На следующий день приехал мистер Генри. Он оказался спокойным и внешне суровым, явно обладал недюжинным умом, хорошим воспитанием и прекрасным музыкальным вкусом, благодаря которому сразу же очаровал Эрминию, очень страшившуюся его приезда. Однако о любезностях было забыто, едва он переступил порог святая святых мистера Бакстона – «кабинет», как он называл комнату, где принимал арендаторов и деловых партнеров. По мнению Фрэнка, неприкрытое удивление и презрение, отразившееся на лице мистера Генри, когда он увидел, в каком состоянии пребывают документы и бухгалтерские книги мистера Бакстона, никак не назовешь проявлением вежливости. При этом сам хозяин дома чувствовал себя тринадцатилетним школьником, плохо подготовившим домашнее задание.
– Во всем этом меня удивляет лишь то, милостивые господа, что вас не обобрали до последнего фартинга и еще хоть что-то осталось.
– На это я вам отвечу, – возразил мистер Бакстон, – что вы не обнаружите даже намека на обман. Мои арендаторы попросту не отважатся на это, поскольку знают, что я показательно разберусь с первым, кому это придет в голову.
Мистер Генри вскинул брови, но ничего не сказал, а хозяин кабинета добавил:
– К тому же, сэр, большинство моих арендаторов из поколения в поколение живут на этих землях, и я готов поклясться собственной жизнью, что они меня не обманывают.
На его страстное заверение мистер Генри лишь холодно ответил:
– Полагаю, что в таком случае доскональное изучение вашей документации опытным бухгалтером станет лучшим доказательством их честности. Если позволите, я напишу одному из таких специалистов – весьма толковому молодому человеку – и попрошу приехать, чтобы попытаться навести здесь порядок.
– Да, если угодно, – согласился мистер Бакстон, радуясь возможности поскорее закончить этот неприятный разговор и не видеть больше холодного и презрительного выражения лица своего нового управляющего.
Вскоре в Комбхерст прибыл бухгалтер, и на протяжении нескольких дней вместе с мистером Генри они не покладая рук трудились в кабинете мистера Бакстона. Сам хозяин был сбит с толку многочисленными вопросами, которые ему задавали. Его очень беспокоил прожигающий насквозь взгляд мистера Генри: так смотрят на невольного свидетеля, чтобы заставить давать показания. Он уже несколько раз пожалел, что не оставил все как есть, вместо того чтобы отдаться в руки этого юриста. Одна лишь мысль успокаивала его: вся эта суета с документами лишь подтвердит, что никто никогда не пытался обвести его вокруг пальца, хоть он и не демонстрировал рвения к проверке честности арендаторов.
Но каково же было его удивление и смятение, когда однажды утром мистер Генри позвал его в кабинет и четким, источавшим лед голосом зачитал превосходно составленный отчет, посредством которого извещал несчастного мистера Бакстона не только о растрате его средств, но и о многочисленных случаях мошенничества со стороны тех, кому он так доверял. Не будь сейчас рядом с ним никого, он наверняка разрыдался бы, узнав, сколь подло злоупотребили его доверием, но в тот момент его охватила неистовая ярость.
– Я подам на них в суд, сэр. Ни один человек не уйдет от ответственности. Я заставлю их выплатить все до последнего фартинга и к тому же возместить ущерб. Клянусь, я так и сделаю! Вы сказали «Крейстон», сэр? Это имя было в списке? Господи, это ведь тот самый Крейстон, что на протяжении многих лет был управляющим фермой при моем отце. Негодяй! А ведь я поселил его на своей лучшей ферме, когда он женился. И он все это время меня обманывал, да?
Мистер Генри пробежал глазами по отчету.
– Все есть вот здесь: я отметил графы, – но, боюсь, часть украденного вернуть не получится…
Он уже собирался продолжить, но мистер Бакстон его оборвал.
– Но я верну! Каждый фартинг. Этот мерзавец отправится под суд. Плевать на деньги: мне ненавистна такая черная неблагодарность.
– Если хотите, сэр, я проконсультируюсь относительно этого дела с адвокатом, – холодно произнес мистер Генри.
– Делайте все, что нужно, сэр. Черт возьми, ведь этот Крейстон был первым, кто посадил меня в седло. Подумать только! И именно он обворовывал меня все это время!
Спустя несколько дней после этого нелегкого разговора Фрэнк, как обычно, пришел навестить Мэгги и предложил:
– Может, прогуляемся до терновника, дорогая? Сегодня такой чудесный день, и мне нужно поговорить с тобой в тихом и уединенном месте.
Они отправились на свое любимое место, где некоторое время сидели в тишине, взирая на спокойное и безмятежное голубое небо, простиравшееся над вершинами холмов, покой которых никогда не нарушали людские голоса.
– Я рада, что тебе нравится мой терновник, – заметила Мэгги.
