После отъезда Фрэнка наступил самый унылый и безрадостный ноябрь в жизни Мэгги. За окном поливал дождь, и дом был постоянно окутан непроглядным туманом. Закрывавшие небо тяжелые мрачные тучи не пропускали ни единого лучика солнца, чтобы тот отразился, заплясал бликами в дождевых каплях и заставил заблестеть мокрые стволы и листья деревьев. Природа словно разом утратила все краски, а по-осеннему яркие шуршащие листья потускнели, промокли и теперь устилали землю унылым бурым ковром. Поздние цветы увядали на корню, не успев даже распуститься, а тяжелое мрачное небо, казалось, опускалось все ниже и ниже, пока не окутало маленький домик на вересковой пустоши печальным темным саваном. Обстановка в самом доме была ничуть не веселее. Мэгги видела, как мать все больше погружается в уныние, полагая, что причиной тому была расточительность Эдварда. Она частенько задумывалась, как глубоко могла бы затронуть эту тему, и даже пару раз коснулась ее в разговоре с матерью, но та лишь морщилась, словно от боли. Мэгги не знала, стоит ли вообще бередить эту рану, хотя для нее было бы облегчением узнать правду, пусть даже худшую, которая была известна матери. Но Мэгги не привыкла думать о себе и лишь пыталась хоть как-то подбодрить и утешить мать, окружив лаской и вниманием. Они с Нэнси экономили как могли, поскольку наличных денег почти не осталось. Мэгги регулярно писала Эдварду, но с того письма, в котором он просил ее сообщить информацию о новом поверенном, от него известий больше не было. Она не знала, писал ли он матери, но всячески пыталась не показывать своего беспокойства, хотя зачастую по выражению ее лица и поведению становилось ясно, что ей не по себе.

Мэгги почти вздохнула с облегчением, когда болезнь Нэнси позволила ей хоть ненадолго позабыть о том, что ее тревожило. Сырая пасмурная погода вызвала у старой служанки что-то вроде приступа ревматизма, который и приковал ее к постели. Случись такое раньше, они обратились бы за помощью к жене какого-нибудь соседа, чтобы та выполняла кое-какую работу по дому, но теперь все понимали, что не могут себе этого позволить, хотя никогда не обсуждали этого вслух. Даже когда Нэнси стало хуже и с ней пришлось сидеть ночи напролет, Мэгги упорно продолжала выполнять всю работу по дому, хоть ей и хватало ума выкраивать время на отдых, когда появлялась такая возможность, и она надеялась, что, проявив чуть больше предусмотрительности, сможет пережить эти тяжелые времена без потерь.

Одним пасмурным и унылым утром (это было второго декабря, и хотя смена названия месяца никак не изменила бы обстановку в доме или погоду за окном, декабрь одним своим названием принес некоторое облегчение, словно стал предвестником каких-то радостных новостей), выходя из комнаты Нэнси, Мэгги взглянула на часы. Было всего лишь полшестого утра, и, пока мать и служанка спали, она тоже решила прилечь на часок и немного отдохнуть, прежде чем разжечь огонь в камине. Она вовсе не собиралась спать, но усталость взяла свое и девушка крепко заснула.

Проснулась она внезапно и почему-то очень перепугалась. Было все еще темно, но Мэгги не покидало ощущение, что ее разбудил какой-то странный звук, словно кто-то кидал в стекло пригоршни дроби. Вскоре он раздался снова. Подойдя к окну, девушка приоткрыла ставень, выглянула на улицу, и ее охватило странное, не поддающееся описанию ощущение присутствия какого-то живого существа, хотя в первое мгновение она не могла ничего разглядеть в темноте и не слышала ни единого звука. Потом прямо под окном раздался хриплый шепот Эдварда, стоявшего на цветочной клумбе.

– Мэгги! Спустись вниз и открой мне дверь! Только, ради всего святого, не поднимай шума. Никто не должен знать, что я здесь.

