ) являются «эмпирическими знаниями», «эмпирическими законами»; они выражают все связи объекта — но все вкупе, в нерасчлененном, неотдифференцированном виде. Галилеевское положение является «абстрактным теоретическим законом», «абстрактным знанием»; оно выражает (или изображает) только одну связь объекта и притом изолированную, выделенную «в чистом виде», т. е. так, как если бы всех других просто не было[176].

Понятие «абстрактного закона», или «абстрактного знания», не равнозначно понятию «одностороннего знания». Односторонними являются эмпирические знания β = f₁(α), γ = f₂(α) и т. п. Другое эмпирическое знание β = ψ₁(α, γ) или γ = ψ₃(α, β) является по отношению к ним «многосторонним». Понятие «абстрактного знания» имеет иной смысл, иное значение. Формула, выражающая «в чистом виде», скажем, связь А ↔ В, является абстрактным знанием, если она берется в отношении к целостному объекту (см. рис. 7) и выступает как знание обо всем этом объекте; если же эта формула берется только в отношении к связи А ↔ В, рассматриваемой как самостоятельный объект, то эта характеристика будет к ней уже неприменима.

Абстрактное знание по своему содержанию резко расходится с эмпирическим. Этот момент мы уже подчеркивали выше. Приведем еще примеры.

Галилеевский закон инерции говорит нам о том, что всякое тело должно двигаться с постоянной скоростью без воздействия сил, а повседневный опыт учит нас тому, что тело движется только тогда, когда мы прикладываем к нему какие-то силы. Принцип «трудовой стоимости» Смита — Маркса говорит о том, что все товары должны продаваться по их стоимости, а эмпирическое знание фиксирует прямо противоположное: что товары продаются не по их стоимости, а в зависимости от цены производства[177]. Это расхождение между двумя знаниями об одном и том же объекте представляет собой логическую проблему, т. е. факт, который должен быть объяснен логически.

Схематически отношения, которые должны быть учтены в таком объяснении, могут быть изображены так:

Рис. 8

Первый вопрос, который здесь встает: за счет чего возникает это расхождение [между двумя знаниями]? Исключительно сложный для ответа в реальном эмпирическом исследовании объекта, в нашем логическом исследовании этот вопрос не вызывает затруднений, так как мы с самого начала прибегли к приему «двойного знания».

Подставляя на место объекта известную трехэлементную структуру (см. рис. 7), вспоминая, что эмпирическое знание выражает функционирование и взаимодействие всех ее связей, а абстрактное знание — лишь одной связи, скажем, А ↔ В, мы тотчас же можем ответить, что расхождение возникает из-за того, что в абстрактном знании не учтены связи B ↔ C и C ↔ A, не учтено их преобразующее, модифицирующее влияние на проявления α и β.

Второй вопрос, который здесь естественно возникает: как устранить это расхождение, как добиться того, чтобы «теоретическое знание» описывало и объясняло не только отдельные связи объекта, но и все его эмпирические проявления? Очевидно, для этого к тем проявлениям эмпирического порядка, которые дает связь А ↔ В, нужно определенным образом «добавить» те проявления, которые обусловлены модифицирующим воздействием связей B ↔ C и C ↔ A.

Нам здесь важно подчеркнуть, что это не просто объединение связей B ↔ C и C ↔ A со связью А ↔ В и не просто объединение соответствующих знаний (А ↔ В), (B ↔ C) и (C ↔ A) через конъюнкцию, а это процесс объяснения эмпирических проявлений α, β, γ и их зависимостей β = f₁(α), β = ψ₁(α, γ) и т. д. на основе абстрактного знания (А ↔ В), это — особый процесс учета влияния других связей на связь А ↔ В при объяснении эмпирических проявлений и зависимостей, это — движение от абстрактного знания (А ↔ В) к эмпирическим знаниям β = f₁(α), β = ψ₁(α, γ) и т. д., но движение, совершаемое в форме построения на основе знания (А ↔ В) нового теоретического знания, скажем, (А ↔ В ↔ C) или (C ↔ A ↔ B), которое представляет собой «добавление» еще одной связи к исходной.

Благодаря этому новое знание (А ↔ В ↔ C) выступает по отношению к исходному знанию (А ↔ В) и эмпирическим проявлениям α, β, γ как «конкретное знание», а процесс привлечения дополнительной связи для объяснения эмпирических проявлений объекта — как процесс «конкретизации» исходного знания. Следующим шагом может быть получено еще более конкретное знание, учитывающее все связи нашей трехэлементной структуры; сравнительно с ним и в отношении к эмпирическим проявлениям объекта второе знание будет «абстрактным». Таким образом, это движение исследования выступает как объяснение эмпирических проявлений объекта путем создания его структурного изображения и на основе этого структурного изображения.

Указание на то, что весь этот процесс конкретизации представляет собой не просто объединение связей А ↔ В, B ↔ C и C ↔ A и соответствующих им знаний (А ↔ В), (B ↔ C) и (C ↔ A), а объяснение эмпирических проявлений [объекта] f₁, f₂… и ψ₁, ψ₂… на основе абстрактного знания (А ↔ В), является исключительно важным, так как при логическом анализе, основанном на приеме «двойного знания», может сложиться неправильное впечатление обо всем этом процессе из-за того, что мы как бы уже имеем все структурные связи объекта, а следовательно, и знания о них и можем по желанию «брать» и объединять их.

На самом же деле в эмпирическом исследовании объекта такого структурного изображения нет, нет и знаний обо всех связях. Там имеется лишь ряд эмпирических знаний и исходное абстрактное знание, а объект со всеми своими структурными связями выступает как «черный ящик». Поэтому процесс эмпирического исследования может быть лишь движением абстрактного знания к эмпирическим знаниям, а дополнительные структурные связи должны быть еще только «выдуманы» и введены, для того чтобы можно было объяснить эмпирические проявления на основе абстрактного знания; эта задача и общий план движения определяют и характер, природу, тех связей, которые мы будем «выдумывать».

Таким образом, уже только вторично весь процесс выступает как объяснение эмпирических проявлений на основе структурного изображения объекта. Иначе говоря, структурное воспроизведение объекта оказывается лишь средством движения от абстрактного к конкретному при объяснении эмпирических проявлений объекта, исходя из абстрактного знания. Весь этот процесс в целом получил название «восхождение от абстрактного к конкретному»[178].

Из сказанного выше вытекает, в частности, и довольно известное положение, что абстрактное знание (в отличие от одностороннего эмпирического знания), если брать его отдельно, само по себе, не может оцениваться как истинное или ложное по отношению к объекту; такое знание имеет значение и ценность лишь в теоретической системе. Иногда эту мысль выражают так: истинность абстрактной гипотезы может оцениваться лишь по истинности ее эмпирически проверяемых следствий; ложность следствий ничего не говорит об абстрактной гипотезе как таковой, а лишь о ложности всей системы, построенной на ее основе. Этот принцип был отчетливо сформулирован уже Гегелем и сознательно применялся Марксом. В 30-х годах нашего столетия его вновь «открыли» с большой помпой логические позитивисты.

§ 3

Исследование объекта путем восхождения от абстрактного к конкретному имеет очень сложные и разнообразные механизмы. Их строение зависит от природы самого исследуемого объекта, степени его эмпирической изученности, общего уровня развития науки и, соответственно, способов мышления. Но, независимо от всех этих факторов, во всех формах восхождения исключительное значение имеют процессы «сведения» и «выведения». Они и сами, конечно, разнообразны в различных условиях, но вместе с тем сохраняют ряд общих, довольно характерных свойств. Чтобы дать более точное представление об этих процессах, мы разберем не только их общие признаки, но и несколько случаев научного исследования, в которых они применяются.

Процесс восхождения, как было определено выше, есть объяснение эмпирических проявлений объекта, исходя из его структуры, но сама эта структура строится постепенно на основе абстрактной структуры и именно для целей такого объяснения. Это означает, что в процессе восхождения обязательно присутствуют две группы существенно различающихся между собой свойств объекта и, соответственно, их изображений: во-первых, внешние, эмпирически выявляемые свойства, или параметры, и во-вторых, внутренние свойства, т. е. параметры структуры, или параметры структурного изображения.

В самом простом (наименее развитом) случае, вне которого вообще уже не может возникнуть задача восхождения, это будут внешние параметры исследуемого объекта и структура абстрактного знания. Наглядно-схематически этот случай можно изобразить так:

Рис. 9

Здесь X обозначает объект — «черный ящик», αβγδε — его эмпирически выявляемые свойства, а (А ↔ В) — знание о какой-либо связи структуры объекта. (По-видимому, последнее знание обязательно должно быть «модельным», т. е. должно фиксировать какую-то структурную модель объекта, содержащую свой особый «предметный» механизм. Но это пока только предположение, которое должно быть специально проверено.)

Вторым необходимым условием (даже для постановки задачи восхождения) является установление какой-либо связи между внешними и внутренними структурными параметрами. Характер связи может быть различным, в частности, эмпирические свойства исследуемого объекта и внутренние параметры абстрактной структуры могут быть связаны непосредственно или опосредованно, и в зависимости от этого мы получаем различные механизмы восхождения, в том числе различные схемы сведения и выведения. Рассмотрим их.

Для того чтобы понять первые формы сведения и выведения, мы должны обратить внимание на тот способ, каким вначале вводилась сама абстрактная структурная модель объекта — (А ↔ В). Генетически она возникла из осознания практических разложений объектов на части и объединения ряда объектов в целое. Схематически эти отношения могут быть изображены так:

Рис. 10

Сопоставления свойств целого и частей нередко обнаруживали их тождество или сходство. Отсюда вполне естественной казалась мысль — и огромный этап развития науки проходит под ее знаком, — что свойства целого как бы складываются из свойств частей. Поэтому и в тех случаях, когда абстрактное структурное изображение (А ↔ В) вводилось гипотетически, а не на основе реального выделения А и В в качестве частей X, можно было предположить, что оно обладает частью тех свойств, которыми обладает исследуемый объект X — скажем, свойствами α и β. Наглядно-схематически эту операцию и, соответственно, устанавливаемую с ее помощью связь можно изобразить так:

Рис. 11

Более сложным вариантом этого же, по существу, процесса является случай, когда абстрактное структурное изображение вводится «со стороны» вместе с какими-то «своими» внешними параметрами. Эта операция бывает основана обычно на аналогии: А и В являются «копиями» или моделями каких-то реальных предметов, а внешние параметры структуры — какими-либо комбинациями или модификациями эмпирических свойств этих предметов. Наглядно-схематически возникающие при этом отношения могут быть изображены так:

Рис. 12

Тогда, собственно, и возникает проблема сведения и выведения в своем специфическом виде. Прежде всего должно быть установлено определенное отношение между внешними параметрами исследуемого объекта X и внешними параметрами структуры (А ↔ В). Это отношение всегда должно быть отношением частичного тождества, т. е. должно быть установлено, что либо αβγδε есть то же самое, что χν, или что αβ то же самое, либо что α, либо, наконец, α/2, α/3 [то же самое] и т. д., т. е. возможен любой вариант частичного отождествления, но обязательно отождествления. Этот процесс и есть сведение внешних параметров объекта к внешним параметрам (А ↔ В). Схематически изобразим это так:

Рис. 13

Одновременно в форме этого движения по внешним параметрам осуществляется и сведение самого объекта X к структурной модели (А ↔ В). Схематически это может быть отображено так:

Рис. 14

Вместе с тем в этом процессе частичного отождествления происходит отделение тех эмпирических свойств целого, которые не могут быть сведены к свойствам абстрактной структуры; в нашей схеме это δε. Значит, следующим шагом исследования должно быть введение какой-то дополнительной структурной добавки к исходной структуре (А ↔ В) — такой, чтобы она одна или в связи с (А ↔ В), т. е. путем своего модифицирующего воздействия на (А ↔ В), давала в качестве внешнего проявления также и свойства δε. Схематически это будет изображаться так:

Рис. 15

Добавка (↔ С), вводимая для того, чтобы объяснить наличие свойств δε в исследуемом объекте X, является образом или моделью каких-то реальных объектов и в этом смысле «живет» по своим особым «природным» законам. Хотя ее и вводят специально для того, чтобы объяснить наличие свойств δε, и среди множества природных явлений выбирают именно такое, которое обладало бы этими свойствами, тем не менее осуществить все это просто и непосредственно очень часто не удается: ведь С должно быть еще связано с (А ↔ В), оно «сопротивляется» этой связи или меняется под воздействием ее по своим собственным законам, которые нередко очень трудно согласовать с задачей получения δε. Кроме того, даже если все это удается сделать, объект X в дальнейшем, как правило, попадает в новые циклы эмпирического исследования, в нем выявляются новые свойства, скажем, λμ, которые чаще всего уже никак не могут быть выведены из (А ↔ В ↔ С). Поэтому при логическом анализе мы с самого начала должны учесть более общий случай, когда объяснение свойств δε с помощью введения дополнительного структурного элемента (↔ С) выступает как задача, а реальный процесс решения этой задачи идет таким образом, что, введя элемент (↔ С), мы получаем возможность объяснить не непосредственно сами свойства δε, а лишь какие-то другие свойства υψ. Складывающиеся при этом отношения схематически можно изобразить так:

Рис. 16

В этой ситуации, по существу, должен повториться цикл сведения и выведения, очень похожий на уже проделанный. Внешние параметры исследуемого объекта X отождествляются с внешними параметрами структурной модели, сводятся к ним:

Рис. 17

Вместе с тем объект X сводится к структурной модели (А ↔ В ↔ С) (это изображено штриховой стрелкой). Одновременно отделяются те эмпирические свойства исследуемого объекта X — скажем, ε, — которые не могут быть отождествлены с χνυψ — внешними свойствами абстрактной структуры. Тем самым вновь ставится задача ввести какие-то дополнительные элементы в структуру модели объекта, которые объясняли бы и этот эмпирический параметр. Весь цикл повторяется, и мы получаем:

Рис. 18

Если во всем этом сложном процессе выделить одно движение, одну линию перехода от исходной простой структуры (А ↔ В) к более сложным структурам (А ↔ В ↔ С), (А ↔ В ↔ С ↔ D) и т. д., мы получим то, что выше было названо процессом конкретизации. Теперь становится уже очевидным и, можно сказать, зримым, что, вводя эту характеристику, мы брали явление с одной лишь стороны и подходили крайне поверхностно, не схватывая действительные механизмы движения. В последующем анализе нам удалось выделить более «глубокие» характеристики процесса.

Но вместе с тем и в этом анализе мы прибегали к таким упрощающим предположениям, которые мало соответствуют действительному положению дел. Мы полагали, в частности, что по мере усложнения структуры модели происходит только внешнее присоединение параметров и совсем не происходит преобразования одних параметров в другие. Кроме того, продолжая это упрощение, мы полагали, что свойства структурных моделей каждый раз отождествляются с частью свойств объекта X, а другая часть его свойств, оставаясь обособленной, объясняется в следующем цикле, или шаге, процесса. В действительных процессах структурного исследования дело происходит более сложным образом.

