Когда Мэгги вышла из кухни на улицу, все так же сыпал противный мелкий дождь, который неделями заслонял солнечный свет, а теперь и вовсе поглотил всю надежду на хотя бы несколько ясных дней.

Мэгги медленно, потому что ноги совершенно ее не слушались, побрела вверх по горной тропинке, дошла до тернового куста и обессиленно опустилась на землю. Листья с него уже давно облетели, и с веток свисали капли дождя. Из-за слез Мэгги не видела такого знакомого и милого сердцу пейзажа, равно как и возвышавшихся в отдалении холмов, скрытых за мрачными темными тучами и пеленой дождя.

Миссис Браун и Эдвард тем временем сидели перед камином, и сын рассказывал матери о том, что произошло, приукрасив силу искушения и выставив свое преступление незначительной и вполне простительной ошибкой, к которой его привела уверенность в том, что ему предстоит занять должность управляющего у мистера Бакстона.

– Но если все действительно так, как ты говоришь, – заметила миссис Браун, – он наверняка не станет подавать на тебя в суд.

– Мало того: он намерен добиться, чтобы меня отправили на каторгу. Этот мистер Генри, которого он сделал своим управляющим, сущий дьявол, и уж если во что-то вцепился, то из его когтей уже не вырваться. Он возымел над мистером Бакстоном такую власть, что тот не смеет сказать и слова против и делает все, что он ему скажет. Не представляю, как ему хватило смелости прийти сюда, чтобы договориться с Мэгги. Хотя не удивлюсь, если его подбил на это Генри. Бедняге Крейстону изрядно досталось от них обоих, и если бы не Мэгги, мне пришлось бы еще хуже. Мне бы только выбраться из этой передряги – впредь буду умнее.

– Если продать коттедж, мы сможем вернуть долг, – задумчиво протянула миссис Браун. – Мы с Мэгги можем жить очень скромно, но, видишь ли, этот дом находится в доверительном управлении на вас двоих.

– Нет, мама, даже думать не смей ни о каких выплатах. Старик будет рад, что Фрэнк освободится от обязательств перед моей сестрой, и думать забудет о деньгах. А если мистер Генри попытается что-то возразить, мы можем сказать, что они еще легко отделались: если бы пришлось добиваться расторжения помолвки каким-то другим способом, могли бы лишиться гораздо большей суммы. Хотелось бы, чтобы она поскорее вернулась: нужно дать ей указания, что говорить. А ты, мама, будь начеку: вдруг мистер Бакстон вернется и обнаружит меня здесь.

– Да, лучше бы она пришла, а то вдруг простудится – мне тогда придется ухаживать за двумя больными. Как думаешь, она откажется от помолвки? Ведь если этого не случится, боюсь, у тебя будут большие неприятности. Может, тебе лучше где-нибудь спрятаться?

– Хорошенькое дело! И куда же ты предлагаешь мне отправиться в такую погоду да еще без единого шиллинга в кармане? Хотя если ты дашь мне немного денег, я постараюсь убраться отсюда как можно скорее и спрячусь в надежном месте. Я не слишком переживаю из-за Мэгги: она девица покладистая, ее всегда можно склонить на мою сторону и заставить сделать то, что нужно, так что пусть поостережется. Клянусь, что заставлю ее выбросить из головы все мысли о Фрэнке: это мой единственный шанс освободиться от преследования, и я не намерен упустить его из-за прихоти какой-то девчонки!

– Ей ведь тоже непросто! – осторожно возразила миссис Бакстон. – Фрэнк ей очень нравится. К тому же это такая подходящая партия.

– Вздор! Ей еще нет и девятнадцати: успеет найти себе кого-нибудь другого. Неужели ты не понимаешь, что если меня схватят и предадут суду, это конец? К тому же у меня сложилось впечатление, что Фрэнку уже порядком надоела эта история с помолвкой: все равно он расторг бы ее через пару месяцев, – только в этом случае Мэгги ничего бы не выиграла.

– Ну, раз ты так думаешь… – неуверенно произнесла миссис Браун. – Только мне ее жаль: она будет очень страдать, если придется с ним расстаться.