К горлу девушки тотчас же подступила дурнота. Очевидно, случилось что-то нехорошее, а она была так слаба и измотана. И все же она осторожно спустилась по старым скрипучим ступеням, отодвинула тяжелый засов и впустила брата в дом. Почувствовав, что его одежда промокла насквозь, она тихонько провела его на кухню, притворила за собой дверь и разожгла в камине огонь, прежде чем заговорить. Эдвард тяжело упал на стул, словно изнемогая от усталости. Мэгги же стояла, ожидая объяснений, но увидев, что Эдвард попросту не может вымолвить ни слова, поспешила приготовить ему горячий чай, а потом опустилась на колени, сняла с него мокрые ботинки, помогла избавиться от пальто и принесла плед, чтобы накинуть на плечи. Эдвард не шевелился, позволив ей делать все, что она считала нужным. Его руки безвольно висели, а невидящий взгляд был устремлен в огонь. Когда сестра подала чай, он впервые с момента своего появления прервал молчание, но Мэгги не могла расслышать его слов до тех пор, пока она не повторил их снова: таким хриплым и тихим был его голос.

– У тебя есть бренди?

Взяв ключи от небольшого винного погребка, Мэгги принесла бутылку, но когда хотела было добавить немного в чай, брат выхватил у нее бутылку дрожащими руками, наполнил чашку и залпом осушил. После этого он тяжело откинулся на спинку стула, но вскоре выпрямился, словно внезапно обрел силу.

– Эдвард, дорогой, что случилось? – наконец отважилась спросить Мэгги, когда брат вдруг, пошатываясь, направился к двери, словно намеревался выйти под дождь в тусклый свет зарождающего утра.

Когда сестра коснулась его руки, он гневно взглянул на нее и выкрикнул:

– Черт бы тебя побрал! Не прикасайся ко мне. Я не позволю удерживать меня здесь, чтобы быть пойманным и повешенным!

На мгновение Мэгги показалось, что он сошел с ума, и, точно эхо, она повторила:

– Пойманным и повешенным! Мой бедный Эдвард! Что значат эти слова?

Молодой человек неожиданно тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками, а когда вновь заговорил, в его слабом тихом голосе, кроме страха, слышалась мольба.

– Меня ищет полиция, Мэгги! Что мне делать? Ты можешь меня спрятать? Спасти?

Его безумный, точно у загнанного животного, взгляд блуждал по кухне. Мэгги стояла, застыв от ужаса, а Эдвард едва не рыдал:

– Моя мать! Нэнси! Где они? Я так промок и проголодался, что пришел сюда. Не позволяй им схватить меня, Мэгги, до тех пор, пока я не окрепну, чтобы сопротивляться.

– О, Эдвард! Что такое ты говоришь? – совершенно ошеломленная, спросила в отчаянии Мэгги. – Что ты натворил?

– Не знаю. Все это словно кошмарный сон. Вижу, ты думаешь, что я сошел с ума. Это было бы лучшим выходом. Разве Нэнси не спустится вниз? Ты должна меня спрятать.

– Бедная Нэнси очень больна!

– Слава богу, – выдохнул Эдвард. – Одним свидетелем меньше. Но ведь моя мать скоро проснется?

– Нет, не скоро. Эдвард, дорогой, постарайся рассказать, что произошло. Почему тебя ищет полиция?

– Почему, Мэгги? – переспросил Фрэнк с каким-то вымученным, неестественным смехом. – Меня обвиняют в подделке документов.

– И ты действительно виновен? – тихим, исполненным муки голосом спросила Мэгги.

Эдвард некоторое время молчал и сидел, уставившись в одну точку, а потом заговорил, но словно с самим собой.

– Но другие тоже так делали, и никто об этом не узнал. Я всего лишь взял взаймы и намеревался все вернуть. Если бы я попросил, мистер Бакстон с радостью одолжил бы мне эти деньги.

– Мистер Бакстон! – повторила Мэгги.

– Да! – Эдвард внезапно вкинул голову и зло посмотрел на сестру. – Твой будущий свекор, старый друг моего отца. Это он охотится за мной и желает моей смерти! И не надо так бледнеть от ужаса! Так уж устроен мир, и я понял бы это, если бы не был таким слепым глупцом.

– Мистер Бакстон! – еле слышно прошептала Мэгги.