Существующее там отношение между параметрами более точно изображается схемой:

Рис. 19

Поэтому непосредственное сведение αβγδε к χν, а затем к υλμ и πτψφ становится, по существу, уже невозможным; его приходится осуществлять опосредованно и притом, что самое главное, учитывая все возможное движение от χν до αβγδε в целом. Это значит, что αβγδε качественно отличается от χν и, по сути дела, не может быть с ним отождествлено ни в целом, ни частично. Но оно тем не менее условно отождествляется в предположении, что вся система переходов от χν к υλμ, от них к πτψφ и далее приведет в конце концов прямо и непосредственно к αβγδε.

Таким образом, само сведение оказывается очень условным, гипотетическим. Центр тяжести всего движения перемещается на обратный процесс — переходы от χν к πτψφ и далее к αβγδε; само сведение в своих основаниях и возможностях оказывается полностью зависимым от последующего обратного движения. Более того, с какого-то момента оно начинает осуществляться исключительно в подразумеваемом плане, сохраняясь только как нормирующая весь процесс задача, а реальность движения переходит на обратный процесс, который получил название выведения. Непременным условием такого преобразования процесса является известное осознание его схемы, представление о самом способе исследования[179].

В принципе, выведение выступает в двоякой форме: во-первых, как движение от внутренних параметров структурной модели к ее возможным внешним проявлениям; во-вторых, как движение от абстрактной модели к более конкретной. В контексте восхождения они тесно связаны между собой и взаимно определяют друг друга.

Первый шаг — установление связи между (А ↔ В) и параметрами χν — по существу, выведением не является. Эта связь привносится тогда же, когда мы находим и привносим модель (А ↔ В), подходящую для объяснения эмпирически зафиксированных свойств X.

Второй шаг, определяемый общими задачами восхождения, — это переход от абстрактной и самой простой модели (А ↔ В) к более сложной, конкретной модели (А ↔ В ↔ С). В принципе, характер структурной добавки (↔ С) определяется характером свойств αβγδε исходного объекта X, которые должны быть выведены и объяснены. Но эта зависимость может стать непосредственным регулятивом выбора (↔ С) лишь в том случае, если восхождение осуществляется в один-два «шага»; если же оно, как в случае, с которым мы сейчас имеем дело, предполагает целый ряд шагов, которые только в конечном счете приводят к объяснению параметров αβγδε, то непосредственное определение становится уже невозможным.

Чтобы осуществить [этот второй шаг], исходя из общих задач восхождения, мы должны знать закон выведения, т. е. с самого начала обозреть и представить себе всю последовательность возможных (еще не осуществленных) шагов от χν к υλμ, затем к πτψφ и от них далее к αβγδε, иными словами, еще до начала выведения мы должны представлять себе все выведение. В непосредственном виде это невозможно, хотя и необходимо. Поэтому реальный путь представляет собой известное обходное движение. Поскольку структуры (А ↔ В), (А ↔ В ↔ С) и т. д. являются определенными «природными» образованиями, то в числе прочих своих свойств они имеют также и определенные механизмы возможного усложнения. Если их выделить и сформулировать в определенных знаниях, то можно эти знания использовать как правила перехода от простых структур к более сложным. Они и выступают как правила выведения сложных, более конкретных моделей из абстрактных, простых моделей.

Правда, эти механизмы и правила усложнения структурных моделей не имеют непосредственного отношения к свойствам αβγδε анализируемого объекта X, и поэтому совершенно реальной становится опасность, что в ходе выведения конкретных структур модели мы не приблизимся к свойствам αβγδε, а, наоборот, совершенно отойдем от них. Залогом того, что это не произойдет, может служить только одно то, что в структуре (А ↔ В) со всеми ее внутренними и внешними параметрами мы действительно угадаем, нащупаем истинную модель объекта X. Тогда «естественное» усложнение структуры (А ↔ В), осуществляемое только в соответствии с ее собственной природой и без непосредственной ориентировки на свойства αβγδε, и само по себе приведет в конце концов именно к ним.

Соображение, что вероятность угадать именно такую структуру крайне мала, будучи правильным, не имеет прямого отношения к делу: человечество повторяет свои попытки, пока не находит удовлетворяющую его модель.

Выделение правил усложнения структур модели не только делает выведение относительно независимым от сведения, но и существенным образом меняет его собственную структуру.

В восхождении, которое было ориентировано непосредственно на внешние параметры объекта X, за каждым переходом от более простой структуры к более сложной должно было следовать выведение внешних параметров модели, исходя из ее внутренних параметров, ее строения. Эта процедура включала в себя: а) учет внешних параметров более простой структуры, скажем, χν; б) функциональный анализ всех тех изменений внутренних параметров, которые возникали в связи с усложнением структуры; в) анализ тех изменений внешних параметров χν, которые были обусловлены функциональным изменением внутренних параметров, и превращение их в υλμ. Лишь после этого становился возможным следующий шаг восхождения, а именно сведение исходных параметров αβγδε к выведенным таким путем параметрам модели υλμ. Оба движения выведения в этой схеме восхождения оказывались, таким образом, органически связанными между собой, и оба осуществлялись в непосредственном подразумевании последующего сведения.

В более развитой схеме восхождения, опирающейся, с одной стороны, на общую идею сведения, а с другой — на правило усложнения, или конкретизации, структур модели, все (или, во всяком случае, многие из них) промежуточные шаги выведения внешних параметров из внутренних параметров структуры просто выпадают, элиминируются. Подобно реальным актам сведения, они остаются в виде одной общей задачи объяснения внешних параметров X, исходя из структурных свойств модели. Функциональный анализ внутренних свойств структуры и изменений в них, вызванных ее усложнением, идет по-прежнему, но теперь уже как один непрерывный процесс, лишь в итоге дающий реальное выведение внешних параметров из внутренних.

Вместо схемы

Рис. 20

в которой в форме двух движений выведения — а) сложной структуры из простой и б) внешних параметров из внутренних — совершаются, по существу, лишь последовательные переходы от одних внешних параметров к другим, мы получаем схему вида:

Рис. 21

в которой все отдельные шаги второго выведения уже элиминированы и единственным реальным продуктом является объяснение внешних параметров исходного объекта X на основе длительного структурного развертывания исходной модели.

§ 4

Отвлекаясь теперь от возможных различий в механизмах восхождения, мы можем вновь вернуться к вопросу о назначении и общей структуре этого процесса исследования.

Основной и решающей частью восхождения оказывается выведение. В систематических изложениях предмета эта часть является, по сути дела, даже единственной, исчерпывая то, что принято называть теорией предмета. Все предшествующее относится к подготовительным работам науки и отсеивается в ходе создания теоретической системы.

По способу осуществления выведение есть вид дедукции, и по очень многим параметрам оно ничем не отличается от дедукции, скажем, в «Началах» Евклида[180] или в каких-либо других математических работах; подобно им, оно должно начинаться с определенных исходных структур и развертывать их в соответствии с определенными регулярными правилами во все более и более сложные структуры.

Но вместе с тем между восхождением как видом дедукции и, скажем, аксиоматической системой построения какой-либо математической теории существует важное различие. Аксиоматическая система есть способ построения формы знания о предмете безотносительно к строению этого предмета. Восхождение, напротив, есть способ построения содержания знания, или, иначе, структурной модели самого объекта. Поэтому правила дедукции в восхождении постоянно ориентированы на структурные особенности объекта и должны учитывать их; это, естественно, должны быть не индивидуальные или частные особенности, а какие-то общие особенности структур: они предполагают определенную типизацию структурных предметов, но это остается типизацией именно предметных особенностей.

В эмпирических науках, описывая сложные объекты — их компоненты, элементы и стороны, — мы, по существу, не имели никаких правил, регулирующих наше движение, и поэтому сами описания были хаотическими, произвольно меняющимися у разных исследователей в зависимости от времени и места. Правила построения математик, применимые только в случае дедукции и ориентированные исключительно на ее форму, были здесь неприменимы. Идея восхождения от абстрактного к конкретному была первой попыткой наметить правила описания эмпирического предмета и сделать его видом дедукции. В соответствии с особенностями своей области и своих задач восхождение, естественно, ориентировано на содержание и может применяться лишь в связи с принципиальной установкой на понимание знания как двухплоскостной структуры[181]. С этой точки зрения дедукция в восхождении является прямой противоположностью аксиоматического способа построения теории.

Основной задачей всякой дедукции является решение двух вопросов: 1) определение исходных структур; 2) определение правил преобразования исходных структур в более сложные. В аксиоматических системах первый вопрос решается специальными науками, второй же считается по существу решенным, поскольку эти правила заданы во всеобщих схемах логики. В теории восхождения эта точка зрения неприменима. Как первый, так и второй вопрос являются предметом специального методологического и логического анализа и должны рассматриваться с точки зрения типов структур объектов. Знания, фиксирующие эту зависимость, и будут выступать как общие логические правила различных видов восхождения.

В теоретических исследованиях по дедукции нередко проводится мысль, что указанными выше обстоятельствами — исходной структурой и правилами ее развертывания — исчерпываются все условия дедуктивного построения и, поскольку они налицо, последнее может совершаться чисто механически, без всяких дополнительных данных.

Нетрудно показать, что такое понимание процесса дедукции является слишком упрощенным и может работать лишь в том случае, если условия дедуктивного построения содержат только один исходный объект — например, а — и, соответственно, всего одну операцию развертывания — например, «прибавление а» или «приписывание а справа». Тогда отдельные структуры системы будут естественным образом развертываться линейно и вся система будет иметь вид: а, аа, ааа и т. д.

Но если мы добавим в условия хотя бы еще один объект — к примеру, b — и, соответственно, еще одну операцию развертывания — «приписывание b справа», то уже в этом случае наша система станет неограниченным многообразием различных систем. Это будут:

(1) ab

(2) аа, ab, ba, bb

(3) ааа, aab, aba, abb, baa, bob, bba, bbb

(4) aaaa, aaab… и т. д.

Но тогда, естественно, встанет вопрос: а, собственно, какую из этих различных систем мы должны развертывать, чтобы получить адекватное изображение исследуемого нами предмета? На самом деле, действительная дедукция, даже в чистой математике, значительно сложнее, чем это представляется в ее осознании. Когда мы строим систему эмпирической теории, т. е. форму, отражающую строго определенный предмет (а именно такой, заметим, была система «Начал» Евклида), или систему «математики», которая в дальнейшем будет интерпретирована на определенные, эмпирически зафиксированные области объектов, то проблема выбора одной из многих возможных (и при этом выбора строго определенного способа развертывания) исходных структур (в соответствии с выделенными правилами) становится важнейшей проблемой дедуктивного построения.

К примеру, если возможны восемь вариантов структур из трех элементов, то мы должны выяснить, сколько из них необходимо взять для построения системы рассматриваемого предмета и в каких отношениях и связях друг к другу. Но это, в свою очередь, возможно только в том случае, если, как говорил К. Маркс, целое «витает» перед глазами исследователя в строгой определенности своих свойств и связей[182]. Но для этого оно должно быть уже определенным образом проанализировано.

И здесь мы приходим к выводу, которым можно завершить анализ идеи восхождения. Как бы ни обособлялось выведение от сведения, в каких бы формальных механизмах ни олицетворялось, оно никогда не сможет стать совершенно самостоятельным и обособленным, а всегда сохранит свою связь со сведением и зависимость от него; сведение и выведение, если брать их в широком плане, всегда остаются лишь моментами единого восхождения.

Проблемы «нисхождения» при исследовании чувственно-множественного целого

§ 1

В исследовании чувственно-множественного объекта, если он является сложным структурным целым, также применяется восхождение (собственно, впервые как особый мыслительный процесс оно и было осознано в исследовании именно такого целого). Но общий план его в этом случае и соотношение частей в ряде пунктов существенно отличаются от того, который мы наметили в предыдущей главе.

А. Чувственно-единый объект с самого начала выделен практически и задан как единство и целостность. Первоначальные задачи исследования его точно так же определяются исходя из практики (в узком смысле этого слова). Такой объект может рассматриваться лишь как один объект из обширной природной области и будет исследоваться тогда как образец, или представитель, многих других, следовательно, в определенном отношении к ним (собственно, только такое исследование имеет практический смысл); но он все равно будет объектом, целостность которого предопределена практическим способом использования.

Чувственно-множественный объект, напротив, по определению есть то, что не может использоваться практически как одна целостность. Он выступает первоначально как множество самых разнообразных объектов, часто совсем не объединяемых в одно целое или объединяемых произвольно, в зависимости от тех или иных случайных и частных задач. Сама задача каким-то образом очертить его границы и тем самым «создать» такой объект возникает только в теоретической области из необходимости «объяснений» и, следовательно, определяется практикой в широком смысле этого слова. Само ограничение, или выделение, объекта, естественно, не может быть совершено практически и требует особых теоретических средств. Выделенное каким-либо теоретическим способом чувственно-множественное целое может быть образцом, или представителем, других, подобных ему чувственно-множественных объектов (муравейник, рой и т. п.), но нередко оно является и единственным в своем роде явлением (капитализм, мышление).

Б. Внешние параметры чувственно-единого объекта выделяются эмпирически-практическим путем; это могут быть и отдельные качественно-количественные свойства, и зависимости между ними, и функциональные свойства.

Внешние параметры чувственно-множественного целого, напротив, никак не могут быть выделены эмпирически-практическим путем; все они, как атрибутивные, так и функциональные, могут быть определены лишь теоретически, исходя из модели самого этого объекта и других, взаимодействующих с ним.

В. При анализе чувственно-единого объекта его составляющие (части и компоненты) со всеми их параметрами должны были вводиться во многом гипотетически. При этом исследователь опирался, с одной стороны, на результаты практического разложения и синтеза объектов, а с другой — на эмпирически выявленные внешние параметры и проверенную в других случаях зависимость их от внутреннего строения тел; но ни то, ни другое не могло обеспечить необходимой правильности выделения составляющих и, главное, их свойств.

Составляющие чувственно-множественного объекта, напротив, даны эмпирически-практически; они могут стать объектами исследования, в котором выделяются различные их свойства — атрибутивные и функциональные, в том числе те, которые определяются статусом этих объектов в структуре чувственно-множественного целого. Это, бесспорно, облегчает исследование, создавая определенные ориентиры в структурном исследовании. Но было бы ошибкой думать, что все это уже решает вопрос об элементах структуры чувственно-множественного объекта: между составляющими объекта и элементами его структуры существует большая разница. Составляющие, которые выступают в качестве чувственно-единых объектов, могут оказаться не элементами структуры, а лишь составляющими этих элементов или, наоборот, сложными конгломератами элементов.

Выделение элементов как таковых требует особой работы (она может быть проведена лишь относительно предполагаемой структуры). То же самое справедливо и в отношении свойств элементов. Многие из атрибутивных и даже функциональных свойств составляющих не являются существенными с точки зрения реконструируемой структуры целого. Поэтому и здесь остается, по существу, та же исключительно важная задача: в ходе самого структурного исследования, исходя из общего представления о возможной структуре целого и определенных знаний о функциях чувственно-множественного целого, отобрать те из свойств составляющих, которые играют роль в этой структуре, и разложить или «собрать» сами составляющие в элементы структуры.