– О, не переживай: ее утешит мысль, что спасла мне жизнь. Ну почему же она не возвращается? Уже почти одиннадцать. Чу! Это не дверь скрипнула? – насторожился Эдвард, побелев как мел, и рванулся в сторону буфета.

Уже открыв дверцу, он остановился, поняв, что тихие шаги принадлежат сестре. Она распахнула дверь и невидящим взглядом окинула гостиную. Увидев, что брата здесь нет, она сделала пару шагов, а потом тяжело опустилась на стул прямо в накидке, с которой стекали струи воды.

Эдвард вернулся в гостиную. Увидев, что опасности нет и заметно осмелев, он обратился к сестре:

– Ну и что ты решила?

Девушка глубоко вздохнула и, подняв на брата полный муки взгляд, тихо и спокойно произнесла:

– Я не могу расстаться с Фрэнком.

Всплеснув руками, миссис Браун в ужасе воскликнула:

– О, Эдвард, уходи! Я отдам тебе все столовое серебро, и ты сможешь его продать. О, дорогой, уходи!

– Не уйду, пока не образумлю Мэгги, – произнес он так же спокойно, как сестра.

И хоть в голосе его слышалась затаенная ярость, Мэгги она совсем не испугала. Не поддалась она страху и когда он подошел к ней и еле слышно произнес:

– Мэгги, мы же кровные брат и сестра! Неужели ты допустишь, чтобы меня бросили за решетку, отправили в плавучую тюрьму, где сидят отъявленные преступники? И все ради своего эгоистичного желания обрести счастье?

Мэгги дрожала всем телом, но ответила даже без намека на страх:

– Это ты всегда был эгоистом и думал только о себе. На сей раз я полагала, ты поступишь как мужчина и сможешь показать себя с другой стороны, но нет: твое «я» всегда было превыше всего.

– О, Мэгги! Как ты можешь быть такой бессердечной? – рыдая и заламывая руки, взмолилась миссис Браун.

– Мама, слишком часто я слышу ваши упреки, что много думаю о себе, но на сей раз я думала только о Фрэнке. Он любит меня. Его сердце будет разбито, если я напишу ему такое письмо, о котором просит мистер Бакстон, если оттолкну от себя без объяснения причин.

– Он тебя любит! – насмешливо протянул Эдвард. – Любовь разобьет ему сердце! Что за наивные мечты! Кто сказал тебе, что он испытывает именно такие чувства? Откуда ты это знаешь?

– Просто знаю, потому что я люблю его точно так же, – тихо, но твердо ответила Мэгги. – Мне не нужны никакие доказательства. Я просто верю ему и не имею права причинять такую ужасную боль. Сердце подсказывает мне, что, если я сделаю так, как хочет мистер Бакстон, это убьет Фрэнка.

Слова Мэгги звучали искренне и бесхитростно, а сама она держалась по-детски спокойно и бесстрашно. Исполненные ярости взгляды Эдварда не имели над ней власти, и его неистовство буквально на глазах превращалось в трусость, как и этим утром. Тут миссис Браун подошла к дочери, взяла за руку дрожащими ладонями и взмолилась:

– Мэгги, только ты можешь спасти Эдварда. Знаю, я не любила тебя так, как следовало бы, но я исправлюсь, если напишешь то, о чем так просил тебя мистер Бакстон. Подумай! Возможно, мистер Фрэнк не поверит твоему письму, приедет повидаться с тобой и все закончится хорошо, но Эдвард все же будет спасен. Это всего лишь слова на бумаге, и тебе вовсе не нужно придерживаться написанного.

– Верно! – воскликнул Эдвард. – Ты вполне можешь сказать, что письмо было написано по принуждению, а мы это подтвердим. И если Фрэнк действительно тебя любит, то сделает все, чтобы ты передумала.