– О, Мэгги! – воскликнул Эдвард, внезапно бросаясь к ногам сестры. – Спаси меня! Только ты можешь это сделать. Напиши Фрэнку и попроси его уговорить отца оставить меня в покое. Я пришел к тебе, моя чудесная милосердная сестра, потому что знал: ты не оставишь меня в беде. Господь всемогущий! Что это за шум? Я слышу во дворе чьи-то шаги!

И, прежде чем Мэгги успела ответить, Эдвард бросился в угол, к буфету, и спрятался в тени. Но встревожился он зря: это пришел работник с соседней фермы с утренним молоком. Когда Мэгги отворила дверь, и в дом проник холодный бледный свет зимнего утра, Эдвард услышал его голос:

– А я смотрю – у вас ставни закрыты, мисс. Надеюсь, Нэнси не слишком вас беспокоит по ночам. Я так и сказал Томасу: мы вместе шли до калитки: «Не припомню случая, чтобы в половине девятого утра ставни на окнах Браунов были все еще закрыты».

Как только работник ушел, Мэгги распахнула ставни на всех окнах первого этажа, чтобы дом выглядел как обычно. Удивительно, как ей удавалось сохранять внешнее спокойствие, в то время как сердце сжималось и замирало от страха. Вскоре проснется мать. Должна ли она рассказать ей о случившемся? Эдвард время от времени заговаривал с ней из своего укрытия, не решаясь вернуться на кухню, куда, случалось, заходили их немногочисленные соседи по пути в Комбхерст поинтересоваться, не нужно ли им чего-нибудь.

Примерно через четверть часа, когда Мэгги пыталась разжечь камин в гостиной, чтобы к приходу доктора все выглядело как обычно, до ее слуха донесся стук калитки и звук мужских шагов, направлявшихся к дому. Прежде чем отпереть дверь, она поспешно поднялась наверх, чтобы смыть с лица следы слез, струившихся по щекам. На пороге на фоне призрачного света пасмурного дня стоял мистер Бакстон. Не говоря ни слова, он без приглашения прошел мимо Мэгги и направился в гостиную и сел с таким видом, словно не знал, как объяснить свой визит и с чего начать.

Мэгги попыталась унять охватившую ее тревогу. Прошло так много времени с тех пор, как она видела его в последний раз, и ее воспоминания о его былом добродушии и веселом нраве были омрачены рассказами Фрэнка о суровых мерах, которые его отец вознамерился предпринять в отношении своих вероломных арендаторов. А теперь, если Эдвард не солгал, утверждая, что мистер Бакстон пустил по его следу полицию, его действительно стоило опасаться. К тому же сам Эдвард здесь, совсем рядом! А что, если он ненароком что-нибудь заденет или посуда в буфете упадет? Вероятно, мистер Бакстон ничего не заподозрит, но вот она сама точно придет в ужас. А если спустится мать? Пока все эти мысли роились у нее в голове, Мэгги ничем не выдавала снедавшей ее тревоги и ждала, пока мистер Бакстон заговорит.

– Не получала ли ты в последнее время известий от своего брата? – спросил наконец гость, сердито и холодно взглянув на девушку. – Готов поклясться, он довольно давно не писал вам: не мог, потому что его терзало чувство вины. Я больше никогда не поверю в человеческую благодарность. Возможно, когда-то такое понятие и существовало, но теперь чем больше делаешь для человека тем скорее он от тебя отвернется и обманет. Да не надо так бледнеть. Я знаю, что ты хорошая девушка, и мне нужно многое тебе сказать, а вот твой братец – настоящий негодяй!

Мэгги не могла заставить себя спросить (что было бы вполне естественно, если бы она ничего не знала), что натворил Эдвард. Только вот она знала ответ, а мистер Бакстон был слишком разгневан и поглощен собственными мыслями и переживаниями, чтобы обратить на это внимание.

