Аика

Март, Сочи

Я хочу домой. С этой навязчивой мыслью я живу здесь уже целую неделю. Конечно, папа тут совсем ни при чём – после своей жёсткой отповеди он больше ни разу не касался этой темы. Будто и не было никаких разногласий. Хотя нет – всё не так…

Папа действительно вёл себя привычным образом и в те редкие часы, когда он находился дома – был внимательным, терпеливым, позитивным… но я насторожилась. Нет, не обиделась – я испугалась… очень. Снова и снова прокручивала в памяти его слова, интонацию, взгляд, цепляясь к каждой мелочи – прищурился, скривил губы и отмахнулся… «С тобой и так всё ясно»…

Что же тебе ясно, папа?

«С тобой и так всё ясно». Так всегда говорила мама. Когда я побеждала в соревнованиях, когда прополола весь огород и перемыла все окна в доме… Даже когда я впервые стала хорошисткой! Я могла надорваться, башку себе свернуть в ожидании внимания, одобрения – всё было бесполезно и заранее ясно.

Но тогда у меня был Ли, и он объяснил: «Каждое твоё достижение, Айка, каждый новый опыт – это твой личный рост, и прежде всего это нужно тебе. Никогда не делай добро людям ради похвалы – делай это ради своего удовольствия». Это стало настоящим освобождением! Это моя жизнь и я буду строить её сама, без оглядки на чьё-то мнение. И я строила…

«Всё с тобой ясно!» – недовольно ворчала Бабаня, смеялся Вадька, закатывала глаза Алекс… И пусть. А я продолжала строить.

А потом меня нашёл папа – лучший человек на свете. Я думала, что после Ли так ни с кем уже не будет… Папа всегда считался с моим мнением, понимал меня в любой ситуации, и если не мог понять – спрашивал… И я раскрывалась, оживала. С ним оказалось так просто быть собой и так легко довериться. Мне казалось, он стал для меня больше, чем Ли – моим кумиром, моим убежищем.

Только ему я призналась, что, наверное, люблю Кирилла… И как мне захотелось стать красивее, умнее себя вчерашней. А ещё выучить этот чёртов английский… И не ради себя, а чтобы Киру не было стыдно. Рассказала, как запуталась, как боюсь разочарования, сомнения, предательства… Как страшно похоронить своё чувство в повседневной бытовухе и как я отчаянно не хочу нырять в историю любви, похожую на тысячи других историй с заведомо известным финалом.

Мне казалось, папа слушал меня… и слышал. Успокаивал, советовал, разъяснял… спорил и много расспрашивал. Почему же теперь не спросил? Что он понял обо мне, когда отмахнулся и…

«С тобой и так всё ясно».

Что ясно?

Папа знал, что мы прилетели ненадолго. Я к нему летела, чтобы признаться, как ждала Кирилла, как испугалась этой встречи. Себя испугалась – что обижу его и всё испорчу. Я хотела признаться, как боюсь впустить Кира в мой уютный мирок… и что я оказалась слабее, чем думала. Об этом я могла сказать только папе… Хорошо, что не сказала… Не успела. Он сам всё про меня понял. А мне очень хотелось в тот же день забрать Лию с Кирюшей и сбежать, но я не смогла. Не могла поступить, как взбалмошная девчонка и расстроить папу, особенно в тот момент, когда ему стало всё ясно. Это было бы как расписаться в его правоте. Мне надо было продержаться хотя бы неделю.

Самый губительный в жизни наркотик – это привязанность к человеку. Сбежав из одной ловушки, я угодила в другую – укрылась в ней. И даже не заметила, как стала зависима от папиного одобрения и безоговорочного согласия. Да я бы спокойно пережила его злость, но растерялась, когда увидела разочарование… пренебрежение.

И я притихла, замкнулась – это оказалось несложно. У папы выдалась очень тяжелая трудовая неделя, и я изо всех сил старалась быть полезной и незаметной. Чтобы у него не возникло малейшего повода для раздражения и беспокойства, и чтобы, когда мы с девочками улетим, ему не захотелось бы облегчённо выдохнуть.

Что же тебе про меня ясно, папа?

Ночами я спала, как воробей на ветке, чутко улавливая каждый писк девочек. Все руки себе оттянула, предупреждая их малейшее недовольство, не позволяя им плакать – чтобы всегда сытые, сухие, обласканные. И чтобы не будили папу. Я просыпалась очень рано, готовила ему сытный и вкусный завтрак и с улыбкой провожала на работу. Целовала и обещала: «Мы тебя ждём». Но когда папа задерживался до ночи, это сильно облегчало мне жизнь.