– Нет! – решительно покачала головой Мэгги. – Если я напишу такое письмо, мне придется следовать написанному. Я не пойду против своей совести. Эдвард, я готова отказаться от замужества, уехать из дому, поселиться рядом с тобой и навещать, когда смогу. Я посвящу свою жизнь тебе, если тебя посадят в тюрьму. Мы уедем вместе с мамой, если понадобится… Я сделаю ради тебя все, что в моих силах, но этого сделать не могу.

– В таком случае я ухожу! – заявил Эдвард. – Как я хочу, чтобы на своем смертном одре ты вспомнила день, когда отказала в просьбе своему единственному брату. И мечтаю оказаться рядом, когда будешь просить у меня прощения перед тем, как испустить последний вздох, чтобы отказать тебе в последней просьбе.

– Подожди! – Мэгги порывисто поднялась со своего места. – Эдвард, не проклинай меня такими ужасными словами. Мама, умоляю, останови его, спрячь – сделай все, чтобы его никто не нашел. А я попытаюсь ему помочь.

Мэгги выбежала из дому, прежде чем брат и мать успели сказать хоть слово или попытаться ее остановить.

Когда девушка шагала по дороге, ведущей в Комбхерст, слезы струились по ее щекам и сливались со струями дождя. Нет, ему не следовало так говорить: ведь они вместе росли, всегда были как одно целое.

И все же она упорно шагала по густым мокрым зарослям вереска, а увидев направлявшегося ей навстречу мистера Бакстона, ускорила шаг. Дождь прекратился, и сквозь тучи начал пробиваться бледно-желтый лучик солнца. Мэгги остановилась, иначе мистер Бакстон попросту прошел бы мимо, не обратив на нее внимания, поскольку не ожидал ее здесь встретить, и, внезапно успокоившись, с достоинством взглянула на стоявшего перед ней мужчину.

– Вам не стоит идти к нам: там и так слишком много горя. Давайте отойдем к тем пихтам, и, если вы не против, поговорим.

– Надеюсь, ты обдумала мои слова и готова сделать то, о чем я тебя попросил.

– Нет! Я долго думала, совершенно позабыв о себе, хоть меня и назвали эгоисткой. Прежде чем принять решение, я помолилась. Полагаю, истово молиться и думать при этом только о себе, попросту невозможно. Я не могу так поступить с Фрэнком. Знаю: поступок моего брата навлек позор и на меня, – и если Фрэнк сочтет необходимым из-за этого взять свои слова обратно, значит, так тому и быть. Я безропотно приму любое его решение, но только его, не ваше. К тому же я не считаю себя вправе сделать то, о чем вы меня просите.

От волнения перехватило дыхание, и Мэгги замолчала.

– Мне очень жаль, – холодно начал мистер Бакстон. – Значит, придется действовать по закону. Я бы очень хотел избавить своего сына от боли, которую ему непременно причинит правда, и отказался бы выдвигать обвинения против твоего брата, несмотря на все его бесстыдство и неблагодарность. А теперь я начну действовать в соответствии с советом своего управляющего и отдам твоего брата под суд, невзирая на дружбу с вашим отцом.

Мистер Бакстон развернулся, намереваясь уйти. Он держался так холодно и решительно, что Мэгги на мгновение оробела, но потом все же коснулась его руки.

– Мистер Бакстон, вы не можете исполнить свою угрозу, я знаю. Только задумайтесь! Мой отец был вашим добрым другом. Даже если поведение Эдварда запятнало память о вашей дружбе, нельзя же помнить об этом его проступке вечно. Если сейчас вы сделаете то, чем угрожаете, то потом, когда ваша жизнь начнет постепенно угасать, представая перед мысленным взором чередой смутных событий и давая пищу для размышлений, вспомните дни своей юности, а также сына одного из своих друзей. Да, он в минуту слабости поступил дурно, но это скорее слабость, нежели порок. А вот если вы отправите его в тюрьму, он станет по-настоящему порочным. Господь милостив… мы даже не знаем насколько. О, сэр, я так уверена, что вы тоже сможете смилостивиться и дать моему брату – моему бедному грешнику брату – шанс, что расскажу вам все. Я взываю к вашему состраданию, ибо Эдвард сейчас дома – несчастный и отчаявшийся, – а моя мать слишком потрясена, чтобы понять, какое нас постигло несчастье. Мы действительно очень несчастны из-за обрушившегося на нас позора.