Перечисленные выше различия определяют разницу в способах исследования чувственно-единого и чувственно-множественного целых. Они в каком-то смысле меняют удельный вес частей восхождения, создавая при исследовании чувственно-множественного целого совершенно новые задачи и, соответственно, направления анализа, каких не было при исследовании чувственно-единого целого. В самой краткой форме это изменение в структуре исследования можно охарактеризовать так: возникает особая проблематика «разбора» эмпирического материала, относящегося к данному и близким к нему объектам, возникают особые задачи и процессы «нисходящего» исследования, или просто «нисхождения», группирующиеся в особое подразделение исследования.

§ 2

Первый шаг нисхождения составляет введение отличительного свойства объекта. Мы уже не раз и довольно подробно говорили об этой части исследовательской процедуры (в том числе в первой главе) и здесь упоминаем о ней лишь для полноты картины. Предполагаемый объект дан нам в массе разнородного эмпирического материала; в последнем переплетается как то, что действительно относится к этому объекту, так и то, что не имеет к нему никакого отношения. Поэтому первая задача, естественно, состоит в том, чтобы выделить в этой «смеси» те эмпирические данные, которые относятся к объекту и должны быть поэтому учтены при построении теоретической системы. Исключение «лишнего» эмпирического материала — оборотная сторона этой операции. Отличительное свойство (каким бы оно ни было), очерчивая границы эмпирического материала и задавая тем самым предмет и объект исследования, ничего не дает ни с точки зрения определения его как целостности, ни тем более с точки зрения определения системы этой целостности. Эмпирический материал и все зафиксированные в нем объекты-составляющие оказываются одним и с определенной точки зрения однородным, но вместе с тем «неразобранным» еще множеством.

Второй шаг нисхождения заключается в том, что мы определяем рассматриваемый объект как ту или иную целостность. Это очень сложная и в каких-то отношениях чуть ли не «мистическая» процедура. Чтобы можно было говорить о выделении целого из эмпирически данного множественного материала, нужно выделить либо 1) какое-то свойство, характеризующее его извне как нечто единое, либо 2) какие-то связи между его элементами. Но второе на данном этапе анализа заведомо невозможно: оно предполагает еще целый ряд дополнительных шагов исследования. Первое тоже невозможно по исходному определению чувственно-множественного целого. Выход, как всегда, в том, что мы переходим в сферу изображений объекта и производим операцию в подразумеваемом плане. Мы выделяем, таким образом, любое меняющееся число объектов, зафиксированных в отличительном свойстве, и предполагаем, что они выступают как одно по отношению к каким-то другим явлениям, как некоторый элемент или «орган» более широкого целого, и поэтому фиксируем его функцию (одну или несколько) в этой более широкой структуре. Схематически это можно выразить в очень простой и прозрачной модели:

Рис. 22

Круг изображает «область» этой целостности, границы которой могут меняться любым образом; стрелки — связи, в которых она находится и которые как бы «сжимают» ее в одно; α и β — свойства-функции, возникающие у целого благодаря этим связям.

В сфере мышления такими целостностями могут быть: все множество высказываний о каком-либо одном объекте; множество знаний, входящих в одну теоретическую дисциплину; совокупность всех знаний, используемых для решения какой-то задачи; вся наука, находящаяся в определенной связи с производством или, к примеру, с религией. Совершенно очевидно, что в каждом из этих случаев мы будем получать и фиксировать разные внешние связи выделенного нами объекта, и, таким образом, рассматриваемый чувственно-множественный объект будет выступать в виде различных по объему и содержанию целостностей. Это различие, в том числе в возможных связях и свойствах-функциях, будет играть существенную роль на дальнейших этапах анализа. А пока важна фиксация самой формальной возможности выделять различные группы составляющих исходного чувственно-множественного объекта в разнообразные целостности.

Формальное обобщение этой процедуры в конце концов позволяет говорить и о «мышлении в целом» как о некотором единстве и целостности, хотя, конечно, не существует такой реальной связи, в которой все оно когда-либо выступало как одно целое. В этом смысле и «Капитал» К. Маркса не является такой реальной целостностью, но изображение или, точнее, подразумевание его таким — необходимый шаг структурного исследования.

Одна из важнейших проблем этой процедуры — это проблема отношения связей выделенного таким образом предмета исследования к связям самого объекта.

Дело в том, что в эмпирической области компоненты исследуемого объекта — скажем, А₁, А₂… А_n — связаны с различными другими объектами и явлениями — B₁, B₂… В_i, С₁, C₂… C_k, D₁, D₂… D_m, не входящими в исследуемый объект, причем связаны как самостоятельные и целостные образования. Но, превращая в сфере изображения и, соответственно, предмета исследуемый объект в некую целостность, мы разрываем эти связи: мы группируем все компоненты А₁, А₂… А_n в одно образование и ему как целому приписываем какие-то связи и функции. В чем правомерность такого приема и каким он должен быть, чтобы обеспечить правильное в данных условиях изображение чувственно-множественного объекта?

К примеру, различные частные капиталы по-разному связаны с землевладением, и для строения каждого из них эта связь является существенной. Реальная сфера объекта складывается из сети подобных связей; каждая составляющая «капитала вообще» как эмпирической действительности помечена этой связью, но, выделяя «капитал» как предмет исследования, мы начинаем с того, что разрываем и отбрасываем все эти связи, выделяем все эти связи [как таковые], выделяем все компоненты А₁, А₂… А_n, взятые безотносительно к B₁, B₂… В_i, С₁, C₂… C_k, D₁, D₂… D_m, группируем их в одно целое — А — и уже ему как целому приписываем определенные связи с В, С и D, тоже взятыми как целые.

Примерно то же самое мы наблюдаем и в физико-химических науках. В любом реальном теле все атомы определенным образом взаимосвязаны. Но в изображении химического соединения выделяются лишь некоторые из этих связей (так называемые внутримолекулярные), и уже затем построенному на них целому приписываются связи другого типа — межмолекулярные. Изображение предмета приобретает, таким образом, многоступенчатый характер. Но каждая связь изображения оказывается из-за этого в значительной мере фиктивной. И это было в конце концов обнаружено, в частности, в исследовании металлов, когда пришли к понятиям «гигантской молекулы» и кристаллической структуры, в исследовании свойств смесей и др.

Но признание ограниченности подобных изображений ничего пока не говорит против самого метода их построения. Он является, по-видимому, необходимым и единственно возможным. Важно только понять эту относительность и зависимость каждого изображения и, соответственно, каждой исследовательской процедуры от задач исследования. Решение одних задач требует учета одних связей эмпирической области и позволяет не учитывать или отбрасывать другие. Сменились задачи — и мы должны (в общем случае) создавать другое изображение, учитывая другие связи, те, которые были раньше отброшены.

Борьба против подобного релятивизма и стремление к «устойчивым», «необходимым» истинам бессмысленны и обречены на провал. Важно и необходимо другое отчетливое понимание той деятельности, тех процедур, которые мы применяем при исследовании, и знание законов, по которым от одних изображений мы можем переходить к другим, более полным и точным. Инвариант нужно искать на другом, более высоком слое — в закономерностях самого исследования и развития знания, — и, собственно, в этом и состоит значение логики для науки.

Но такой вывод означает, в частности, и то, что целостность выделенного предмета должна определяться каждый раз относительно задачи исследования, и это составляет особую методологическую проблему. Один и тот же предмет оказывается целостным относительно одной задачи (это значит, что в нем учтены все связи, необходимые для ее решения) и нецелостным, недостаточно полным относительно другой (это значит, что в нем связи, необходимые для ее решения, не представлены). Особенно остро эта проблема встает при исследовании органических объектов, так как развитие по определению есть прерогатива исключительно целостных образований.

Поэтому нередко, чтобы сохранить целостность предмета в условиях, когда мы должны разорвать и отбросить целый ряд связей, существующих в реальной эмпирической сфере, мы вводим на «границе» предмета фиктивные связи и силы, которые сокращенным образом в одном или немногих [изображениях] моделируют всю массу неучтенного и создают таким образом подобие целостности. Чтобы обеспечить максимум правдоподобия в таких изображениях, приходится выдумывать особые законы жизни фиктивных связей и сил, совершенно непохожих на те, которые существуют в самом объекте.

Таким образом, внешние связи и функции, приписываемые выделенному предмету исследования с целью обеспечить его целостность и связь с другими образованиями в более широкой структуре, оказываются в значительной мере зависимыми от того, какие компоненты и связи мы выбираем для построения системы самого этого целого. Предшествующая эмпирическая процедура исследования опять зависит от последующей теоретической. И это составляет основную методическую трудность практики исследования. Поэтому реально выделение целостности предмета бывает всегда только очень приблизительным, ориентировочным. Характеризуя в исходном пункте «Капитал» по его внешней функции как целостность, мы еще не знаем, правильно ли мы это делаем и вошли ли в него все те компоненты, которые фактически являются «капиталистическими». Но такая характеристика необходима, так как все дальнейшее исследование системы предмета идет уже с учетом ее.

§ 3

Определив рассматриваемый чувственно-множественный объект как некоторую целостность, мы еще не обеспечиваем тем самым всех условий, необходимых для изображения его в дальнейшем как системы. Для этого требуется еще целый ряд дополнительных процедур по «разбору» очерченной эмпирической области. Более того, само выделение целостностей, как стало выясняться в предыдущем параграфе, зависит от последующей процедуры этого разбора и, в частности, от характера выделяемых связей и порядка их выделения. Эта сторона дела требует более подробного обсуждения.

Прежде всего, для построения системы (самого предмета и его теории) нужно иметь перечень (по возможности полный) элементов. Они не даны на поверхности эмпирического материала, их нужно еще вычленить. То, что дано на поверхности и что составляет компоненты эмпирической (при исследовании чувственно-множественного целого) сферы объекта, — это разнообразные явления, сложные соединения и комплексы «чувственных объектов», выступающие как одно целое, различные модификации одного и того же, но представляющиеся как разные компоненты, агрегаты объектов и соединений, чужеродные включения и т. д. и т. п. Чтобы перейти к системному анализу, нужно их все проанализировать, разложить на однородные элементы, свести к минимальному числу «строительных кирпичей». В разном надо увидеть одинаковое, но вместе с тем резко отделить то, что действительно при данных задачах несводимо к одним и тем же элементам. Здесь основными понятиями становятся понятия «простое — сложное», и значительная часть анализа строится на использовании этого отношения[183].

Вместе с тем приходится прибегать к таким процессам, как «сведение — выведение», выступающим уже не как процедура систематического восхождения, а, можно сказать, в противоположной функции — в контексте «нисхождения», как средство выделения элементов. Но какими бы ни были все эти процессы, решить задачу выделения элементов можно только в том случае, если мы имеем эталон или группу эталонов разложения, т. е. все необходимые модели элементов. Мы попадаем, таким образом, в своего рода «круг».

Но, кроме того, в определении элементов системы существует и другая трудность. Понятие элемента соотносительно с понятием соединения, или структуры; это — не часть. То, что для одной структуры является элементом, для другой не будет таковым. Поэтому решить вопрос об эталонах элементов мы сможем лишь после того, как построим соответствующие модели структур, или, иначе, «единицы» системного построения. Таким образом, оказывается, что каждый шаг «разбора» эмпирической сферы предполагает определенный шаг в построении теоретического изображения объекта — но и наоборот: условием каждого шага в теоретическом движении является анализ соответствующих сторон эмпирической сферы. Оба эти движения идут как бы параллельно, или, точнее, второе (теоретическое) движение есть форма осуществления первого, эмпирического (только в дальнейшем, на более высокой ступени развития и при включении дополнительных логических понятий и средств, становится возможным изменение в их отношениях и временной сдвиг одного движения по отношению к другому).

Но очевидно, что выделение той или иной модели структуры, или «единицы», прежде всего связано с анализом связей, существующих в исследуемом объекте. И здесь появляется свой круг затруднений.

Каждая компонента чувственно-множественного объекта, как правило, находится в массе различных связей. Некоторые из них в каждом случае могут быть оставлены без внимания. Уже при определении границ выделяемого предмета мы в скрытой форме производим отбор, но, кроме того, остается еще особая задача охарактеризовать одни связи как специфические для выделенного предмета, а другие — как неспецифические.

Решение этой задачи представляет собой особую процедуру, которую мы сейчас не рассматриваем. Но и после того как мы эту задачу каким-то образом решили и «отбросили» неспецифические связи, остается множество связей, которые лежат в пределах заданной специфики, но вместе с тем существенно различны. Чтобы изобразить исследуемый объект в теоретической системе, каждую из этих связей нужно отделить от других и проанализировать. И мало того. Ведь компонентов в подобном объекте множество, и каждый находится в своем «сцеплении», или «пересечении», связей, в своем особом «узле». Рассматривать каждый из таких узлов по отдельности — нескончаемое занятие. Поэтому нужен какой-то иной, суммарный и более обобщенный подход.

Можно, в частности, предположить, что система чувственно-множественного целого состоит не из хаотического множества элементов и разнообразных связей между ними, а из ряда взаимодействующих между собой или даже переплетающихся, но всегда относительно независимых, однородных сетей связей, или решеток. Такое предположение позволит нам разбирать эмпирический материал не по отдельным элементам и связям, а сразу по сетям связей, или решеткам, значительно упрощая и сокращая работу.

В проекции на эмпирическую область объекта это означает, что мы должны будем разлагать весь входящий в нее материал на сферы, соответствующие каждой сети связей. Важно подчеркнуть, что различие и противопоставленность друг другу подобных сфер не имеют ничего общего с пространственно-временной разделенностью объектов. В разные сферы могут входить одни и те же объекты, но взятые с разных сторон, в разных связях; и, наоборот, многим объектам может соответствовать одна и та же составляющая одной какой-либо сферы. Это, таким образом, скорее, уже сферы предмета, а не объекта, хотя они и лежат в области эмпирического материала. Точнее можно сказать, что это — разбивка материала объекта в соответствии со строением предмета[184].

Но и упростив таким образом — за счет введения понятия сетей связей — процедуру исследования, мы останавливаемся перед исключительно сложной и, можно сказать, самой принципиальной проблемой: нужно определить, в каком порядке мы будем рассматривать связи, существующие в объекте, или, что то же самое, выделять соответствующие им сети. И здесь мы оказываемся вовлеченными в совершенно особую линию исследования самих связей с точки зрения отношения зависимости (или независимости) их друг от друга.

В сфере философского осознания проблема эта была поставлена Гегелем; но его методологические рекомендации носили самый общий и поэтому тавтологический характер (если определение связи «А» возможно без учета связи «В» и если, напротив, определение последней должно включать в себя знание об «А», то «А» является связью, независимой по отношению к «В», и должна рассматриваться первой). К. Маркс в процессе работы над «Капиталом» постоянно ставил этот вопрос и решал его, опираясь на конкретный анализ эмпирических проявлений рассматриваемого предмета («Земельная рента не может быть понята без капитала, но капитал вполне может быть понят без земельной ренты» [Маркс, 1958, с. 733]).