Я до скрипа вылизывала всю квартиру, перестирала и переутюжила все вещи и бельё, изощрялась перед каждым ужином, стараясь сделать его изысканным, и радовалась, что папа не приезжает домой обедать. Иначе я сдохла бы. «Дочь, прекрати меня баловать, я тебя звал отдыхать, – говорил он. – Ну, если ты не хочешь выдёргивать Люсю из Воронцовска, давай я тебе хотя бы временную помощницу найду. Да как ты вообще с этими бандитками всё успеваешь?»

«С ними легко», – улыбаясь, врала и молилась, чтобы они не выросли такими же чокнутыми, как я.

Я поняла, что выдохлась, когда чуть не выбила себе плечо нунчаками. Казалось бы, я давно привыкла жить в сумасшедшем ритме, но организм никогда так не сбоил. Возможно, потому что раньше у меня не было проблем со сном. Уставшая, я вырубалась, едва прикоснувшись к подушке. Впрочем, и сейчас то же самое, только сон теперь стал очень чуткий и с частыми перерывами. Всё наладится, мне просто надо домой. И завтра я скажу об этом папе.

Целых восемь дней притворства с оголёнными нервами… Но я справилась!

Сегодня папа рано вернулся с работы и теперь забавляется с девчонками. Мобильник звонит, когда я наливаю кофе в папину любимую чашку. Это Кирилл. Он звонит мне каждый день и всегда в одно и то же время, но сегодня почему-то намного позднее. Девочки громко пищат, и я зависаю с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой…

– Айчик, – раздаётся папин голос совсем рядом, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Телефон улетает под стол, а папина чашка разлетается вдребезги, украшая мебель и пол ржавыми кофейными кляксами и обесценивая в один миг восемь дней моих стараний. Всё со мной ясно… Слёзы непроизвольно брызгают из глаз и, закрыв лицо ладонями, я обессиленно оседаю на пол и начинаю громко реветь.

* * *

Вчетвером мы расположились на полу гостиной. Я, как безвольная тряпичная кукла, замерла в баюкающих папиных объятиях. Я уже не плачу – отстранённо слушаю ласковое бормотание папы и зорко наблюдаю за Кирюшей. За этой егозой нужен глаз да глаз. В отличие от своей спокойной младшей сестрёнки Кирюшка, как реактивная обезьянка, на четырёх конечностях нарезает круги по гостиной. Пожевала шторы, погрызла ножку стула и снова возвращается к шторам – похоже, они вкуснее. Лиечке же нет никакого дела до исследований сестры – сидя рядом с нами, она сосредоточенно выковыривает глаз резиновому пупырчатому осьминогу, пробует чудище на вкус, бьет башкой об пол и разглядывает – ноги не отвалились. И снова в рот. Идиллия!

А папа, гладя меня по волосам, мурлычет полную чушь:

– Айчик, да будь моя воля, я б вас привязал к себе и вообще никуда не отпускал! Вы ж мои самые любимые девочки… думаешь, я готов отдать вас чужому мужику? А сказал… да что я там ляпнул-то? Я и не помню, дочь… может, я что-то другое имел в виду… Прости меня, дурака, да разве ж я могу тебя обидеть?.. – он тихо чмокает меня в ухо, прижимает крепче, а у меня щиплет в носу, и воздвигнутая мной стена идёт трещинами и стремительно осыпается под влиянием искренней и неуклюжей нежности. – Если хочешь, я про твоего скалолаза больше слова не скажу. Дочик, да не желаешь его и не надо! Мы что, без твоего Кирилла не проживём? Я и сам в состоянии о наших девчонках позаботиться! И всё у них будет самое лучшее – и школа, и университет, и шмотки, и тачки… да я для них черта лысого достану!

– Избалуешь…

– Обязательно избалую! Всё для вас сделаю! А от этих мужиков в доме только одни проблемы – то жрать им надо, то… чего-нибудь ещё, то носки посреди комнаты поставят… Да? И руки у них из задницы… О, пардон, юные барышни, – он влупил ладонью себе по губам и пробормотал в сторону Лиечки: – Я хотел сказать из попы.

– Кир не такой, – протестую я, удивляясь и не понимая, как мы договорились до носков.

А Лия, словно сообразив, что творится заговор против отца, отвлеклась от своего занятия и серьёзно посмотрела на болтливого Рябинина серыми, точь-в-точь, как у Кира, глазами.