Пока Мэгги говорила, поднялся сильный ветер, пронесся над верхушками пихт, и они задрожали от его порывов, а потом застонали, словно дух Ариэля[6], заключенный в их пышных игольчатых лапах, сплетенных над головами, подобно шатру, вдруг решил заявить о своем присутствии. То ли шум ветра, то ли воображение мистера Бакстона вдруг породило эхо, вторившее словам Мэгги, мольбу, прозвучавшую в ее голосе, печальный отзвук сожаления – отчетливый, но вместе с тем сливавшийся с речью девушки, – тихий шепот, который растворился в воздухе, когда ее голос замер в тревожном ожидании.

Возможно, случилось так, что Мэгги, воспитанная в любви и заботе миссис Бакстон, освободившейся от всех земных печалей и горестей, переняла ее излюбленные выражения и манеру речи этой леди, но, как бы то ни было, когда девушка заговорила, мистеру Бакстону почему-то показалось, что он услышал голос покойной жены, молившей о милосердии. По крайней мере, именно этим он, пожалуй, объяснил бы внезапно возникшую мысль, что сказала бы она в данной ситуации. Когда Мэгги заговорила, ему отчетливо вспомнились исполненные сочувствия и великодушные слова жены, когда она утешала его в минуты отчаяния и гнева, и потому тон его смягчился, а во взгляде впервые промелькнула растерянность.

– Но ты все равно не убережешь Фрэнка от бесчестья, – произнес мистер Бакстон, и на сей раз в его голосе прозвучало сомнение в правильности принятого решения.

– Если Фрэнк пожелает, я тихо и незаметно исчезну из его жизни навсегда: даю вам слово перед Богом, – не стану умолять и жаловаться, не выкажу ни малейшего удивления, услышав его решение, и благословлю каждое его деяние, каким бы оно ни было.

– Но как поступить с Эдвардом? – в раздумье спросил мистер Бакстон. – Мистер Генри и слышать ничего не хочет о том, чтобы каким-то образом скрыть его мошенничество.

– О, вы смягчились! – воскликнула Мэгги, взяв руку мистера Бакстона в свои ладони. – Как поступить с братом? Да так же, как в том случае, если бы я написала то ужасное письмо.

– И ты готова отступиться, если Фрэнк, узнав правду, решит с тобой расстаться?

Мэгги, опустив голову, решительно пообещала:

– Да, я с готовностью сделаю все, что Фрэнк пожелает, узнав о случившемся. Скажу вам правду. Я уверена, что бесчестье, которое навлек на меня брат, но в котором нет моей вины, ничуть не изменит отношения вашего сына ко мне.

– Посмотрим, – произнес мистер Бакстон. – Но вот что мне пришло в голову на случай, если… Словом, он должен уехать в Америку, и немедленно. Тогда никто не будет винить меня в том, что я покрываю преступника. К тому же после того, что он сделал, о профессии адвоката придется забыть. Что скажешь на это, Мэгги?

– Я должна рассказать об этом матери и спросить ее совета, но лично я считаю, что это наилучший выход из положения. Мы будем благодарны вам по гроб жизни. Не могу выразить словами, как я надеюсь, чтобы вы когда-нибудь увидели, как изменит моего брата ваша доброта.

– Однако не стоит терять время. Если Эдварда найдут, у меня не будет веской причины забрать заявление и потребовать отменить наказание для твоего брата. А знаешь, я все-таки пойду с тобой. Мне под силу ускорить отъезд Эдварда. Ведь ему необходимо как можно скорее оказаться в Ливерпуле, не оставив при этом следов. Следующий пакетбот отплывает послезавтра: я прочитал в «Таймс».

Вместе они тронулись в обратный путь, и мистер Бакстон всю дорогу размышлял, правильно ли поступает.

На вершине холма Мэгги попросила своего спутника подождать, а сама побежала домой предупредить мать и брата.