– Скорее открывающийся отсюда вид. Мысль об уединении, которое, должно быть, царит среди этих холмов, доставляет мне сегодня особенное удовольствие. О, Мэгги! Сегодня один из тех дней, когда меня несказанно угнетают люди и мир в целом. Сегодня у нас дома было столько горя, столько открытий, раскаяний и душевных волнений! К нам приходил Крейстон, давний арендатор моего отца. Кажется (вернее, боюсь, в этом уже нет никаких сомнений), он растратил довольно большую сумму денег, принадлежавших моему отцу. Отец был слишком беспечен, чем подверг своих арендаторов большому искушению. Крейстон уже немолод и обременен большой семьей, привыкшей к расточительству, и, конечно же, не устоял. Его уведомили о намерении моего отца подать на него в суд, и он пришел к нему, чтобы во всем признаться, вымолить прощение, а также попросить дать ему время, чтобы он смог хоть частями вернуть все то, что украл. Думаю, еще месяц назад отец согласился бы его выслушать, но, будучи так уязвлен заявлением мистера Генри, впал в неописуемую ярость.
Это было ужасное утро. Кажется, во всех вдруг проявились самые худшие стороны. Даже Крейстон, несмотря на все его раскаяние и кажущуюся искренность, вынужден был подвергнуться тщательному допросу со стороны мистера Генри, прежде чем рассказал всю правду. Боже милостивый! Какой же властью обладают деньги! Как же они портят людей! Все это случилось из-за денег, из-за жажды наживы. Что же касается мистера Генри, то он так озабочен тем, чтобы спасти и защитить имущество своего клиента, что ему совершенно безразлично – нет, он даже не понимает, – что такие действия ухудшают его характер. Он поощрял намерения моего отца, описать которые я могу только единственным словом: «месть». Они говорят, что пример Крейстона должен послужить уроком остальным, в то время как на совести моего отца лежит половина этого греха! Он спустя рукава выполнял обязательства, которые налагает на богатого человека его состояние. Деньги были для него мусором, в то время как многим их отсутствие могло стоить жизни. Люди стремятся к богатству, жаждут им обладать, и эта отравляющая душу жажда обогащения в итоге заставляет их позабыть обо всех своих принципах, как это случилось с беднягой Крейстоном. Все говорят, что когда-то он был таким правильным, таким честным, а теперь совершенно утратил самоуважение и не понимает самой природы правды.
Я боюсь богатства, боюсь связанной с ним ответственности. Как бы мне хотелось родиться бедняком и пробивать себе путь наверх собственным трудом! Тогда я смог бы понять и запомнить, каким соблазнам подвержены бедняки. Я боюсь, что мое сердце ожесточится, как произошло с моим отцом. Ты даже не представляешь, как он сегодня бушевал, какие жестокие слова говорил! Даже я никогда не видел его таким!
– Он скоро остынет, – сказала Мэгги. – Должно быть, просто очень переживает из-за того, что его обманывали те, кому он верил.
– Если бы я думал, что способен стать таким же черствым и безразличным к малодушным мольбам преступника, каким был сегодня утром мой отец, преступника, которого он сам же и помог создать, то немедленно переехал бы в Австралию. Ей-богу, Мэгги, я думаю, что это было бы лучшее, что мы могли бы сделать. Мое сердце разрывается от боли, стоит лишь подумать, в каком упадке пребывает общественный уклад у нас в Англии, какими пороками он пронизан. Что скажешь? Ты поехала бы со мной?
Девушка молчала, погрузившись в раздумья.
– Я бы поехала с тобой хоть на край света, если бы считала, что это правильно, – вымолвила она наконец. – Но так ли это? Думаю, это просто трусость. Я понимаю, о чем ты говоришь, но тебе не кажется, что куда полезнее остаться и выдержать множество испытаний и душевных тревог ради добра, что способны творить те, кто отчетливо видит зло? Однако легко рассуждать тем, у кого, в отличие от нас, нет долга перед семьей и кто волен поступать так, как заблагорассудится.
– Но что можем сделать я или ты? Мы всего лишь капли в огромном океане – разве можем мы повлиять на формирование целой нации?
– Да уж! – грустно хмыкнула Мэгги. – Я не могу изменить старомодных привычек Нэнси, что уж говорить о целой нации.
– Я не понял, что ты имела в виду, когда говорила о добре, что способны творить те, кто отчетливо видит зло? Зло, которое я вижу, исходит от нации, чьим богом являются деньги.
– Ты говоришь так, потому что был свидетелем ужасной сцены. Завтра ты услышишь или прочтешь о каком-нибудь героическом поступке, вызвавшем восхищение всей нации, и опять будешь ликовать со всей страной и гордиться ею.
– И все же острое ощущение от зла, исходящего от сложного состояния, в котором находится общество, никуда не денется. И где же то добро, которое я могу для него сделать?