Но выделения самой проблемы и указаний на то, что она постоянно решается в практике различных исследований, еще недостаточно для построения логики: приемы и способы самого решения, или, иначе, «технология» исследовательской работы, остаются при таком подходе совершенно невыясненными. Истинно логические положения должны содержать описание самих процедур и условий их применения. Какие сопоставления в эмпирическом материале производит исследователь, устанавливая, что такие-то и такие-то компоненты и связи объекта должны быть взяты первыми, а другие после них, — вот вопрос, на который должен быть дан ответ.

Но здесь мы опять сталкиваемся с проблемой эмпирического и абстрактного. Ведь решать вопрос о последовательности рассмотрения связей объекта приходится на основе эмпирического материала, а действительную основу образуют лишь отношения в самом объекте, которые могут быть правильно схвачены лишь в абстрактных и конкретных знаниях. Следуя логике эмпирических проявлений, мы нередко будем видеть зависимости там, где их на самом деле нет. Поэтому решение проблем надо искать, очевидно, на каком-то другом пути.

Как обычно, это должен быть путь заготовки «впрок» различных структурных моделей и сравнения их возможных внешних проявлений с проявлениями рассматриваемого объекта. Собственно логико-методологические положения и должны фиксировать связь тех и других. А исследователь, имея значительный ряд таких «заготовок», должен экспериментировать с исследуемым объектом, проверяя, на какую же из них он действительно похож. Но это означает, что предварительно нужно встать на путь анализа различных видов зависимостей и для каждого из них строить свои особые модели.

§ 4

Существует, по-видимому, очень большое число различных зависимостей между связями и сетями связей, но их почти не касался еще логический анализ. Можно сказать, что мы стоим пока лишь на ступени эмпирического описания и накопления этих зависимостей в разных науках, на ступени создания или выделения их как особых дифференцированных содержаний.

К. Маркс, к примеру, выделил при исследовании «капитала» зависимость «господства — подчинения»: «Каждая форма общества, — пишет он, — имеет определенное производство, которое определяет место и влияние всех остальных производств… Это — общее освещение, в котором исчезают все другие цвета и которое модифицирует их в их особенностях. Это — особый эфир, который определяет удельный вес всего сущего, что в нем обнаруживается». Такой «господствующей над всем экономической силой буржуазного общества» является капитал; земледелие же «все более и более становится только одной из отраслей промышленности и совершенно подпадает под господство капитала» [Маркс, 1958, с. 733].

Специальное политэкономическое значение подобной характеристики зависимости между земледелием и промышленностью бесспорно, но с логической точки зрения остается все же неясным, идет ли здесь речь об особом виде зависимости, или это только другое название зависимости вообще. И решить этот вопрос можно только одним способом: сравнив вычлененную Марксом зависимость с другими. Но для этого, естественно, нужно иметь достаточный набор различных эмпирически зафиксированных зависимостей, а его в настоящий момент еще не существует. Поэтому вопрос о логических характеристиках зависимости «господства — подчинения» остается, по существу, открытым. Единственное, что мы можем сказать, — это то, что здесь мы имеем дело, по-видимому, с зависимостью такого типа, которая может быть уподоблена связи взаимодействия между двумя отдельными друг от друга явлениями и в соответствии с этим, взятая с каких-то сторон, может изображаться в модели вида:

Рис. 23

Существенно иной по своей логической (и онтологической) природе является, по-видимому, зависимость «простое — сложное». Совсем в особом виде (и мы уже об этом говорили выше) она выступает при обработке эмпирического материала, в частности при разложении компонентов чувственно-множественного объекта на элементы будущей системы. Но, кроме того, она играет известную роль и при определении последовательности анализа различных связей объекта, и совершенно очевидно, что сложные связи в восхождении должны рассматриваться после простых. Это, по сути дела, трюизм. Но он бессодержателен до тех пор, пока не определено, что такое «простое» и что такое «сложное». В практике нисходящего анализа и восхождения действительный вопрос всегда заключается именно в этом: что можно считать сложным, а что простым, или, иначе (в операциональной трактовке), что, на какие составляющие и как можно раскладывать? Именно это должно быть решено, чтобы можно было реально осуществлять исходный «разбор» эмпирического материала и определяющее его последующее восхождение.

Поясним это на примерах. Если дана, предположим, структура вида

Рис. 24

то естественно было бы разложить ее на составляющие, скажем на А — В — С, С — D, D — Е — А, и рассматривать их как некоторые самостоятельные образования раньше, чем перейти к анализу всей структуры в целом. Но вопрос заключается в том, всегда ли это можно сделать. В частности, раскладывая таким образом исходную структуру, мы уже заранее должны иметь определенные приемы и способы последующего синтеза их в одно целое. Методы дифференцирования были бы бессмысленными, если бы мы не имели обратных им методов интегрирования. А в настоящее время для очень многих разложений, которые кажутся очень естественными и даже очевидными, не существует адекватных синтезов.

Например, двусторонняя связь взаимодействия А ↔ В не может быть разложена на пару обратных по отношению друг к другу связей действия А → В и А ← В, потому что не найдены еще процедуры синтеза, которые дали бы в итоге то же самое исходное взаимодействие.

К этой проблеме прибавляется еще вторая, специфическая именно для чувственно-множественного целого. Предположим, что мы имеем ряд компонентов, одни из которых имеют структуру (рис. 24), а другие имеют, скажем, структуры А — В — С, А — Е — D, В — С — D, E — D. Возникает вопрос: в силу каких оснований мы должны сначала рассматривать явления, которые имеют структуру Е — D, потом явления со структурой вида В — С — D и лишь в конце переходить к явлениям с самой сложной комплексной структурой?

О том, что порядок движения, в принципе, может быть и обратным, говорит, в частности, то соображение, что более простая структура Е — D может быть результатом отщепления от более сложной, и тогда ее анализ и понимание оказываются во многом зависимыми от анализа и понимания более сложной структуры. Наконец, почему не предположить, что вся процедура исследования имеет значительно более сложное строение и обязательно включает двусторонние переходы от сложного к простому и от простого назад к сложному? Таким образом, и с этой стороны общее положение о необходимости двигаться от простого к сложному оказывается слишком поверхностным и, очевидно, требует более детального анализа.

Кроме всего прочего, расчленение сложной, комплексной структуры на составляющие дает нам в результате целый набор различных простых связей, и мы оказываемся перед задачей определять последовательность их рассмотрения. Без каких-либо дополнительных предположений, которые становятся, к примеру, возможными при анализе органического целого, выяснить, какие из этих связей самые простые, нельзя. Поэтому порядок привлечения их в анализе должен определяться какими-то другими соображениями. Таким образом, и зависимость «простое — сложное» оказывается, с одной стороны, еще совсем недостаточно проанализированной, а с другой (как можно понять из уже сделанных набросков анализа) имеет крайне ограниченное значение в нисходящем анализе эмпирического материала и в последующем восхождении.

Если отвлечься от этих аспектов проблемы и рассмотреть одно лишь разложение эмпирического материала на сферы, то зависимость «простое — сложное» можно уподобить как связи взаимодействия, изображаемой в схеме:

Рис. 25

так и отношению включения, существующему, к примеру, между классами:

Рис. 26

Иначе оно может быть изображено в последовательности сфер, каждая из которых является расширением предыдущей и включает ее в себя[185]:

Рис. 27

Очевидно, каждое из этих изображений представляет лишь одну сторону реальной зависимости и нужно искать другие изображения, более точно схватывающие ее истинную природу. Но поскольку какая-то действительная сторона этой зависимости схвачена и в отношении включения, то всегда будет существовать проблема: как, т. е. в какой последовательности, рассматривать разнотипные зависимости взаимодействия и включения и что будет представлять собой разобранная на подобные сферы эмпирическая область объекта? Возможно, что здесь в некоторых случаях можно будет говорить и о свободной последовательности рассмотрения зависимостей в противоположность необходимой последовательности, но это все равно будет лишь один из ее видов, и определение условий и границ ее действия предполагает анализ и сравнение многих видов зависимостей.

§ 5

Мы рассмотрели, таким образом, два намеченных в литературе типа зависимостей, а их, по-видимому, значительно больше. Эти два вида мы затронули бегло и самым поверхностным образом; построение действительных методологических схем предполагает значительно более детальный анализ. Но перед нами, собственно, и не стояло таких задач. Проведенное обсуждение должно было представить в самом общем виде субординацию методологических и логических проблем, возникающих в ходе предварительного разбора эмпирической области чувственно-множественного объекта. И это в какой-то мере сделано.

Мы выяснили, что эмпирически фиксируемая область чувственно-множественного объекта состоит из компонентов, отличных от элементов реконструируемой системы, поэтому переход от компонентов к элементам составляет первую задачу «разбора» эмпирического материала. Но чтобы осуществить такой переход, т. е. представить компоненты в виде элементов, нужно иметь модели, или эталоны, этих элементов. Так из первой задачи естественным образом вытекает вторая.

Но тут же выясняется, что ее решение, в свою очередь, зависит от другого — от предположения относительно структуры реконструируемой системы: элемент может быть определен только относительно структуры в целом. Поэтому построение общего контура структуры, пусть очень условное, оказывается третьей задачей, которую мы вынуждены поставить в своих попытках осуществить «разбор» эмпирического материала. Вместе с тем этот вынужденный переход отчетливо показывает зависимость анализа эмпирического материала от собственно теоретического «синтезирующего» движения; мы переходим в область конструирования структуры.

Но самое главное в структуре — это связи. И чтобы сконструировать структуру, нужно прежде всего отобрать в области эмпирического материала специфические для нее связи. Это четвертая задача. Их всегда будет очень много, и разбирать каждую отдельно бессмысленно. Поэтому нужно будет сгруппировать в подразумевании однородные связи в сети связей, или решетки. Это предположение о типах связи, и оно составляет пятую задачу исследования. В эмпирической области каждому типу связи или каждой сети будет соответствовать своя сфера эмпирических проявлений.

Но чтобы строить структуру и выводить из нее необходимые эмпирические проявления, нужно определить порядок привлечения отдельных типов связей (соответственно, сетей). Это можно сделать только в том случае, если мы выясним характер зависимостей между ними в объекте. Это — шестая необходимая задача.

Но ее решение оказывается исключительно затрудненным из-за расхождения в зависимостях между связями в самом объекте и эмпирически фиксируемыми зависимостями между внешними его проявлениями. Чтобы определить порядок анализа связей, нужно знать первое, а эмпирически выявить удается только второе. Понимание этого обстоятельства заставляет продолжать обходный путь. Мы начинаем конструировать виды и типы зависимостей — в значительной мере безотносительно к тем или иным частным объектам, чтобы затем применить этот аппарат в их эмпирическом анализе. Подобное конструирование типов зависимостей оказывается седьмой необходимой задачей, от решения которой зависит воспроизведение любой системы чувственно-множественного целого.

И чем дальше мы идем в этих естественно вытекающих друг из друга задачах, тем больше мы отдаляемся от проблем собственно эмпирического анализа и поднимаемся на все более высокие ступеньки обобщения и собственно теоретического, конструктивного движения. Мы каждый раз, казалось бы, не решаем задачу, а лишь переводим ее в другую, более общую и более сложную. Это так. Но именно в этом, как ни парадоксально, заключено решение. Переходя ко все новым и новым обобщенным и собственно теоретическим задачам, мы создаем условия для совершенно нового подхода к проблеме: мы создаем средства, которые только и могут дать ее решение, мы получаем возможность идти к ней с другой стороны.

И одним из необходимых элементов этого обходного, но вместе с тем единственно возможного движения (может быть, самым главным элементом) является логический анализ, подобный тому, который мы провели выше. Он дает представление обо всем движении исследования в целом, его этапах и звеньях, он впервые оформляет и, можно даже сказать, впервые создает его как некоторую целостность. И лишь после того как схема всего этого движения осознана и выражена в особых знаниях, после того как благодаря этому стало возможным «подразумеваемое» движение в ней без реального осуществления всех этапов и звеньев, — лишь после этого мы получаем действительную возможность начать «с другого конца», т. е. двигаться не от эмпирического материала к абстрактным структурам, а сразу от абстрактных структур, соотнесенных с эмпирическим материалом, ко все более и более конкретным моделям.

И это абстрактное теоретическое движение может претендовать на истинность: оправданием ему служит логическое обобщение обычных процедур исследования подобных объектов. Таким образом, логическое знание обо всей последовательности операций по анализу и структурному воспроизведению в мысли системы чувственно-множественного целого не только выступает как методологическое правило, определяющее процедуру реального исследования, но и позволяет изменить последнее, изменив или даже совсем отбросив некоторые из тех его звеньев, которые были необходимы до появления этого знания.

Среди прочего это логическое знание позволяет изменить и порядок самого эмпирического разбора. Зная уже заранее, до начала самого исследования, его этапы и промежуточные продукты, мы можем не выделять актуально все сферы в эмпирической области, а выделить только одну основную, исходную, предполагая, что все остальные будут выделяться в дальнейшем по мере восхождения, т. е. в процессе реконструкции связей системы. И это вполне естественно, так как заготовка различных моделей связей и зависимостей позволяет изменить процесс эмпирического «разбора». Мы перестаем нуждаться в сопоставлениях эмпирического материала, направленных на выявление моделей, а производим лишь те сопоставления, которые необходимы, чтобы выяснить, какая из ряда уже заданных моделей похожа на то, что имеется в эмпирическом материале. Но именно эта процедура существенно меняется: с одной стороны, облегчается, а с другой стороны, приобретает большую вероятность, если мы уже имеем исходную структуру, к которой будем «привязывать» новые связи, восходя от абстрактного к конкретному.

Благодаря этому основные проблемы как нисхождения, так и восхождения в равной мере сведутся к двум основным: 1) к выбору исходной сферы и исходной структуры и 2) к определению способа перехода от исходной структуры к следующим. И особенности чувственно-множественного объекта (в отличие от чувственно-единого) будут проявляться прежде всего в особенностях самих этих структур, в их отношении к эмпирическому материалу, а также в особенностях способов развертывания исходных структур в более сложные.

Ответ на вопрос, в чем заключаются все эти конкретные особенности, требует своего специального логико-эмпирического исследования, тем более что оно, очевидно, даст несколько различных типов подобных структур и способов перехода в соответствии с типами чувственно-множественных объектов; анализ их, таким образом, есть дело специального исследования, а мы хотим, по возможности опять в общем виде, рассмотреть эти вопросы для органического, т. е. исторически развивающегося, объекта.

Особенности нисхождения и восхождения при исследовании «органических» объектов

§ 1

Когда объектом нашего изучения становится исторически развивающееся, или, иначе, органическое целое, то процесс исследования в определенных отношениях усложняется.

Прежде всего потому, что появляются связи двух типов, и, соответственно, приходится воспроизводить по отдельности два типа систем функционирования и развития. Более того, чтобы воспроизвести систему развития, приходится, как мы уже говорили, строить целый ряд систем функционирования; система развития выступает как система систем. Наглядно-схематически в самом общем виде она может быть изображена как переплетение решеток из горизонтальных и вертикальных связей.