– Ты знаешь, что он такой же, как остальные? Тебе известно, что он обманывал меня, подделывая мою подпись и не только? Ему просто повезло, что законы изменились и его теперь нельзя за это повесить. Но ему не сойдет это с рук – он будет сослан на каторгу. Он даже хуже, чем Крейстон. Тот просто добывал торф и не платил ренту, а еще продавал древесину, полагая, что я этого не замечу. Твой брат пошел еще дальше: подделав на документах мою подпись, получил полную сумму от продажи недвижимости, а мне отдал лишь половину, объяснив это тем, что остальное будет выплачиваться частями. Этот неблагодарный негодяй взял и подделал документы! Можешь себе представить, как я был ошеломлен, когда вчера вечером мистер Генри рассказал мне об этом! Больше я не верю в добродетель и прочий подобный вздор, потому что каждый старается украсть то, что плохо лежит. Как бы то ни было, мистер Генри написал начальнику полиции в Вудчестер, а сегодня утром поехал туда сам. Поверить не могу, что у твоего отца вырос такой сын!

– Бедный мой отец, – разрыдалась Мэгги, хотя с души ее свалился тяжелый груз от новости, что брату не грозит смертная казнь. – Какое счастье, что он не дожил до дня, когда мы подверглись такому бесчестью!

– Насчет бесчестья ты верно сказала. Меня вот что удивляет: как в одной семье могли вырасти такие разные дети. Мэгги, мне нужно многое тебе сказать.

Мистер Бакстон встал и принялся беспокойно расхаживать по комнате, словно не знал, как начать разговор. Мэгги же стояла, прижавшись лбом к каминной трубе, и отчаянно желала, чтобы незваный гость поскорее ушел. Ей было страшно и хотелось забиться в какой-нибудь укромный темный уголок, позабыть обо всем и немного прийти в себя. Мистер Бакстон заметил, что мука исказила ее мертвенно-бледное лицо, но лишь отчасти догадался о причине, слишком сосредоточившись на том, что собирался сказать.

– Я не спал всю ночь: лежал без сна и думал. Ты приняла позор на себя, хотя совершенно ни в чем не виновата, и, я уверен, не захочешь впутывать в это Фрэнка.

Мэгги подошла к дивану и, опустившись на колени, уткнулась лицом в подушки. Мистер Бакстон замолчал, решив, что она его не слушает, потом все же заговорил:

– Прошу: прояви благоразумие и посмотри правде в глаза. Я хочу кое-что тебе предложить.

– Я слушаю вас, – еле слышно проговорила Мэгги.

– Ты знаешь, что я против вашей помолвки. Фрэнку всего двадцать три, и он еще сам не знает, чего хочет. К тому же он может жениться на ком угодно.

– Но выбрал он меня, – пробормотала Мэгги.

– Конечно-конечно, но ты же не станешь удерживать его после того, что произошло, и не допустишь, чтобы на этого честнейшего молодого человека указывали пальцем как на зятя мошенника и вора, правда? Я никогда не желал ему такой судьбы, какую он для себя избрал, но теперь! Ты вот обрадовалась, что твой отец не дожил до этого дня, и совершенно правильно: как не пожелала бы бесчестья своему отцу, так не поступишь и с Фрэнком. Судя по тому, что слышал мистер Генри, Эдвард опозорил свою семью не только этим деянием. Если бы Эдвард стал полноправным адвокатом, то его непременно лишили бы права практики за все его дела. Только представь, что светлое чистое имя Фрэнка будет запятнано связью с таким негодяем! Мистер Генри уверен, что все то, что уже известно об Эдварде, вполне может послужить основанием для того, чтобы Фрэнк отказался от данного тебе обещания.

Мэгги подняла свое бледное заплаканное лицо: глаза покраснели, а губы, наоборот, побелели, – и с негодованием воскликнула:

– «Мистер Генри, Мистер Генри!» Кто такой этот мистер Генри и какое отношение имеет ко мне?

Гостя поразило, как изменилось выражение обычно милого и кроткого лица Мэгги: сейчас оно было полно исступления и высокомерия, – но ради сына он готов был на все и быстро взял себя в руки.

– Мистер Генри – мой управляющий и просто честный человек, который принимает близко к сердцу все, что происходит в моей семье. Он знал, как сильно меня расстроило известие о вашей помолвке, но моя былая неприязнь к решению сына попросту ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Будь же благоразумной, дорогое дитя. Я не останусь в долгу, если ты выполнишь мою просьбу. Тебе необходимо понять, что эти печальные события должны положить конец всяким отношениям между тобой и Фрэнком, а еще узнать, почему я намерен наказать Эдварда за его черную неблагодарность, не говоря о мошенничестве. Так вот. Не знаю, что посоветовал бы в этой ситуации мистер Генри, но мне пришло в голову вот что. Если напишешь Фрэнку письмо, в котором сообщишь, что по причинам, которые никогда не должны быть преданы огласке…

– Вы хотите утаить это от Фрэнка? – не дала ему договорить Мэгги, вновь поднимая голову. – Но почему?