Миссис Браун сидела в одиночестве, и выглядела очень бледной и опустошенной, а Эдвард прятался на сеновале над загоном для скота.

Мэгги пересказала матери свой разговор с мистером Бакстоном, объяснила суть его требований. Узнав, что сыну необходимо уехать в Америку, воскликнула:

– О боже! Это же дальше, чем Ботани-Бей, и равносильно ссылке на каторгу. Ты выглядишь такой счастливой, будто и правда сумела что-то сделать для брата.

– Так и есть! Эдварда не будут судить и не отправят на каторгу. Нужно рассказать ему об этом, но сначала я позову сюда мистера Бакстона, он ждет неподалеку. Только когда он придет, будь добра, покажи, что ты благодарна ему за то, что смилостивился над Эдвардом.

Миссис Браун что-то пробормотала в ответ, но Мэгги уже ее не слышала. Она поспешно пересекла двор и с быстротой молодого оленя взбежала по склону холма. Лучик надежды, пробившийся сквозь окутавшую их дом непроглядную мглу, заставил ее дух на время взять верх над плотью.

Мэгги не остановилась, чтобы перекинуться с мистером Бакстоном хоть словом, а жестом предложила следовать за ней, повернув назад, к дому. Оставив парадную дверь открытой, она вышла через кухню на широкий двор позади дома, незаметно переходивший в каменистую пустошь, пересекла небольшую лужайку перед сараем и взобралась по лестнице на утопавший в полумраке сеновал, в дальнем углу которого прятался Эдвард, зажав в руках старые грабли.

– Я так и думал, что это ты, Мэгги! – вздохнул он с облегчением. – Все в порядке? Ты согласилась написать письмо? Вижу по твоему лицу, что все получилось.

– Да, я все рассказала мистеру Бакстону. Он ждет тебя в гостиной. О, я знала, что он не может поступить с тобой жестоко!

Мэгги с трудом перевела дыхание, а Эдвард изумленно воскликнул:

– Я тебя не понимаю! Ты же не могла совершить такую глупость – не сказала ему, где я?

– Конечно, сказала. Я почувствовала, что могу ему доверять, когда он пообещал, что не станет тебя преследовать. Но у него есть условие: ты должен уехать в Америку, причем как можно скорее. Спускайся, тебе нужно поговорить с ним и выразить свою благодарность. К тому же он хотел тебя видеть.

– Я не могу пройти через это, не готов. Ты уверена, что это не уловка с его стороны, чтобы отдать меня в руки полиции? Будь у меня в кармане хотя бы фартинг, я не сидел бы здесь, а был уже далеко.

– О, Эдвард! Как ты можешь подозревать его в таком вероломстве и подлости? Умоляю, не теряй время на препирательства. Мистер Бакстон сказал, что если тебя арестуют, то последствия будут непредсказуемыми. Пакетбот отправляется в Америку через два дня. Очень жаль, что тебе придется уехать, но все же это лучше, чем каторга. Возможно, он придумал что-то еще, но не знаю, смеем ли мы об этом просить или рассчитывать на еще большую милость.

– Я не хочу ничего другого, разве что денег. В Англии у меня и без того множество проблем (хотя и не таких серьезных, как эта), а в Америке можно с легкостью разбогатеть.

Эдвард, повеселев, с готовностью спустился вниз за сестрой. Когда на его лицо упал желтовато-тусклый свет дня, Мэгги ужаснулась от его мертвенной бледности. Казалось, снедавшие его подозрительность и коварство наложили на него отпечаток, отчего брат выглядел гораздо старше своих лет. Картину довершал помятый и грязный щегольской костюм, благодаря которому Эдвард производил отталкивающее впечатление. Однако более всего Мэгги поразила мысль, что ее брату больше нет места как в этом мире, так и в мире ином. И все же ей казалось, что со временем, если уедет подальше от соблазнов, он, как сын своего отца, непременно раскается и будет спасен.

Мэгги взяла брата за руку, чтобы придать уверенности, и они направились в гостиную. Лицо девушки лучилось верой, надеждой и благодарностью, в то время как Эдвард стоял, понурив голову, с гневным и пристыженным видом, отчасти жалея, что не послушался здравого смысла и не попытался скрыться от полиции, вместо того чтобы стоять перед ними как провинившийся школьник.