Чтобы выделить и воспроизвести в мысли вертикальные решетки связей, специфические для развития, надо предварительно построить ряд горизонтальных систем, отражающих состояние исследуемого объекта в определенных исторических, или просто временных срезах.

И дело в том, что исследователь, занимающийся органическим объектом, какая бы теоретическая задача перед ним ни стояла, не может отказаться от выполнения этой работы. Даже если ему нужно воспроизвести исследуемый объект как «ставшее» целое отвлеченно от процессов развития, все равно он не может махнуть рукой на связи развития в этом объекте, на его генетическую многослойность; он не может сложить элементы, входящие в эти слои, в один «ком», не может «сплющить» весь имеющийся эмпирический материал.

В истории науки очень много примеров, когда так делали. И субъективно это чаще всего находит свое оправдание, так как элементы, входящие в разные исторические, или временные срезы системы объекта, принципиально не отличаются друг от друга: все они суть элементы одного целого. Поэтому чаще всего исследователь поступал так не в силу сознательной, логически продуманной установки, а из-за отсутствия исторического подхода вообще или из-за неумения исторически расчленить эмпирический материал.

Но конечная неудача всех построенных таким образом анализов достаточно убедительно показала общую несостоятельность подобного подхода к органическим объектам и способствовала выработке общих принципов исторического анализа. Сейчас откровенная антиисторическая точка зрения встречается уже не так-то часто. Но зато исключительно сильна и имеет широкое распространение иллюзия, что можно построить систему рассматриваемого объекта в его «последнем», «ставшем» состоянии (как часто говорят, его «структуру» или, иначе, систему функционирования), не обращаясь к анализу генетических связей.

Выше мы стремились показать, что вполне правильно и обоснованно при исследовании органических объектов различать и резко разделять две задачи: 1) исследование системы функционирования заданного объекта и 2) исследование системы его развития. Более того, такое разделение задач необходимо, так как мы хотим получить две принципиально различные системы изображения. Но есть другой вопрос: можно ли проанализировать и воспроизвести в изображении систему функционирования органического объекта, не учитывая связей его развития, безотносительно к связям развития, в отвлечении от них? И на этот вопрос надо ответить, по-видимому, резко отрицательно.

Дело в том, что в органическом объекте в каждый момент времени действуют не только связи функционирования, но и генетические связи. Можно сказать даже резче: генетические связи выступают в роли того, что определяет связи функционирования, их характер и строение. Поэтому связи функционирования, если пытаться брать их отдельно, либо вообще не могут быть правильно выделены, либо, если их все же удается фиксировать, не могут быть объяснены: они кажутся неправдоподобными, мистическими.

Например, нельзя объяснить функционирование бумажных денег как меновой стоимости, не привлекая на помощь историю их появления. Сами бумажные деньги не являются стоимостью, но являются ее представителями, знаками, или, еще точнее, заместителями, реальных стоимостей. Исходя из товарного отношения как обмена эквивалентных стоимостей нельзя понять функционарной связи «товар — бумажные деньги», но она существует и действует, потому что в ней незримо присутствует также и ее история, ее генетические связи.

Это — кардинальная проблема, которая может быть названа проблемой связи настоящего с прошлым. Она еще очень мало изучена, и нет логически проанализированных схем подобных связей, но сам факт [наличия этой проблемы] признается многими исследователями. В самом общем виде его можно изобразить примерно так:

Рис. 28

Здесь изображает генетически исходный элемент, двойные стрелки — связи развития, элементы А и В — их продукты, а штриховая горизонтальная стрелка — связь функционирования, которая является как бы «проекцией» генетических связей. И если рассматривать ее не таким образом, а саму по себе, как чисто функционарное образование, то она будет казаться мистической и противоречащей «естественной» природе анализируемого объекта.

Этот факт был обнаружен уже сравнительно давно, а в работах Гегеля и Маркса было показано, что решение проблемы лежит в разработке «исторических теорий» подобных объектов[186]. Но принять этот тезис — значит согласиться с такой постановкой вопроса: для того чтобы исследовать и воспроизвести в знании структуру функционирования объекта, надо предварительно исследовать и воспроизвести в знании его генетическую структуру (может быть, не всю, но, во всяком случае, в тех ее частях, от которых зависит характер структуры функционирования). Чтобы проанализировать одну структуру — функционарную, надо предварительно проанализировать еще другую — генетическую.

При этом здесь возникает старый парадокс: понимание структуры функционирования зависит от понимания структуры генезиса; но и наоборот: степень понимания структуры генезиса зависит от того, насколько глубоко и детально мы проанализировали структуру уже «ставшего», развитого состояния рассматриваемого объекта. К. Маркс указывал на необходимость исторического подхода в исследовании развитых состояний органических объектов, но ему же принадлежат знаменитые слова о том, что «ключ к пониманию анатомии обезьяны лежит в анатомии человека»[187].

Преодоление этой антиномии (мы забежим здесь несколько вперед) заключается в разработке такого способа исследования, который сочетал бы в себе приемы как функционарного, так и генетического анализа, в котором бы исследование «ставшего» состояния объекта было средством для воспроизведения его генезиса, а знание законов генезиса служило бы средством для анализа и более глубокого понимания структуры функционирования в самом развитом состоянии. Но это накладывает свою печать на весь процесс исследования. Воспроизводя «ставшую» систему целого, я должен подходить к ней как к одной из ряда систем, а это значит, что я должен одновременно воспроизводить и другие системы рядом с ней.

Иначе говоря (и это будет важнейшим общим выводом), и в том случае, когда мы ставим перед собой задачу проанализировать и воспроизвести в мысли систему функционирования исследуемого органического объекта в его последнем, «ставшем» состоянии, мы должны разделить, как бы «расслоить» весь имеющийся эмпирический материал на ряд систем и заняться анализом определенных связей развития, так как только с их помощью можно понять «работу» связей функционирования и «жизненные» проявления системы всего «ставшего» целого. Но если нужно анализировать связи развития, то это значит, что нужно анализировать ряд исторических «срезов» объекта, строить несколько систем, т. е. в целом это значит очень усложнять всю исследовательскую работу.

§ 2

Но усложнение исследовательской работы при переходе к органическим объектам характеризуется не только необходимостью строить несколько систем, в том числе особую систему развития. Значительно резче это усложнение сказывается, по-видимому, в процедурах разбора эмпирического материала.

Для объекта, который мы можем считать неразвивающимся, время, или длительность, не имеет значения, точнее говоря, мы можем не учитывать его в процессе познания. Знание, полученное в момент времени t₁, должно быть точно таким же, как и знание, полученное в момент времени t₂ (если предположить, что мы получаем эти знания правильным путем), а если в момент времени t₂ получено иное знание, то мы можем просто непосредственно присоединить его к первому, считая, что открыта вторая, дополнительная сторона объекта.

В случае с развивающимся объектом все обстоит принципиально иначе. Открывая в нем в момент времени t₂ новое свойство — скажем, β, — мы ни в коем случае не можем просто присоединить его к первому — скажем, α, — а должны прежде всего зафиксировать, что оно получено в другой момент, нежели α, и затем начать выяснять путем особых процедур его отношение к α.

И здесь появляется целый ряд различных возможностей:

1) свойство β есть непосредственное развитие свойства α, причем такое развитие, что α целиком и полностью преобразуется в β, так что в момент времени t₂ мы уже совсем не найдем в объекте никаких α;

2) свойство β есть непосредственное развитие свойства α, но такое, при котором само α сохраняется, оно как бы «дает жизнь» β и остается жить само;

3) свойство β появляется только к моменту времени t₂ (т. е. в момент времени t₁ этого свойства не было), но не из α, и вообще, может быть, безотносительно к нему;

4) свойство β существовало в рассматриваемом объекте и в момент времени t₁, но просто не было в нем обнаружено.

Чтобы составить себе представление о развитии исследуемого объекта, нужно выяснить, какое из этих отношений имеет место в действительности. Собственно, только это и даст нам впервые действительное знание о развитии объекта. И существуют определенные приемы или процедуры, позволяющие это сделать. Но непременным условием применения их является четкое временное разграничение эмпирического материала: выявляя в заданном объекте те или иные стороны, накапливая эмпирические знания, мы должны постоянно фиксировать, к какому моменту «жизни» объекта они относятся. Без этого никакие дальнейшие сопоставления невозможны.

Таким образом, мы приходим к необходимости определенной временной организации эмпирического материала в случае исследования развивающегося объекта, приходим к понятию эмпирического времени. Очевидно, что эмпирическое время может быть только хронологическим временем, т. е. оно может определяться только относительно какого-то внешнего для исследуемого объекта процесса.

Но такое размещение всех полученных знаний об объекте на единой хронологической оси, очевидно, не дает еще действительного представления о месте этих свойств во времени самого объекта. Каждое свойство, правда, отнесено к определенному моменту в «жизни» объекта, но не в границах фактической «жизни» самого этого свойства, а лишь в границах акта (или нескольких актов) познания. Выявив определенное свойство в момент времени t, мы не знаем пока еще, «жило» ли это свойство раньше и будет ли оно «жить» в дальнейшем.

Чтобы получить более точное представление об объекте, необходимо, таким образом, определить «интервал жизни» каждого свойства, а для этого, естественно, нужны особые процедуры. Мы не будем останавливаться на их разборе, а сразу обратимся к анализу формы того знания, которое получится в итоге. Это будет, очевидно, очень замысловатая таблица, в которой «интервалы жизни» различных свойств будут хаотически переплетаться, накладываться, «наезжать» друг на друга. Наглядно-схематически это будет выглядеть примерно так:

Рис. 29

Подобное упорядочение всех выявляемых в развивающемся объекте свойств, по-видимому, необходимо как один из первых этапов работы, но оно ничего еще не дает с точки зрения анализа и воспроизведения систем функционирования и развития объекта.

Связи функционирования и развития просто «утопают» в этом хаосе временных переплетений. Ведь, напомним, воспроизведение системы функционирования предполагает одновременность связываемых элементов, а воспроизведение системы развития основывается на дискретном времени, т. е. на скачкообразных переходах от одного структурного состояния к другому. Поэтому следующим шагом анализа должно быть, очевидно, создание рядов одновременности и такой разбор всего зафиксированного на хронологической оси материала, чтобы можно было привести его, скажем, к виду:

Рис. 30

Он уже допускает дальнейшую обработку и выявление связей функционирования и развития. Но сами связи — дело дальнейшего анализа, а пока весь материал разбивается на ряды одновременного и разновременного.

При этом интервал жизни отдельных свойств либо совсем стягивается в точку, как, например, у свойств d и b, либо определяется двумя граничными точками, как, например, t₁ — t₂ для свойства е, t₂ — t₃ для свойства а, t₁ — t₃ для свойства с. Но самое важное, что внутри рядов нет уже никаких временных различий: время там не существует, не «течет» (при анализе связей функционирования оно должно быть введено вновь, особым образом), а при переходе от одного ряда к другому меняется скачком и, следовательно, в этой системе организации эмпирического материала приобретает дискретный характер. Важно также отметить, что именно к этому этапу обработки эмпирического материала относятся такие понятия, как синхрония и диахрония, и в дальнейшем их уже нельзя применять непосредственно на основе этого эмпирического материала.

Охарактеризованная выше система организации эмпирического материала по рядам одновременности и разновременности является условием анализа связей функционирования и развития. Но как получается сама эта система из простой хронологической оси? Какие процедуры нужно осуществить, чтобы перевести последнюю в первую и какие условия и предпосылки для этого необходимы?

По-видимому, самым естественным путем будет построение рядов одновременности для начала и конца каждого зафиксированного интервала. Появление любого из включенных в набор свойств или исчезновение его должно служить основанием для построения специального ряда одновременности. Тогда, к примеру, приведенная выше схема (см. рис. 30) примет вид:

Рис. 31

Мы будем называть ее полихроническим рядом или полихронической системой организации эмпирического материала.

Осуществление сформулированного выше простого принципа полихронической организации материала наталкивается на ряд затруднений. В частности, нередко очень трудно определить действительные границы появления или исчезновения того или иного свойства или явления; к примеру, невозможно точно указать год или даже десятилетие возникновения таких явлений, как «промышленный капитал», «кредитное дело» и т. п.

Здесь временная точка возникновения явления разрастается до временного отрезка в несколько десятилетий и столетий. Другие зафиксированные в объекте свойства и явления могут иметь иной темп жизни, их интервалы могут характеризоваться значительно более узкими и точными моментами времени, и это создает известную неопределенность и размытость в полихроническом ряду. Кроме того, уже в нем достаточно отчетливо проявляется то, что свойства или явления, выделяемые в объекте, не могут быть любыми, произвольными. Они должны быть достаточно однородными и определенным образом соотноситься друг с другом (как части и целое, свойства и объекты и т. п.). Только в этом случае мы сможем правильно соотнести время их «жизни».

Но этот вопрос, будучи значимым и для полихронического ряда, по сути дела, выводит нас за рамки его специфических проблем и ставит вопросы системного разбора компонентов на элементы. Мы уже знаем, что они могут быть решены только на позднейших этапах исследования, и поэтому оставляем их пока в стороне. В дальнейшем мы вернемся к ним, чтобы отметить специфику изучения органических объектов также и в этой последующей части исследовательской процедуры.

§ 3

Каждый из рядов одновременности, или синхронии, может рассматриваться двояко. Во-первых, сам по себе, независимо от других, как эмпирический материал, по которому будет восстанавливаться система функционирования объекта. Во-вторых, как продукт или итог закономерного развития предшествующих, нижележащих рядов, т. е. как система функционирования, естественно вырастающая в ходе определенного развития другой (более простой) системы. [Соответственно, можно предположить, что необходимо] наложить требование, чтобы при определенном построении второго, генетического плана результаты обоих исследований совпали, т. е. чтобы как один, так и второй путь исследования давали нам одно и то же изображение рассматриваемого объекта в его последнем, «ставшем» состоянии.

Анализ и воспроизведение системы функционирования всякого сложного объекта, как мы уже выяснили выше, есть процесс восхождения от абстрактного к конкретному. При этом мы начинаем с какой-то простой структуры, являющейся односторонним и абстрактным изображением объекта, и закономерным, или регулярным образом усложняем ее — с тем чтобы через некоторое число шагов получить структуру, являющуюся полным конкретным изображением исследуемого объекта. Если мы взглянем теперь на процесс возможного генетического воспроизведения какого-либо высшего состояния объекта из низших, то легко заметим, что как в общем, так и во многих деталях он очень напоминает процесс восхождения от абстрактного к конкретному. Во всяком случае, если из всего множества разнообразных процессов развития выделить процессы с монотонным усложнением, то схема воспроизведения их как две капли воды будет похожа на процесс восхождения.