– Почему? О господи! Ты меня просто поражаешь. Но позволь мне закончить. Если напишешь Фрэнку, что по причинам, которые никогда не должны быть преданы огласке, разрываешь с ним всяческие отношения (конец которым, по сути, положило поведение Эдварда), я поеду в Вудчестер и заберу заявление, ибо я не собираюсь выдвигать против него обвинение. Эдварда больше не станут разыскивать. Если хочешь спасти своего брата, ты напишешь это письмо и расторгнешь помолвку.

Мистер Бакстон замолчал в ожидании ответа, но Мэгги не произнесла ни слова, поэтому спустя некоторое время добавил:

– Будь уверена: если дело дойдет до суда, его наверняка отправят на каторгу.

Как раз в этот самый момент в буфете звякнула чашка. Мистер Бакстон не обратил на это никакого внимания, но Мэгги услышала и, поднявшись с колен, жестко и на удивление спокойно заявила:

– Вы должны уйти! Я знаю вас и понимаю, что вы даже не осознавали, как были со мной жестоки, потребовав отказаться от надежды и смысла моей жизни.

Терзавшая ее боль так сдавила горло, что она не смогла говорить, и, чуть сконфузившись, не очень уверенно проговорил мистер Бакстон:

– Но я сказал правду…

– Именно это и наполнило ваши слова такой жестокостью. Но я знаю, что вы не хотели причинить мне боль. Просто очень тяжело вот так неожиданно обнаружить, что тот, кто когда-то невинным ребенком сидел у вас на коленях, превратился в чудовище – порочное и лишенное всякого стыда.

– Возможно, я был слишком прямолинеен, – признал мистер Бакстон, – но ради благополучия сына мне пришлось рассказать тебе правду. Так ты напишешь письмо?

Мэгги не знала, что делать: ее внимание отвлекали звуки, которым мистер Бакстон не придавал значения.

– Я не могу ответить сейчас: дайте мне время подумать, – а теперь вам лучше уйти. Если мне суждено выполнить вашу просьбу, Господь даст сил и, возможно, утешит в скорби, но сейчас… нет, не могу ничего сказать. Прощайте!

– Я уверен: ты поступишь правильно, если и правда любишь моего сына.

– Уходите! – едва сдерживая слезы, повторила Мэгги.

– Что ж, хорошо, но через два часа я вернусь, ради твоего же блага, ибо время дорого. Ведь уже сейчас, пока мы здесь говорим, возможно, его берут под арест.

Мистер Бакстон ушел, и Мэгги, с трудом пытаясь сохранить спокойствие и собраться с мыслями, на мгновение забыла, что Эдвард рядом, и потому, когда дверцы буфета открылись и из образовавшейся щели показалась голова брата, вздрогнула от неожиданности.

– Он ушел? Я думал, что задохнусь. Как долго ты с ним разговаривала, Мэгги! В какой-то момент я даже испугался, что ты сядешь писать письмо прямо сейчас, а он будет ждать и давать тебе советы.

– О господи! Ну что за напасти! Мало было проблем с помолвкой – так еще и это…

Мэгги не смогла сдержать слез, и Эдвард попытался ее успокоить:

– Ну-ну! Теперь все позади. Признаюсь, я и сам изрядно перепугался, но ты молодец: держалась как надо. Впрочем, я и не сомневался, что ты готова на все ради меня.

В этот момент открылась дверь и в гостиную вошла миссис Браун.

– Эдвард, дорогой! Как мило с твоей стороны, какой приятный сюрприз! Мы и не думали увидеть тебя так скоро. Я не раз говорила, что ты мог бы приехать на денек из Вудчестера.

Тут ее взгляд обратился к дочери.

– В чем дело, Мэгги? Выглядишь такой измученной: всю свою красоту растеряла, – ты не находишь, Эдвард? Где завтрак? Я думала, все уже готово. Так что же случилось? Почему вы молчите?