– Ой, на этот вопрос так сразу не ответишь. Но разве ты не можешь смело посмотреть в лицо этому злу и изучить его природу и причины? И неужели Бог не дал тебе сил, которые можно употребить на поиски лекарства от зла? Дорогой Фрэнк, задумайся! Возможно, ты действительно мало что способен изменить и, возможно, не увидишь никакого результата от своих действий, но этот ничтожно малый вклад будет, подобно библейской лепте вдовицы, сделан от чистого сердца. И потом, если все подобные тебе: умные и здравомыслящие – куда-нибудь сбегут, что нам тогда делать с нашей бедной, дорогой сердцу старой Англией?
– О как хорошо ты обо мне думаешь! Но позволишь ли ты мне жалеть, что не родился бедным, если я останусь в Англии? Ведь тогда мне не совершить ошибок, к которым, как я уже успел понять, склонны богатые, забывая о тяжелых испытаниях, выпадающих на долю бедняков.
– Только вот я не уверена, что, родившись бедным, ты не совершил бы другой ошибки, забыв об испытаниях, выпавших на долю богатых. Трудно понять те ошибки, к совершению которых подталкивает людей их положение. Помнишь рассказ из сборника «Вечера дома», который называется «Реинкарнация Индры»? Так вот. В детстве мне часто хотелось ненадолго реинкарнироваться (хотя не знаю, есть ли такое слово) в американского рабовладельца – просто для того, чтобы понять, как он, должно быть, страдал, в каком глубоком недоумении пребывал, как молился, как страстно желал освободиться от своего ненавистного богатства, пока его сердце не ожесточилось настолько, что попросту смирилось. А еще я желала переселиться в императора России по той же самой причине. Ну-ну! Можешь смеяться, но это потому, что я не слишком хорошо объяснила, что имею в виду.
– Я улыбаюсь, стоит подумать, какой честолюбивой ты могла бы показаться тем, кто совсем тебя не знает.
– Я не вижу в этом никакого проявления честолюбия, и меня совершенно не заботит положение в обществе. Я лишь хочу, как Бернс, знать, «что осталось», чтобы я могла проявить больше милосердия к тем, кто, как мне кажется, стал причиной такого бесконечного горя и страданий.
– «Что было – подведем итог, не зная, что осталось»[5]. – задумчиво процитировал Фрэнк и, немного помолчав, продолжил: – Но, Мэгги, я все же не оставляю этой своей идеи переехать в Австралию или Канаду, если тебе так больше нравится, – словом, туда, где общество чище и новее.
– Но огромным препятствием на пути осуществления этого желания является твой долг как единственного сына перед отцом. Ведь в вашем случае все обстоит совсем не так, как в многодетной семье.
– Как бы мне хотелось быть вторым, пятым, двадцатым, чтобы мог жениться, на ком пожелаю.
– Но чтобы это возможно было осуществить, необходимо желание двух людей, – рассмеялась Мэгги. – А я просто хочу осуществить желание, для исполнения которого не требуются чары феи-крестной. Взгляни, Фрэнк! Видишь тот желтый проблеск света в самом центре этой темной коричневато-лиловой полосы вереска? Думаю, там пруд, в котором в это время года отражаются редкие солнечные лучи. Кажется, не так уж и далеко. Каждую осень мне хочется туда сходить. Пойдем со мной сейчас? У нас еще есть время до чая.
Недовольство Фрэнка суровыми мерами, которые по настоянию мистера Генри его отец применял ко всем, кто злоупотреблял его беспечностью, скорее возросло, нежели сошло на нет. Он постарался спокойно и доброжелательно поговорить с отцом, но все без толку. Фрэнк пытался поговорить с мистером Генри, объяснить, что, если бы отец контролировал свою природную беспечность и был более строгим и бдительным землевладельцем, у арендаторов не возникло бы соблазна его обманывать. Молодой человек считал, что с ними следовало бы обойтись чуть мягче и дать им возможность восстановить свою репутацию, которую разрушили намерения его отца передать дело в суд, получившие огласку. Однако мистер Генри лишь вскинул брови и холодно ответил:
– Мне по душе ваше благородство, сэр, ибо я и сам был таким в вашем возрасте. Меня тоже волновали темы искушения и силы обстоятельств, и я был очень далек от реальности в своем стремлении перевоспитать негодяев. Но жизненный опыт убедил меня, что склонность к правонарушениям – врожденное качество, и ничто, кроме внешнего воздействия, не может держать ее в узде. И этим внешним воздействием является страх наказания. Я восхищаюсь вашим добрым сердцем, но трудно ждать от двадцатитрехлетнего юноши мудрости и жизненного опыта сорокапятилетнего мужчины.
Фрэнка возмутило это намерение поверенного отодвинуть его в сторону, как неоперившегося юнца. Он так рьяно осуждал все эти меры и те перемены в доме, что происходили под влиянием мистера Генри, что принял решение все же отправиться в Шотландию, и Мэгги, сердце которой болело при виде его страданий, поддержала его намерение.