Главное в восхождении, как мы уже говорили, это механизмы или правила перехода от простых структур к более сложным. Они определяются общей задачей восхождения: объяснить эмпирически зафиксированные свойства целого, исходя из гипотетически введенной модели его строения. Как правило, построение этой модели, а вместе с тем и объяснение эмпирически зафиксированных внешних свойств, осуществляется с помощью довольно длинной цепи «шагов», и единственным критерием правильности их может служить лишь конечная удача всего процесса: на этом пути нет никаких промежуточных ориентиров, которые позволили бы определить правильность выбранной системы последовательного усложнения. Это обстоятельство, естественно, очень затрудняет весь процесс и нередко делает его просто фантастическим: выбранные алгоритмы усложнения оказываются совершенно неадекватными действительному строению объекта.

При генетическом воспроизведении системы «ставшего» целого положение, как легко заметить, существенно меняется. Шаги последовательного воспроизведения генетических состояний объекта мы можем представить как шаги восхождения. Тогда механизмы или правила перехода от одного состояния к следующему будут выступать как отражение реальных процессов развития, а полихронический ряд будет давать ту систему ориентиров, которой мы должны будем следовать, чтобы получить систему восхождения, адекватную действительности, и по которой мы будем корректировать каждый шаг процесса. Иначе говоря, полихронический ряд даст нам ту последовательность свойств, их появлений и исчезновений, которая должна будет объясняться каждым шагом восхождения, и в этом главное и самое существенное облегчение, которое мы получаем при исследовании органического объекта. Наглядно-схематически это движение можно будет представить примерно так:

Рис. 32

Здесь кривые стрелки изображают разнообразные отношения сопоставления, устанавливаемые в процессе восхождения между последовательными синхроническими рядами эмпирического материала и моделями строения объекта на последовательных генетических этапах его развития, а вертикальные двойные стрелки изображают сами механизмы или правила перехода от простых структур к более сложным.

Главное в процессе восхождения, как мы уже говорили выше, — это выявление или конструирование механизмов перехода. Эта задача решалась с помощью двойной системы операций сведения и выведения. В данном случае эти механизмы, соответствующие генетическим процессам развития, точно так же выявляются с помощью процессов сведения-выведения, которые, учитывая их специфику, мы будем называть генетическим сведением и генетическим выведением.

Как и простые сведение и выведение, они являются сложными многоаспектными процессами, и это можно уловить уже на приведенной выше схеме. Исходная задача сведения состоит в том, чтобы таким образом представить высшее состояние, скажем, се, чтобы его можно было рассматривать как развитие с. Это предполагает определенное сопоставление се и с.

В данном случае, поскольку се возникает из с (и не из чего-либо другого), мы можем предполагать только одно: что с в процессе развития, с одной стороны, сохраняется, а с другой — «дает жизнь» новому образованию е. Поэтому, отделив с в высшем состоянии на первом этапе сопоставления, мы должны затем сопоставлять между собой е и с, устанавливая, с одной стороны, их тождество, а с другой стороны, различие — непременное условие выявления генетической связи. Но это можно сделать только в том случае, если само с мы представим иначе — как определенную структуру, скажем (А ↔ В), причем такую, чтобы из нее следовало тождество и различие с и е. Этим мы совершим переход от компонентов объекта, зафиксированных эмпирически, к его структурному изображению, элементам и связям структуры. Это будет второй аспект генетического сведения. Наглядно-схематически оба эти аспекта мы можем представить так:

Рис. 33

Но задача исследования состоит ведь не в этом; необходимо выявить механизм или правило перехода от простой структуры (А ↔ В), объясняющей состояние с, к более сложной структуре, которая объясняла бы также и состояние се. Поэтому, сопоставляя се и с в свете гипотетически вводимой структуры (А ↔ В), мы должны думать о формальной процедуре обратного перехода от с к се, которая будет осуществляться в форме усложнения исходной структуры (А ↔ В), перехода от нее к (А ↔ В ↔ C). И это третий аспект генетического сведения, который уже непосредственно переходит в обратную операцию генетического выведения.

Первоначально процедура усложнения просто «нащупывается», т. е. мы ищем такую структуру (А ↔ В ↔ C), которая, с одной стороны, легко получалась бы из (А ↔ В), а с другой — объясняла бы эмпирически зафиксированное состояние «се». К примеру, связь (B ↔ C) может выступать просто как связь, обратная по отношению к (А ↔ В) и в силу этого придающая своему элементу А новое функциональное значение С; тогда весь процесс перехода от (А ↔ В) к (А ↔ В ↔ C) будет выглядеть как присоединение второй такой же, лишь модифицированной связи. После того как нужная структура «нащупана» и на ее основе удалось объяснить эмпирически зафиксированное состояние се, мы осознаем саму формальную операцию усложнения исходной структуры и формулируем правило генетического выведения. Наглядно-схематически это можно представить так:

Рис. 34

Последующие шаги сведения, скажем ced к се, сеа к се и т. д., осуществляются в принципе по той же, описанной выше, схеме. Но так как это последующие шаги и они имеют своим основанием результаты первого сведения, кое-что в схеме исследования меняется.

Прежде всего, существенным является то, что структура, к которой надо сводить и из которой надо выводить высшее состояние, уже задана. Это обстоятельство накладывает дополнительное требование на сопоставление ced с се: структура не рождается из самого сведения, а участвует в нем и, можно сказать, определяет его. Это значит, что механизм сведения должен приспосабливаться к заданной структуре.

Кроме того, «нащупывая» механизм выведения, нужно учитывать уже выявленное в первом шаге правило, ибо нужно стремиться к унификации механизмов формального движения. Конечно, это не исключает того, что механизм второго шага будет принципиально иным, нежели механизм первого; но если каждый новый шаг будет давать свое специфическое правило, то это будет говорить, по-видимому, о неудаче всей схемы, во всяком случае в формальном отношении. Таким образом, каждый последующий шаг восхождения должен сообразовываться с результатами предыдущего и вместе с тем корректировать его, обусловливать пересмотр и изменение схемы, если органическое сцепление шагов становится невозможным и в конце концов весь процесс генетического восхождения оказывается одним целостным образованием, в котором все части взаимосвязаны и определяют друг друга в обоих направлениях как снизу вверх, так и сверху вниз. Такая взаимосвязь всех частей процесса, конечно, сокращает произвол исследователя и очень затрудняет конструирование схемы, но вместе с тем обеспечивает более точное изображение реальных процессов развития объекта.

Интересно отметить, что процесс генетического восхождения вносит свои коррективы и в полихроническую систему организации эмпирического материала. Нередко в ходе выведения обнаруживается, что определенные компоненты более высокого ряда синхронии являются элементами нижележащей функционарной системы и поэтому должны быть «спущены» вниз, в нарушение реальной хронологической последовательности. Но это нарушение внешней последовательности эмпирических явлений не отдаляет, а, наоборот, приближает нас к более точному познанию объекта.

§ 4

Важнейшим пунктом и проблемой генетического восхождения является выделение первой — исходной — структуры. Сравнительно с восхождением при исследовании неорганических объектов эта задача несколько облегчена, так как мы имеем точно зафиксированными эмпирические проявления генетически первого состояния объекта, а исходная структура по условиям должна соответствовать им. Но этот принцип, естественно, не обеспечивает решения всех проблем. Исходная структура должна не только соответствовать эмпирическим проявлениям первого состояния, но и обладать целым рядом других свойств, которые нельзя выявить ни в самих этих эмпирических явлениях, ни в сопоставлении, скажем, нижнего ряда синхронии с другим, лежащим над ним.

Прежде всего, ясно, что эта структура должна быть изображением полноценной, «живой» системы функционирования рассматриваемого объекта на первой ступени его развития. Только в этом случае, последовательно усложняя ее соответственно реальным процессам развития, мы сможем вывести то, что нам нужно, — систему функционирования объекта в его наиболее развитом, современном состоянии. Но воспроизведение системы функционирования объекта, пусть даже в самом простом, исторически первом виде, упирается во все те проблемы и затруднения, которые мы перечисляли в предыдущих главах. Кроме того, здесь возникают и новые проблемы, на которых мы выше не останавливались.

Например, мы говорим о системе функционирования объекта, но при этом остается далеко не ясным, какие типы и виды связей должны обязательно входить в эту систему. В частности, встает вопрос: должны ли мы учитывать «внешние» связи этой структуры как целого, те связи, которые определяют ее «жизнь» и проявления внутри какого-то иного, еще более сложного целого, или же можем ограничиться одними лишь «внутренними» связями, т. е. связями между элементами самой этой системы?

Анализ ряда классических научных произведений показывает, что привлечение «внешних» связей при введении исходных структур в ряде случаев оказывается просто неизбежным. Например, анализируя отношение «Т — Т» («товар — товар»), К. Маркс должен постоянно привлекать собственников, их отношение друг к другу, а также труд в различных его аспектах, в том числе и тех, которые не имеют прямого отношения к системе производственных отношений. Анализируя процессы познания, мы должны постоянно учитывать процессы труда, производственную деятельность общества, хотя она, очевидно, не входит непосредственно в систему познания. Вместе с тем анализ этих произведений показывает, что привлечение «внешних» связей происходит в самых разнообразных, очень отличающихся друг от друга формах. Анализ их составляет актуальную задачу логического исследования, которое здесь, естественно, не может быть проведено.

Нам особенно важно подчеркнуть пока одно обстоятельство. Привлечение и анализ «внешних» связей структуры возможны только при значительном расширении исходного эмпирического материала. Полихронический ряд не может теперь ограничиваться лишь тем эмпирическим материалом, который непосредственно относится к воспроизводимой системе, а должен охватывать также более широкий круг действительности, из которой нужно реконструировать тот объект, внутри которого «живет» объект, исследуемый нами. Но это будет означать, что, кроме сопоставления двух рядов синхронии, скажем с и се, мы должны будем при введении этой структуры производить определенные сопоставления и внутри нижнего ряда, расширенного за счет дополнительного эмпирического материала, который соответствует более «широкому» объекту.

Кроме того, ясно, что исходная структура с самого начала должна быть задана таким образом, чтобы она допускала дальнейшее введение всех других, более сложных структур, вплоть до модели «ставшего», наиболее развитого состояния объекта. Это, в частности, означает, что она должна быть достаточно абстрактной и допускать разнообразные формы конкретизации. Возможно, что она и не должна объяснять все эмпирические проявления исходного состояния объекта, а должна лишь схватывать те из них, которые необходимы для дальнейшего выведения. И уж во всяком случае она не должна содержать тех свойств, которые в дальнейшем могут помешать выведению и приложимости полученной структуры к развитым состояниям объекта[188]. Но все это возможно только в том случае, если, вводя исходную структуру, мы с самого начала будем иметь в виду всю цепь выведения и как бы «видеть» все те свойства, которые нужно будет в дальнейшем вывести.

Но это требование означает, по сути дела, что исходная структура может вводиться лишь на основе специального логического анализа, рефлектирующего по поводу уже совершенных процессов восхождения. Действительно, выдвинутое выше требование необходимо, но осуществить его, опираясь на эмпирический анализ, невозможно Единственный выход, как обычно в таких случаях, заключается в заготовке определенных, достаточно общих исходных структур, классификации их в соответствии с типами объектов и использовании в основном безотносительно ко всей массе эмпирических проявлений, зафиксированных в полихроническом ряду, но на основе определенных отличительных признаков, характеризующих тип объекта.

§ 5

Одной из таких исходных структур — единственной хоть в какой-то мере проанализированной в логике — является так называемая «клеточка». Она может применяться при реконструкции системы объектов особого типа, т. е. складывающихся строго определенным образом.

Исходный толчок для выделения этого понятия дали, по-видимому, исследования процессов деления клетки в биологии. Можно даже, наверное, сказать, что процесс деления (или дифференциации) клеток послужил первой моделью, которая была схвачена в соответствующих понятиях.

Сопоставляются два последовательных состояния: сначала имеется одна клетка, затем две — в точности такие же, как первая; две вторые возникли из первой. Схематически это выглядит так:

Рис. 35

Здесь стрелки изображают процесс деления, или дифференциации.

Каждая из вновь полученных клеток может быть отождествлена с исходной, и весь процесс начинается снова. На эту процедуру отождествления нужно обратить особое внимание, так как она составляет важную часть того содержания, которое входит в логическое понятие «клеточки».

Механизм схваченного на биологической модели процесса был перенесен затем в область собственно логики и применен для генетического анализа структуры суждений и умозаключений. Два основных этапа этого процесса связаны с именами И. Г. Фихте и Г. В. Ф. Гегеля. Но суждения как объекты исследования внесли и свою особую специфику. Простейшим элементом стала взаимосвязь (или структура) вида A — B. В новом сопоставлении она была первым, исходным образованием, а продукт ее развития изображался уже трех- или четырехчленным (в зависимости от задачи анализа). Наглядно-схематически оба этих случая могут быть представлены так:

Рис. 36

Самое важное заключалось в том, что на передний план выдвинулись (и стали фактически основным предметом исследования) уже не элементы, а связи. Это было вполне естественно, так как именно в них лежит суть суждения и умозаключения. Это обстоятельство привело к выделению новых моментов в операциональном содержании понятия «клеточки».

Самый важный из них — это возможность отождествлять новое образование в целом с исходным: если A — B есть связь двух элементов, то и образование A — С — B может быть представлено как связь тех же двух крайних элементов — А и В, и в этом отношении оно ничем не отличается от исходной структуры. Поэтому дело выглядит таким образом, что развитие идет как бы внутри структуры, а внешняя схема, или внешняя оболочка, совсем не изменяется. Это находит свое естественное оправдание в том, что рассматриваемое образование никогда не живет изолированно, обособленно от других явлений, а, напротив, всегда находится в контексте других связей, как бы «зажато» ими по краям:

Рис. 37

Это делает невозможным или затрудняет изменение элементов А и В и общей конфигурации взаимосвязи; она должна изменяться, но таким образом, чтобы не нарушить внешних связей, не нарушить равновесия между внешним и внутренним; именно поэтому она и развивается внутри. Иначе можно сказать, что «давление» внешних связей определяет механизм развития таких образований, делает его развитием «изнутри».

Вместе с тем этот новый момент содержания не исключает прежних: отождествление нового образования, взятого в целом, с исходным вполне совместимо с отождествлением с этим же исходным образованием частей нового. Это наглядно видно из левой формулы схемы (см. рис. 36): А — С представляет собой такую же взаимосвязь, как и С — В, и каждая из них по структуре тождественна исходной взаимосвязи A — B. В силу этого можно сохранить представление о разделении, или дифференциации, исходной связи на две другие, хотя, по сути дела, этот формальный механизм начинает изображать совершенно новое содержание.

Перенеся механизм деления с биологической клетки на суждения, мы перешли в сферу нового чувственно-множественного целого, перешли от объекта к предмету, представленному в особой динамической модели, обладающей своим самодвижением, и оно, в принципе, может быть совсем не похожим на действительные механизмы движения компонентов нового объекта. В мире реальных суждений мы имеем скорее процесс «перепечатки», когда новое образование возникает по схеме прошлого из другого материала, нежели процесс деления (дифференциации); таким образом, реальный механизм здесь — «наращивание» объективных единичностей.