Миссис Браун подошла к сыну, которого любила сильнее теперь, когда он выглядел таким униженным и одиноким. Она не могла или не хотела осознать всю степень его вины и осуждала мистера Бакстона за то, что потребовал от ее дорогого и любимого сына убраться на другой конец света. Когда Эдвард только вошел в гостиную, воцарилась тишина, а когда молчание стало невыносимым, угрюмо поднял голову, не решаясь встретиться взглядом с мистером Бакстоном, и сказал:

– Я пришел сюда для того, сэр, чтобы услышать ваши требования. По словам Мэгги, я должен уехать в Америку, и если вы действительно намерены сослать меня туда, я готов.

Мистер Бакстон хотел убраться отсюда не меньше Эдварда. Он сделал доброе дело, но вместо благодарности получил от миссис Браун одни упреки, вопреки здравому смыслу поддался на уговоры Мэгги и теперь чувствовал, что им попросту воспользовались, причем самым недостойным образом. А теперь и Эдвард разговаривал с ним зло и угрюмо, вместо того чтобы выказать благодарность. Ох, как же мистер Генри будет недоволен!

– Да! – произнес мистер Бакстон. – Я рад, что ты смирился с необходимостью отправиться в Америку. Там тебе самое место. И чем быстрее ты уедешь, тем лучше.

– Я не могу уехать без денег, – упрямо произнес Эдвард. – Если бы они у меня были, я бы вообще здесь не появился.

– Ах Эд! Неужели ты смог бы уехать, не попрощавшись со мной? – ужаснулась миссис Браун, заливаясь слезами. – Мистер Бакстон, я не могу позволить ему уехать в такую даль. Посмотрите, как он болен. Он умрет, если вы отошлете его в Америку.

– Мама, да не убивайся ты так, – мягко произнес Эдвард, чуть пожимая руку матери. – Я вовсе не болен, а если мне и нездоровится, то совсем незначительно. Мистер Бакстон прав: мое место в Америке. По правде говоря, несмотря на то что мистер Бакстон оказался настолько добр, что согласился не выдвигать против меня обвинения, найдутся те, кто непременно это сделает. – Эдвард произнес это таким тоном, что каждому было ясно: никакой благодарности он не чувствовал. – Я буду в большей безопасности, если уеду из страны. Дайте мне денег, чтобы хватило на дорогу до Ливерпуля и билет на пакетбот, и я уберусь отсюда сию же минуту.

– Ты этого не сделаешь, – возразила миссис Браун, крепко обняв сына. – Ведь не далее как сегодня утром ты сказал мне, что поддался соблазну и совершил ошибку, потому что не чувствовал себя нужным и счастливым. А в Америке будет только хуже. Если ты опять совершишь ошибку, рядом никого не будет, чтобы помочь. Или ты и вовсе умрешь в полном одиночестве в какой-нибудь глуши. Мэгги! Ну что ты молчишь? Как ты можешь стоять и спокойно смотреть, как он уезжает, не сказав в свою защиту ни единого слова!

Мэгги подняла голову, и в ее решительном взгляде вспыхнул такой огонь, словно она увидела нечто за пределами материального мира. Вот она – возможность самопожертвования, о которой миссис Бакстон говорила в дни ее детства, момент, который непременно наступает, но остается невидимым и незамеченным для тех, чьи глаза не приучены наблюдать.

– Мама, если бы ты смогла обойтись без меня некоторое время и если тебе станет от этого легче и поможет Эдварду… – Мэгги не договорила, ибо слово, которое она собиралась произнести, должно было послужить укором тому, кто пристыженно стоял перед ними.

– Ты поедешь! – воскликнула миссис Браун, догадавшись, что именно хотела сказать дочь. – О, Мэгги! Это лучшее из всего, что ты сказала или сделала с того момента, как появилась на свет. Эдвард, разве ты не хотел бы, чтобы Мэгги поехала с тобой?