Брат и сестра не отвечали, и миссис Браун охватило беспокойство. Мэгги предоставила возможность объясниться Эдварду, и тот начал:

– Мама, из-за не слишком хороших поступков я попал в неприятности, но наша дорогая Мэгги обещала помочь мне из них выпутаться.

Миссис Браун озадачили его слова и сильно встревожили.

– Я всего лишь позволил себе небольшую вольность и вписал имя мистера Бакстона в купчую, и все.

По лицу миссис Браун было понятно, что до нее понемногу доходит смысл сказанного.

– Но ведь это подделка документов… разве нет? – наконец в ужасе произнесла она.

– Ну да: по закону именно так, – признался Эдвард. – Я же подумал, что взять взаймы у старого друга, который всегда был готов одолжить мне денег, вполне нормально.

– А он об этом знает? Как отнесся к твоему поступку? – спросила миссис Браун, уже предчувствуя неладное.

– Знает, и он просто вне себя от ярости, хотя поначалу вел себя довольно сдержанно. Мне еще никогда не было так страшно!

– Он что, был здесь? – испуганно воскликнула миссис Браун.

– О да. У них с Мэгги был долгий разговор, пока я прятался в буфете: ни за какие деньги не согласился бы снова пережить последние полчаса, – но потом они вроде бы пришли к соглашению.

– Нет, Эдвард, ничего подобного, – твердо возразила Мэгги, хоть голос ее и дрожал.

– Ну хорошо… почти пришли. Надо просто расторгнуть помолвку, и тогда никто не будет меня преследовать.

– Ты хочешь сказать, что Мэгги должна расторгнуть помолвку с мистером Бакстоном? – переспросила миссис Браун, словно до нее никак не доходил смысл его слов.

– Да. Было же ясно с самого начала, что из этого все равно ничего не выйдет: старик Бакстон сопротивлялся бы до скончания света, и, рано или поздно, Фрэнку надоело бы ждать. Если бы Мэгги хватило духу, она бы давно уже его затащила под венец, и это избавило бы меня от такого ужаса, потому что они не смогли бы натравить полицию на своего родственника.

– Эдвард, дорогой, ты хочешь сказать, что тебя ищет полиция? – совершенно ошарашенная, спросила миссис Браун, до которой наконец начало доходить, в какую серьезную передрягу попал ее сын.

– Именно, – ответил Эдвард. – Но после того, что пообещал сегодня утром мистер Бакстон, это уже не имеет значения.

– Он ничего не обещал, – возразила Мэгги.

Резко развернувшись, Эдвард в упор посмотрел на сестру, подошел и, больно сжав ее запястья, процедил сквозь зубы:

– Что ты хочешь этим сказать, Мэгги? Будешь держаться за своего возлюбленного, несмотря ни на что, и допустишь, чтобы твоего родного брата отправили на каторгу? Ну же, отвечай!

Мэгги в ужасе взглянула на него и попыталась заговорить, но слова не шли из пересохшего горла. Наконец, сделав над собой усилие, она выдавила:

– Ты должен дать мне время подумать. С Божьей помощью я поступлю так, как будет правильно.

– А что, спасение родного брата – неправильно?

Эдвард в порыве гнева оттолкнул ее, и Мэгги, поднимаясь с дивана и стараясь не упасть, потому что комната вдруг закружилась у нее перед глазами, сказала:

– Мне нужно побыть одной.

Она слышала голоса матери и брата, хотя и не понимала значения произносимых ими слов. Выходя из дому через кухню, Мэгги вдруг вспомнила про Нэнси, совершенно беспомощную и всеми позабытую, и, как ни тяжело ей было вынести это промедление, когда ей так хотелось поскорее остаться в одиночестве, приступила к своим обязанностям и приготовила завтрак для несчастной старой служанки.

Когда она пришла с подносом в комнату Нэнси, та сразу поняла: что-то случилось, – и спросила:

– Вы чем-то встревожены? Не хотите – не говорите, только, пожалуйста, перестаньте плакать. Я помолюсь за вас, дитя мое, и Господь поможет.

– Спасибо, Нэнси. Помолись! – тихо сказала Мэгги и вышла из комнаты.