Но если представить эти единичности в виде однородных групп, заместить группы изображениями «отдельных» и фиксировать лишь факт появления новых групп — а это будет происходить в случае появления новых связей, — то весь процесс теперь уже в сфере особым образом созданного предмета предстанет как расхождение, раздвоение прежних структур, как дифференциация исходной структуры на две новые. Этот механизм, работающий в сфере предмета, будет соответствовать появлению новых по структуре групп единичностей в сфере объекта.

Таким образом, в этом новом употреблении «клеточки» и связанного с ней генетического механизма происходит разделение материального и функционального механизмов: если в биологическом процессе имело место реальное разделение материала, то в логическом — лишь появление в ней новой структуры и новых функций элементов. Иначе говоря, как изображения ряда различающихся по материалу явлений эти структуры могут фиксировать лишь общую «конфигурацию», общий «рисунок» описываемых явлений и функции элементов структуры относительно него.

Эта сторона дела накладывает свой отпечаток и на процедуру отождествления частей нового образования с исходным. Различия в знаках элементов структур указывают на различия их функций: к примеру, А является первым, или «левым», а В — вторым, или «правым», элементом; С отличается от А и В тем, что оно находится внутри связи, между А и В, и в этом плане не может быть сведено ни к А, ни к В. Но мы все же производим это сведение: мы раскладываем вновь образовавшуюся структуру на две частичные структуры и каждую из них последовательно отождествляем с исходной структурой; по общей конфигурации каждая из частичных структур тождественна исходной, и с этой стороны процедура не встречает затруднений.

Затруднение возникает только при определении функций элемента С: в первой операции он тождествен по функции элементу В, а во второй — элементу А. Это обстоятельство создает то, что сейчас принято называть «объективным противоречием» (в отличие от антиномии или парадокса). Противоречие выражает, фиксирует способ связи в одном элементе двух функций; если их рассматривать сквозь призму исходной структуры А — В, то они исключают друг друга: А не есть В, и В не есть А, они существуют лишь как противоположности. Но если исходить из более сложной структуры А — С — В и рассматривать ее как соединение (точнее, особый синтез) двух исходных структур, то эти исключающие друг друга функции действительно объективно соединяются в одном элементе, и в силу этого он становится чем-то «третьим», отличным и от А, и от В. Но если соответствует действительности предположение, что новая структура возникает как развитие исходной — именно как развитие, соответствующее соединению двух исходных структур, — то естественно предположить и то, что новая специфическая функция элемента С сохраняет в себе исходные функции элементов А и В и является их дальнейшим развитием и преобразованием. Поэтому, анализируя это новое «третье», мы можем отождествить его сначала с одним, потом с другим и, наконец, выделить новообразование, складывающееся уже за счет специфической конфигурации новой структуры.

Описанная схема анализа функций была выработана Гегелем. Он выразил ее в понятиях особенного, всеобщего, единичного[189]. При этом недостаточно разделялись формальные моменты самой схемы анализа и общие характеристики структурного объекта, с одной стороны, и специфические особенности суждений и умозаключений, с другой. Но схема была создана, и ее можно было применять в других областях объективного мира.

Это сделал К. Маркс при исследовании буржуазных производственных отношений, в частности при анализе механизмов развития товарного отношения. Он не раз специально подчеркивал, что заимствует схему анализа из логики. «Здесь же следует лишь заметить, — писал он, — что в Т — Д — Т оба крайние члена Т [товары] находятся, с точки зрения формы, не в одинаковом отношении к Д [деньгам]. Первый Т относится к деньгам как особенный товар к всеобщему товару, между тем как деньги относятся ко второму Т как всеобщий товар к единичному товару. Следовательно, абстрактно-логически Т — Д — Т может быть сведено к форме силлогизма О — В — Е, где особенность образует первый крайний член, всеобщность — связывающий средний член и единичность — последний крайний член» [Маркс, 1959, с. 78].

Перенося формальные понятия гегелевского анализа в политэкономию, Маркс перенес и понятие «клеточки»[190]. При этом он обогатил это понятие и, самое главное, объективно отделил друг от друга общие формальные моменты, характеризующие способ исследования всяких структур такого типа, и частные специфические моменты, характерные только для суждений и умозаключений.

Понятие «клеточки» и связанный с ним алгоритм формального изображения процессов развития закончили первый этап своего разворачивания: объективно сложился определенный метод. Но чтобы применять его как такой формальный алгоритм в различных областях науки, нужно было проделать еще дополнительную работу по осознанию и выделению самих схем в специальных логических понятиях, а значит, еще особым образом проанализировать способ рассуждения К. Маркса.

Эту работу начал в своей диссертации А. А. Зиновьев[191]. Мы изложим основные ходы и результаты этого анализа, чтобы описать то эмпирическое, операционное и абстрактное содержание, которое входит сейчас в понятие «клеточки». Только четкое выделение всех необходимых компонентов содержания даст нам возможность правильно и строго применять это понятие в различных областях науки, в том числе позволит нам вновь вернуть его в область логики, но теперь уже в очищенном от «мистики», строго научном виде[192].

I. Маркс начинает исследование буржуазных производственных отношений, капитала с рассмотрения отдельного товара. «Отдельный» — это отнюдь не «единичный». Единичное есть реальность, эмпирически данное. Отдельное есть абстракция одного, но не этого одного и не какого-либо другого одного, а такого, которое в определенном отношении представляет всех, всю совокупность. «“Отдельный” товар — это не эмпирический “этот” товар (эти сапоги, этот сюртук, сапоги и сюртук вообще и т. д.), а всякий, любой товар. То есть уже произведено абстрагирование особого свойства всякого товара — меновой стоимости», и произошло отвлечение от различений, которые имеют единичные товары [Зиновьев, 2002, с. 53]. Исследуя отдельный товар, Маркс таким образом исследует всякий продукт труда, обладающий свойством быть меновой стоимостью, и именно со стороны этого свойства.

«Товар далее рассматривается не… просто как вещь, — а как обмениваемый продукт, как меновое отношение, т. е. в определенной форме движения. Именно это отношение, форма, связь, движение и позволили впервые зафиксировать в мысли меновую стоимость как особое свойство товара и сам товар — как особое явление. То есть исходным пунктом исследования у Маркса является специфическая и общая для данных предметов связь их, или всякий предмет этого рода в его общей и специфической для данных предметов связи, фиксируемой как его специфическое и общее свойство» [Зиновьев, 2002, с. 53–54].

Следовательно, исходный пункт анализа К. Маркса (здесь мы повторяем то, что уже говорили выше, в других параграфах) — это абстракция взаимосвязи. Она должна содержать, по крайней мере, два элемента, но может содержать и большее их число, и это должно быть зафиксировано в структуре, изображающей ее.

II. Сравнительно с прочими экономическими связями буржуазного общества связь товаров является простейшей по своей структуре. Товар есть связь всего двух элементов — одного товара и другого: Т — Т′.

Точно так же выражаемая в связи товаров связь людей является простейшей — есть связь всего двух агентов: продавца и покупателя (сейчас должны быть оставлены в стороне действительные исторические условия появления и развития товарных отношений: они относятся к внешним связям, а здесь речь идет о внутренней структуре). Все другие явления буржуазных производственных отношений являются более сложными уже хотя бы потому, что они содержат большее число элементов и связей. Например, промышленный капитал представляет сложную систему товарных связей[193]:

«Формулы, представляющие абстрактное выражение этих явлений, наглядно об этом говорят.

На первый взгляд купеческий и ростовщический (ссудный) капитал кажутся точно так же простыми. Но и тот и другой, даже в своих “допотопных” формах, предполагают уже товарное обращение, по крайней мере Т — Д — Т′. Купеческий: Д — Т — Д′ и другие экономические отношения, кроме товарных. Ростовщический… предполагает отношения купли-продажи, в других формациях — отношение данной формации, в буржуазной — движение промышленного капитала.

Всякая попытка найти более простые отношения в буржуазной экономике будет обозначать либо ложную абстракцию изолированного Робинзона, либо утерю специфического предмета и переход в другую область исследования» [Зиновьев, 2002, с. 54].

Таким образом, «клеточка» должна отражать, фиксировать простейшую взаимосвязь данного целого, она должна быть его «единичкой».

III. «Простота товарного отношения, однако, не абсолютна, а относительна. …Товар является простейшим по отношению к прочим буржуазным, то есть товарным отношениям.

Относительный характер простоты имеет важное значение для понимания исходного пункта восхождения и его определения.

О структурной простоте и сложности можно говорить только при сравнении явлений», одно из которых включает в себя все элементы и связи другого и содержит еще нечто. Вне такого отношения между составами рассматриваемых явлений говорить о простоте и сложности структуры бессмысленно. К примеру, неправомерно было бы ставить вопросы: что сложнее — «простые товарные отношения или необычайно запутанные отношения какого-либо родового племени, сложная система товарных отношений или ясные как божий день отношения рабства?» [Зиновьев, 2002, с. 54–55].

Из положения можно выйти только в том случае, если круг сопоставляемых явлений заранее очерчен выделением какого-то общего и специфического для этих явлений свойства, если сопоставление носит характер сведения одного явления к другому. Но такое сведение, как мы уже говорили выше, в других параграфах главы, возможно только в определенных случаях, в частности, чаще всего в тех, когда одно из рассматриваемых явлений (объектов) является результатом развития другого. Иными словами, решение вопроса о структурной простоте или сложности чаще всего возможно только благодаря генетическому подходу к сопоставляемым явлениям.

Таким образом, здесь мы вновь приходим к тем же выводам, к которым пришли выше, уже в другой связи.

Из сказанного вытекает также — и это еще одно подтверждение уже выясненного, — «что для определения (выявления) простейшего отношения исследуемого предмета необходимо наличие и фиксирование в мысли более сложных отношений», являющихся результатом развития этого простого. «Если даже исследователь случайно начнет с простейшего, чтобы осознать его как таковое, он должен будет выявить сложное, по отношению к которому выявленное им ранее будет понято как простейшее» [Зиновьев, 2002, с. 55]. Отсюда следует также, что структура «клеточки» должна рассматриваться не только как отражение простейшей связи развитого целого, но и как изображение генетически первого вида существования рассматриваемого целого.

В силу этого анализ структуры сложившегося развитого целого невольно превращается в какой-то мере в исследование генезиса этого сложного целого. В этом плане простое имеет еще одну сторону: другие, более сложные связи для своего возникновения требуют дополнительных условий, кроме тех, которые предполагает простое. Генетическое исследование простого должно выявить условия его возникновения. И это будет вместе с тем выявление одного из условий возникновения предмета в целом. Так, условие возникновения товара — разделение труда и частная собственность на средства и продукт труда — есть вместе с тем условие возникновения капитала в целом. Благодаря такому — генетическому — подходу отличие всех сложных товарных связей от простой оказывается лишь развитием самого простого.

Таким образом, «клеточка» у Маркса выступает не только как изображение простейшей взаимосвязи сложного развитого целого, но и как изображение генетически первой формы существования этого целого.

IV. Как отражение простейшей связи исследуемого целого «клеточка» является отражением отдельных компонентов этого целого. Но, в отличие от субстанциальных компонентов и их абстракций, «клеточка» должна сохранить в себе общие и специфические свойства всего целого. Другими словами, зафиксированная в ней взаимосвязь должна быть отражением общей и специфической связи всех компонентов целого.

Так именно и обстоит дело у Маркса: связь товаров является всеобщей экономической связью буржуазного общества. Какие бы буржуазные экономические связи мы ни взяли, они обязательно включают в себя как необходимую сторону связь товаров, они являются так или иначе товарными отношениями. Это наглядно следует из самих формул, употребляемых Марксом:

Д — Т — Д′

Т — Д — Т′

Таким образом, являясь простейшей связью наряду с другими, «клеточка» есть вместе с тем «сторона», общее свойство всякой другой связи данного предмета. Именно поэтому «клеточка» выступает как условие существования всякой другой связи предмета.

Общность «клеточки» точно так же относительна. «Можно дать еще более общую характеристику буржуазным отношениям: это — экономические отношения. Но здесь мы выходим за пределы исследуемого предмета. Товарный характер буржуазных отношений есть самая общая черта буржуазных отношений, но это — их особая черта сравнительно с другими формациями» [Зиновьев, 2002, с. 56, 57]. Иными словами, «клеточка» есть не просто общая черта всех связей исследуемого предмета, но и общая специфическая их черта. «Исследование клеточки есть исследование предмета с самого начала в его специфичности, понятие о “клеточке” есть самое общее и одностороннее (абстрактное) понятие о предмете как о данном предмете.

Всякая другая связь предмета, если отвлечься от тех черт, какие придает ему “клеточка”, будет уже неспецифичной для данного предмета. Так, достаточно отвлечься от товарных связей, посредством которых выжимается из рабочего прибавочный труд, как специфика буржуазной эксплуатации утрачивается: выжимание неоплачиваемого труда из непосредственного производителя — свойство ряда формаций» [Зиновьев, 2002, с.57]. Являясь самой общей связью целого, «клеточка» представляет собой такое явление, которое «остается» во всех связях предмета, пока существует сам предмет; изменяется лишь форма проявления.

Таким образом, «клеточка» является изображением не только исторически первой и простейшей формы существования предмета, но и всех компонентов вполне развитого, ставшего предмета, хотя и предельно односторонним их изображением.

Являясь простейшим элементом целого, его общей и специфической стороной, «клеточка» в то же время как бы охватывает все связи целого; все они существуют как бы внутри этой общей связи, и поэтому «клеточка» выступает как форма движения, форма существования и проявления всех связей предмета как по отдельности, так и в целом. «Товарное отношение существовало как особое отношение наряду с другими [до появления буржуазного общества] и существует в буржуазном обществе в известной степени как таковое». Но Маркс рассматривает его как клеточку буржуазных связей, и рассматривает так потому, что все буржуазные связи совершаются как товарные, в форме товарных. «Купля-продажа рабочей силы выступает по форме как обычная купля-продажа товаров, а по существу — это отношение господства и подчинения. Товарные отношения именно в силу того, что [они] становятся всеобщей формой, средством осуществления буржуазных отношений, приобретают свойство их клеточки.

С другой стороны, именно поэтому (и в силу условий существования и развития капитала вообще) они приобретают более или менее всеобщий характер и специфически характеризуют предметы в целом…

Отсюда вытекает следующая черта “клеточки”…

Являясь внешней формой, средством движения, существования всех отношений предмета, клеточка выступает как явление» целого, которое схватывается прежде всего [Зиновьев, 2002, с. 58–59]. Скрытые в нем внутренние связи должны быть выявлены последующим анализом.

Таким образом, «клеточка» выступает не только как одностороннее изображение всех компонентов рассматриваемого предмета, но и как изображение его в целом; она изображает не только какую-то одну сторону всех отдельных взаимосвязей, но и общую связь их в целом. Поскольку специфические различия всех проявлений целого, их усложнение не учтены, она является лишь абстрактным изображением целого. Вместе с тем это изображение лишь внешней связи целого, внешней формы его. Внутренние различия должны быть учтены в ходе последующей конкретизации.