Моя красотулечка! Надеюсь, твои глазки не потемнеют, как у сестрёнки.

Тем временем Кирюшка, притормозив у кресла, вцепилась крошечными пальчиками в подлокотник, подтягиваясь и пыхтя, как сердитый ёжик, встала на ножки и вгрызлась дёснами в кожаную обивку.

– Да ладно, не такой – тако-ой! – гнёт свою линию папа. – Поэтому пусть твой Ланевский найдёт себе какую-нибудь бестолочь и начпокает с ней новых детей, а эти только наши! Да?

– Пап, что за бред ты несёшь? – заглядываю в его глаза и до меня только-только начинает доходить, что он это несерьезно… или…

Но предательское воображение уже рисует белогривую кобылу Алёну – высокую, фигуристую, приторно красивую… и с парочкой мальчишек. Мужчины ведь всегда хотят сыновей?.. А если эта лошадь прилизанная уже начпокала Киру наследников? Я мстительно рисую им голубые, как у Алёны, глаза и беленькие кудряшки – чтоб ничего общего с Киром. Вот так!

Творческий процесс внезапно прерывается требовательным и возмущённым визгом Кирюшки. Моя девочка, стоя на ножках, никак не может вернуться в прежнее положение и зовёт на помощь. Мы с папой подрываемся одновременно. А когда Кира снова продолжает путешествие по квартире, я спрашиваю папу:

– Ты ведь пошутил? Ну… про новых детей…

– Конечно, пошутил, – усмехается он. – Но, клянусь, пока ты сама не попросишь моего совета, я о твоём верхолазе даже не заикнусь.

– Я обязательно попрошу, пап, – бодаю его в грудь и тихо шепчу себе под нос: «Прости, я такая глупая».

* * *

Спустя два часа мы совместными усилиями уложили девочек и чаевничаем на балконе. Как же хорошо – лет сто уже так не сидели.

– Пап, мне и правда пора возвращаться, – я виновато пожимаю плечами. – Может, через пару деньков…

– Да ты что! Я ж даже и не видел вас почти, столько всего навалилось… – сокрушается папа. – Малышка моя, не спеши, я теперь посвободнее буду… вон, помощника специально натаскивал, чтоб с вами побыть. Я ж тут программу наметил, сюрприз тебе приготовил! Айчик…

– Ладно, – я улыбаюсь. – Недельку, да?

– Две! – торгуется папа.

И у меня язык не поворачивается сказать, что я вдруг очень хочу к Кириллу, да и за работу волнуюсь… А как я страшно устала!.. Лия днём спит два-три раза, а Кирюша – только один, и убаюкивается очень трудно. А когда не спит, ей непременно надо ползать – она почти совсем не сидит на месте и манеж не любит.

– Ладно, – обнадёживаю папу, – я с девчонками завтра посоветуюсь.

– Я тоже посоветуюсь, они ко мне прислушиваются, – отшучивается он. – Мы ж с тобой даже поговорить ни о чём не успели… Кстати, что там у Насти опять с глазом приключилось?

– А ты откуда знаешь? – я удивляюсь, потому что сама узнала эту новость от Сашки лишь три дня назад.

– Так Анастасия мне сама позвонила, – папа усмехается. – Интересовалась, нет ли у меня знакомых бандитов, чтобы наказать какую-то её обидчицу… м-м… имя забыл.

– Полину?

– Да, кажется… Что они не поделили-то?

Пф-ф!.. А то и так непонятно – мужика!

Но разве я могу озвучить папе подробности, которые свалила на меня Сашка? История как раз в мамином репертуаре – сидя в гостях, она решила вдруг поправить салфеточку на коленях чужого мужа, но промахнулась… руку повело. А Полина, такая вроде приличная дама, салатик свежий к столу принесла… Уронила случайный взгляд на супруга, на салфетку… и не дотянула до стола – промахнулась. А на путевом маршруте «Полина – стол» тяжёлая салатница встретилась с прекрасным маминым лицом.

– Не знаю, пап… Кажется, не везёт нашей маме с подружками.

Папа понимающе закивал и совсем не в тему радостно спросил:

– Ну так что, мы с тобой договорились на две недели?

– Пап, ты аферист! Десять дней – ни тебе, ни мне.

Апрель

Но ни через две недели, ни через три я домой не вернулась. Сначала у Кирюши полезли зубки, потом у Лиечки, а потом Кирюшка заболела. За этот сумасшедший месяц мы с папой страшно перенервничали и вымотались. Слава Богу – теперь всё позади!.. И уже завтра утром мы все вместе летим домой!