– Да, было бы неплохо, – ответил молодой человек. – Уж лучше, чем если бы я проделал весь этот путь в одиночестве. Хотя, должен сказать, со временем я бы и сам прекрасно справился. Но раз уж она не прочь меня сопровождать, то, возможно, поживет со мной, пока я не обустроюсь и не обзаведусь друзьями, а потом сможет вернуться.

Мистера Бакстона сначала ошеломило это предложение Мэгги. Он не сразу понял, чем отличается то, что она собиралась сделать, от того, к чему он намеревался склонить ее сегодня утром, однако после некоторых размышлений понял, что Мэгги готова пожертвовать чем угодно, но только не сердцем Фрэнка, которое он когда-то отдал ей на хранение и за которое она несла ответственность перед ним и Богом. Озарение снизошло на него далеко не сразу, и лишь в полной мере осознав, что произошло, он испытал граничившее с изумлением восхищение. Эта маленькая робкая девочка оказалась достаточно храброй, чтобы пересечь океан и отправиться на чужбину, лишь бы только спасти своего брата!

– Ты так добра и заботлива, малышка Мэгги, вне всяких сомнений! – обратился к девушке мистер Бакстон. – Возможно, ты станешь для Эдварда спасением. Господь благословит тебя за преданность.

– Но тогда расходы увеличатся вдвое, – цинично заявил Эдвард.

– Мой дорогой мальчик, о деньгах не беспокойся. Я могу получить ссуду за этот дом.

– Раз уж на то пошло, ссуду могу дать я, – предложил мистер Бакстон.

– А не могли бы мы, – нерешительно произнесла Мэгги, не зная, как правильнее выразить свою мысль, – отдать мебель, папины книги и то немногое столовое серебро, что у нас есть, мистеру Бакстону в качестве своеобразного залога? Как бы странно это ни звучало, но, пожалуй, он единственный, к кому мы можем обратиться за помощью в этой сложной ситуации.

На том и порешили, несмотря на некоторые возражения со стороны мистера Бакстона. Мэгги твердо стояла на своем, поняв, что ее предложение вполне законно и выполнимо. Миссис Браун была столь же непреклонна, хотя руководствовалась иными соображениями. Она считала мистера Бакстона виновным в изгнании ее сына и не желала принимать от него никаких подачек. Ведь если бы у нее было время, она предпочла бы таким же способом получить деньги от кого угодно другого.

Эдвард слегка оживился, узнав, о какой сумме идет речь. Ему было совершенно безразлично, каким образом она будет получена, и его настолько не трогало то, что придется расстаться с дорогими сердцу вещами, что он даже предложил составить официальный договор передачи имущества. Мистер Бакстон же думал только о том, чтобы Эдвард побыстрее исчез из этих мест, хотя и не смог удержаться, чтобы не выразить свое одобрение и восхищение Мэгги. Перед тем как уйти, он отозвал ее в сторонку.

– Мэгги, дорогая, теперь я уже не сомневаюсь, что намерение Фрэнка жениться на тебе было, пожалуй, лучшим решением в его жизни. Просто я никогда не воспринимал эту его идею всерьез, хотя стоило бы. Но если ты вернешься домой следующей осенью, как мы и планировали, он к тому времени не откажется от своего намерения жениться и у Эдварда все будет хорошо (а я уверен, что у него все получится, ведь он такой сообразительный: взять хотя бы этот документ, который он составил), я подумаю о том, чтобы согласиться на ваш брак. Только сначала дай Фрэнку возможность немного посмотреть мир. Еще я хотел бы попросить тебя пока не сообщать ему, что я готов изменить свое мнение, дабы это не помешало ему принять верное решение. Эрминию я тоже не буду посвящать в свои планы, иначе она тут же расскажет все Фрэнку. Увидимся завтра в экипаже. Да благословит тебя Господь, дитя мое, и убережет в огромном океане.

Уходя прочь, мистер Бакстон не мог сдержать слез. Он восхищался Мэгги и очень сожалел, что обстоятельства вынуждают ее уехать из отчего дома.