Подведем итоги предшествующего изложения. Структура «клеточки» должна удовлетворять следующим требованиям: а) это взаимосвязь нескольких элементов целого, б) структурно простейшая взаимосвязь для данного целого, в) изображение генетически первого вида существования целого, г) самая общая и в то же время специфическая сторона всех связей целого, д) это изображение всего целого с его внешней стороны, раскрываемой прежде всего.

Выделение всех этих характеристик «клеточки» как общего логического понятия позволяет нам в дальнейшем сознательно подходить к выделению «клеточки» различных областей действительности. Эти характеристики не говорят, какой именно должна быть «клеточка» в той или иной частной области — «клеточка» языка, психического поведения, какого-либо геологического образования и т. п. Но [характеристики этой структуры] все же дают образец, по которому надо строить такую «клеточку», и показывают, что заведомо не может быть «клеточкой».

Структура «клеточки» неразрывно связана с механизмом генетического выведения, именно со строго определенным механизмом внутреннего развития путем дифференциации. Это необходимо постоянно иметь в виду при исследовании органических объектов: «клеточка» может быть применена только там, где есть такое развитие. Но уж если «клеточка» найдена, это дает очень удобное и надежное основание для формального выведения структуры ставшего целого посредством строго определенных алгоритмов.

§ 6

Все рассуждения предшествующих параграфов строились в связи с задачей воспроизвести систему функционирования органического объекта в его последнем, наиболее развитом состоянии. Задача исследовать процессы развития этого объекта не ставилась. Но оказалось, что воспроизвести систему функционирования подобного объекта, не обращаясь вместе с тем к анализу его генетических связей, невозможно.

Более того, выяснилось, что определенным образом построенный анализ генетических связей является одновременно и наиболее рациональным путем анализа системы функционирования: он облегчает и эмпирически детерминирует процесс восхождения, превращая его в генетическое восхождение. В этой связи возникает вопрос: не противоречит ли полученный результат сформулированному в самом начале работы принципу, что воспроизведение системы функционирования объекта и воспроизведение его системы развития суть принципиально разные задачи и что решения их идут различными путями? Не пришли ли мы, по существу, к утверждению, что воспроизведение системы функционирования органического объекта и воспроизведение его системы развития совпадают, оказываются одним и тем же, т. е. к прямому отрицанию первого тезиса?

По-видимому, на этот вопрос нужно ответить по-прежнему отрицательно. Дело в том, что анализ и воспроизведение связей развития в одном случае (когда мы хотим исследовать историю развития объекта и построить теоретическую картину этой истории) и в другом (когда мы выявляем связи развития, чтобы, используя знание о них, построить систему функционирования объекта) преследуют чуть ли не диаметрально противоположные цели и поэтому носят принципиально различный характер.

При исследовании системы функционирования органического объекта воспроизведение генетических связей имеет исключительно подсобное значение. Знания о них нужны в конечном счете только для того, чтобы сформулировать правила генетического выведения системы функционирования. Это выведение должно быть предельно формальным и формализованным. Это идеал, к которому необходимо стремиться, а поэтому лучшими будут те знания о генезисе, которые будут приводить к необходимому результату наиболее сокращенным и упрощенным путем.

Более того, в формальном выведении совершенно неуместным оказывается «внешний генезис» данной системы, т. е. все связи рассматриваемой системы с более широким объектом, движущие силы, возникающие за счет этих связей, и т. п. Все эти внешние связи должны быть устранены, а чтобы при этом не возникали естественные искажения в картине развития, должны быть введены дополнительные, фиктивные элементы и связи внутри рассматриваемой системы. Это, очевидно, приведет и к значительному отличию алгоритмов формального генетического выведения от реальных процессов развития.

При исследовании истории развития объекта, в противоположность этому, нужно наиболее точным и адекватным образом воспроизвести именно внешние связи, ибо в историческом исследовании постоянно стоит вопрос, почему данная система развивалась именно так, а не иначе, и ответ на него может быть найден только в анализе пересечений и переплетений различных внешних для объекта причинных рядов, в анализе конкретного стечения условий и обстоятельств развития системы. Даже там, где речь идет не об эмпирической истории того или иного объекта, а о законах исторического развития вообще, анализ взаимоотношения «внутреннего» и «внешнего» генезиса остается главной темой и главным предметом исследования, а поэтому отвлечение от «внешних» связей и замена их фиктивными «внутренними» эквивалентами недопустимы.

Воспроизведение истории развития объекта есть эмпирическое исследование со всеми вытекающими отсюда особенностями.

Воспроизведение связей развития в форме правил выведения системы функционирования объекта, хотя оно и опирается на эмпирический материал, напротив, есть вид «математики», а именно исчисление развития. Мы говорим, что эта «математика» и все составляющие ее формальные механизмы являются изображением реальных механизмов развития объекта, и это, бесспорно, так; но нельзя забывать, что это изображение, созданное для решения строго определенных и весьма специфических задач. Поэтому оно, естественно, может и должно отличаться от изображения, создаваемого в целях воспроизведения истории развития объекта.

Можно сказать, что в этих двух случаях мы создаем совершенно различные предметы исследования, хотя и имеем дело с одним и тем же объектом. Эту мысль легко пояснить на таком примере. К. Маркс, изображая процесс возникновения денег как усложнение отношения Т₁ — Т₂, переход его в отношение Т₁ — Д — Т₂, говорит о расщеплении, или раздвоении, противоречивых сторон товара — его потребительной и меновой стоимостей. Внутреннее противоречие выступает здесь в качестве движущей силы развития. И этот способ рассуждения оказывается очень продуктивным, позволяя сокращенным, формализованным образом выводить все новые усложняющиеся структуры различных компонентов буржуазных производственных отношений.

Но это движение есть движение в особом теоретическом предмете, и оно никак не может быть перенесено на сами единичные объекты. Совершенно очевидно, что раздваиваются не единичные вещи-товары, не красное вино, пшеница или Библия, и не их меновая стоимость отделяется от самих вещей и превращается в деньги. В мире вещей-объектов идет совершенно иной процесс, историческое воспроизведение которого требует и иного описания (К. Маркс дает его в других параграфах «Капитала»). В мире объектов определенные группы вещей принимают на себя функцию денег. Но описание эмпирической истории или даже обобщенных закономерностей этого процесса не нужно для теоретического воспроизведения системы капитала — оно только усложнило и загромоздило бы теорию. Значительно более удобным и эффективным является именно тот искусственный прием, которым пользуется Маркс, — схема раздвоения противоречивых сторон. Но это не что иное, как формальное символическое замещение реальных процессов, определенная математическая схема; в известных границах она дает правильный результат, но мало похожа на реальные процессы развития.

Таким образом, несмотря на то что разобранный способ восхождения вырабатывает определенные знания о процессах развития объекта, он остается принципиально иным, нежели способ исследования, описывающий историю развития объекта. Мы будем называть его функционарно-генетическим, подчеркивая этим названием, что цель его состоит в воспроизведении системы функционирования объекта, а воспроизведение связей развития (в особой форме) является лишь средством для этого.

§ 7

До сих пор, разбирая основные характеристики функционарно-генетического способа исследования, мы исходили из того, что исследователю известна эмпирическая история объекта. Это означает, что история исследований объекта соизмерима с собственной историей объекта, и поэтому эмпирические знания, расположенные в порядке их получения, дают вместе с тем implicite[194] и хронологию появления самих свойств в объекте, иначе говоря — хронология процесса познания объекта может интерпретироваться как хронология развития самого объекта. Тогда мы получаем возможность строить полихронический ряд, опираясь в основном на эмпирические процедуры определения «интервалов жизни» свойств объекта.

Но существует огромное число органических объектов, эмпирическая история которых либо полностью, либо в значительных своих частях нам просто недоступна. Таково положение, например, в космогонии или в геологии, где время человеческого познания, по сути дела, несоизмеримо с временем жизни самих объектов. Весь полученный наукой эмпирический материал об этих объектах выступает поэтому как одновременный с точки зрения жизни объекта и, следовательно, как лежащий в одном синхроническом ряду. Сходным является положение в значительных областях гражданской истории, языкознания, теории мышления и т. п., где научное познание объектов началось со сравнительно поздней точки их развития, а обо всем, что было до этого, мы можем судить лишь по первому ряду синхронии или по полихроническому ряду, относящемуся к позднейшей истории.

Но из такой ограниченности эмпирического материала об этих объектах не следует, что их нельзя исследовать с помощью функционарно-генетического способа или что он вообще в какой-то мере теряет свое значение.

Прежде всего, очевидно, что все эти органические объекты нельзя рассматривать как статичные, неразвивающиеся; все, что мы говорили об этой стороне дела, остается в полной силе и по отношению к ним. Но это, в частности, означает, что и весь синхронно данный эмпирический материал об этих объектах нельзя валить в одну кучу и рассматривать как относящийся к одной системе функционирования объекта. В этом эмпирическом материале наверняка представлены проявления самых различных ступеней генезиса объекта — это, по существу, совершенно общая особенность развития чувственно-множественных объектов, и поэтому попытка объединить их всех в одной системе функционирования может привести лишь к грубым ошибкам.

Таким образом, уже одна идея развития и обусловленное ею требование различать в синхронно данном эмпирическом материале элементы, относящиеся к разным моментам и фазам развития объекта, оказываются кардинальным методическим принципом, определяющим весь план и способ исследования. Примыкающее сюда требование различать связи функционирования и связи развития задает два основных направления анализа и определяет тот круг вспомогательных формальных и логических понятий, которыми ученый будет при этом пользоваться. Можно сказать резче: уже самые общие идеи функционарно-генетического способа служат значительным подспорьем при выборе и построении того процесса восхождения от абстрактного к конкретному, которым придется пользоваться ученому при исследовании подобных объектов; они определяют выбор того аппарата формальных понятий, в соответствии с которым будут строиться алгоритмы сведения и выведения.

Но чтобы осуществить процесс восхождения, адекватный заданному объекту, т. е. соответствующий имеющемуся эмпирическому материалу, надо предварительно обработать последний и представить его в виде, необходимом для построения процесса восхождения. Это значит, что синхронно данный эмпирический материал надо реконструировать и представить в виде полихронического ряда. В принципе, это возможно сделать, так как подобный синхронический материал, о чем мы уже говорили выше, содержит элементы и структуры из самых различных ступеней генезиса объекта. Тогда, если взглянуть на весь процесс восхождения в целом, он предстанет как особый способ разбора одновременно данного нам эмпирического материала об объекте — способ, принципиально отличный от того, который мы должны применить при реконструкции системы неразвивающегося объекта.

В нем особенно отчетливо выступают две противоположные линии анализа и их органическая связь и взаимозависимость. Синхронно данный эмпирический материал надо разложить, разобрать на области и компоненты таким образом, чтобы они могли предстать в виде единого полихронического ряда, а этот ряд, в свою очередь, должен быть таким, чтобы его можно было представить в виде единой последовательности усложняющихся структур моделей систем функционирования объекта и успешно завершить все восхождение объяснением всех (в принципе) зафиксированных проявлений объекта. Наглядно-схематически этот процесс в самом общем виде может быть представлен так:

Рис. 38

Стрелки в правой части схемы изображают особым образом построенное разложение исходного эмпирического материала в полихронический ряд, а двойные вертикальные стрелки в левой части схемы — алгоритмы выведения структур. Из этой схемы особенно наглядно следует, что весь процесс анализа представляет собой не что иное, как переход от имеющегося эмпирического материала (S) к конечной структуре (F), но он не совершается непосредственно, а опосредован сложным процессом функционарно-генетического разложения эмпирического материала в ряд последовательных состояний, а затем последовательного выведения структур, от исходной вплоть до конечной, уже в соответствии с этим рядом.

Отсутствие разновременного (диахронического) эмпирического материала, конечно, существенным образом меняет всю схему функционарно-генетического исследования. На место эмпирических процедур по созданию полихронического ряда оно ставит очень сложный аппарат опосредованного, опирающегося на формальные и логические понятия реконструирования. И дело не только в том, что такое реконструирование требует очень развитой и обобщенной теории всех возможных генетических процессов (без этого реконструкция полихронического ряда немыслима), но и в том, что оно наталкивается на многочисленные чисто эмпирические затруднения, например, в тех случаях, когда имеющегося в синхронном ряду материала при всем множестве формальных знаний принципиально недостаточно, чтобы решить вопрос о характере возможного генетического механизма, а следовательно, и предшествующего состояния объекта.

Эти трудности могут быть проиллюстрированы на одном примере. Излагая его, мы воспользуемся той же схемой «двойного знания», к которой уже прибегали выше. Предположим, что в исходно заданном синхронном материале мы наблюдаем, что два или большее число элементов, скажем, А и В, «живут» совместно и, казалось бы, функционарно связаны друг с другом. Предположим также, что мы можем исследовать и воспроизвести процесс генезиса этих элементов, причем выясняется, что они возникли в результате разных процессов и их связь в системе функционирования является для них случайной, внешней. Например, элемент А возник в результате дифференциации элемента α из генетического слоя II, a элемент В — в результате дифференциации элемента β из генетического слоя I.

Рис. 39

Таким образом, по своему происхождению (по источникам) элементы А и В оказываются относящимися к разным генетическим слоям. Поэтому в их функционарной связи нет никакой внутренней необходимости (с точки зрения их собственного развития). Они связываются под давлением внешних (для них, но не для системы в целом) условий и обстоятельств и, следовательно, с точки зрения их развития — случайно.

Иначе говоря, в этом примере речь идет о давно подмеченном в науках различии между продуктами генетического расхождения и генетического схождения. Но обычно эти элементы рассматривались в основном в плане выявления имеющихся между ними сходств и различий, а задача состоит в том, чтобы выявить существующие между ними связи (функционарные и генетические) и определить тип взаимоотношения между ними. Поэтому мы, по сути дела, ставим вопрос иначе и говорим о других процессах, которые условно могут быть названы процессами «функционарного склеивания».

Теперь все изложенное выше в этой иллюстрации надо «перевернуть». Положим, что мы имеем какой-то «временной срез» объекта, т. е. синхронно данный эмпирический материал, еще не представленный в виде системы функционирования. Чтобы проанализировать и воспроизвести эту систему функционирования, надо предварительно разнести известные компоненты по рядам полихронии, т. е. произвести функционарно-генетическое разбиение исходного эмпирического материала. Но как это можно сделать? На основании каких критериев? Какие признаки отдельных компонентов этого эмпирического материала можно будет использовать в качестве признака (или, точнее даже, сигнала), позволяющего утверждать, что какие-то элементы принадлежат к одному ряду полихронии, а другие — к разным?

По-видимому, таких признаков-сигнализаторов, даже если оставить в стороне вопрос об отсутствии в настоящее время действительно теоретической разработки всей проблемы, часто может не быть в имеющемся эмпирическом материале. Тогда единственным путем решения задачи оказывается гипотетическое разбиение материала по рядам полихронии, основывающееся, с одной стороны, на особом функционарном анализе синхронно данного материала, а с другой — на чисто формальных знаниях о возможных механизмах генезиса различных объектов. Эти два аспекта анализа оказываются при таком подходе относительно независимыми и обособленными и должны очень медленно, взаимно корректируя друг друга, «сплавляться» в один способ анализа.