Эрминия оказалась права, утверждая, что мистер Бакстон, равно как и его сын, склонен к властности и высокомерию. Просто до поры образ его жизни не располагал к тому, чтобы эта черта характера смогла как-то проявиться. Он имел больше денег, чем ему требовалось; жена его, мягкая и покладистая, если исподволь и управляла его жизнью, то никак этого не показывала, или даже сама того не осознавала; пользовался уважением и восхищением простых добрых людей, чьи отцы много лет в мире и дружбе соседствовали с его предками и получали от этого соседства всевозможные преподносимые от чистого сердца блага и отплачивая за них доброжелательностью и искренним вниманием. Такой жизнью и в таком окружении жил мистер Бакстон, и, пока его сын не вышел из детского возраста, не было ни одного желания, которое мистер Бакстон не мог бы исполнить сразу же после того, как оно было озвучено.

Семья продолжала благоденствовать, и когда Фрэнк учился в школе, а потом в колледже, добиваясь наград и почестей, способных удовлетворить гораздо более амбициозного отца, нежели мистер Бакстон. Хотя на самом деле именно эти награды и почести пробудили в душе последнего до поры дремавшее честолюбие. Он получал хвалебные письма от учителей и директоров школ, в которых говорилось, что если Фрэнк только захочет, то сможет добиться «самого высокого положения в церкви или государстве». Мысль об этом, пусть пока смутная и неуловимая, прочно засела в голове мистера Бакстона, и впервые в жизни он пожалел, что не добился таких высот, которые помогли бы ему обрести связи среди сильных и могущественных мира сего, но, как бы то ни было, застенчивость и неловкость оттого, что редко бывал в обществе, заставляли его отвечать отказом на редкие просьбы Фрэнка пригласить в гости кого-то из своих школьных друзей или приятелей по колледжу. Теперь он очень сожалел об этом, ведь посредством таких визитов он мог бы наладить связи, которых у него до этого не было, поэтому в своих мечтаниях обратился к браку как к способу исправить собственную ошибку. Эрминия оказалась права в своем предположении, что дядя примерял на роль своей невестки леди Аделию Каслмейн. Уж не знаю, откуда узнала о размышлениях дяди эта маленькая чертовка, ведь мысль эта посетила мистера Бакстона всего на мгновение и тут же вылетела из головы.

Он был достаточно умен, чтобы понимать, что из этого вряд ли что-то выйдет, пока его сын ничего собой не представляет, и надеялся, что все изменится. Ведь если Фрэнк женится на Эрминии, их общее состояние (девушка унаследовала от отца немало) позволит ему представлять графство. Примерно таким же будет результат, если женой Фрэнка станет дочь какого-нибудь влиятельного человека графства. Таким образом, он сразу получит место в парламенте, где его таланты раскроются в полной мере, но из этих двух вариантов предпочтительнее был брак с Эрминией (ради ее матери).

И вдруг, как гром среди ясного неба, известие о намерении Фрэнка жениться на Мэгги Браун. Она, конечно, чудесная милая девушка, но без гроша за душой и без каких бы то ни было связей. К тому же, насколько знал мистер Бакстон, она не обладала энергией, способностями и силой духа, столь необходимыми для того, чтобы поддержать Фрэнка в продвижении по карьерной лестнице и помочь занять высокое положение в графстве и стране.

Мистеру Бакстону хотелось думать, что это всего лишь мальчишеская прихоть, из-за которой даже не стоит беспокоиться, и потому постарался не придавать словам Фрэнка особого значения, но заметил поджатые губы сына и решительно сдвинутые брови, хотя Фрэнк еще никогда не разговаривал с отцом так уважительно, как в этот раз. И это кажущееся спокойствие раздражало мистера Бакстона даже больше, чем проявление гнева и упрямства. Он не мог припомнить, чтобы когда-то имел более неприятную беседу с сыном.

В попытке успокоиться мистер Бакстон тешил себя надеждой, что Фрэнк еще передумает, когда узнает жизнь чуть лучше, хотя в глубине души был почти уверен, что этому не бывать. Хуже всего оказалось то, что у Мэгги не было никаких очевидных недостатков, хотя ей, возможно, и не хватало тех качеств, какие мистер Бакстон желал видеть в будущей жене сына. Связи ее семьи были вполне уважаемыми, хотя слишком непритязательными, чтобы соответствовать честолюбивым замыслам мистера Бакстона, так что в этом отношении придраться тоже было не к чему, а посему единственным весомым недостатком Мэгги было лишь ее положение в обществе. Раздражение мистера Бакстона нарастало по мере того, как он находил все меньше оснований для неодобрения этой помолвки.

Он очень отстраненно держался с Фрэнком, что было весьма необычно для такого открытого и общительного человека, и, казалось, его раздражение не распространялось только на Эрминию. Мистер Бакстон вдруг обнаружил, что ему стало очень сложно держать себя в рамках приличий в общении с Мэгги, и, как все по натуре люди добрые, в своем желании проявить некоторую холодность ударился в противоположную крайность. Но как бы сильно ни раздражали его события, причиной которых стала Мэгги, невинность и кротость не позволяли ей видеть нечто большее за холодностью мистера Бакстона, хотя неловкость, охватывавшая его в ее присутствии, была настолько очевидна, что, казалось, даже злейшие враги, испытывающие друг к другу неприкрытую ненависть, держались при встрече менее холодно и отстраненно.

Мэгги же никак не изменила своего отношения к нему как к отцу Фрэнка и любила его все больше в память об их старой дружбе, в то время как встречи с ней стали настолько болезненными для мистера Бакстона, что, в конце концов, девушка избавила его от лишних волнений, стараясь не попадаться на глаза. Она спешила выйти из церкви первой или, наоборот, задерживалась, чтобы только не столкнуться с мистером Бакстоном, и, конечно, больше не посещала дорогой ее сердцу Комбхерст, хотя подруга навещала ее чаще, чем прежде.

Миссис Браун, сверх меры ошеломленная и раздосадованная таким положением дел, бранила мистера Бакстона в разговорах со всеми своими знакомыми, а Мэгги сказала:

– Любая девушка в здравом уме могла бы догадаться, что из всего этого выйдет, и подумала хорошенько, прежде чем взять и влюбиться в такого молодого человека, как мистер Фрэнк Бакстон, подающего большие надежды.

В разгар этих тревожных событий из Вудчестера приехал Эдвард, чтобы день-два погостить дома. О помолвке, не вдаваясь в подробности, поскольку эта тема была для нее слишком сокровенна, ему сообщила в письме сама Мэгги, потому что миссис Браун писем писать не умела, поэтому, поцеловав сестру, Эдвард вместо приветствия заявил:

– Что сказать, Санчо: ты меня изрядно удивила. Едва получив твое письмо, я поделился с Гарри Бишем: «В тихом омуте черти водятся. Моей крошке Мэгги, этому самому неприметному и тихому существу во всем мире, удалось поймать в свои сети юного Бакстона с пятью тысячами годового дохода». Да не красней ты так. Гарри все равно узнал бы от кого-нибудь о твоей помолвке. К тому же я не вижу смысла держать это в тайне, поскольку это событие скажется на всех нас.

– Мистер Бакстон-старший крайне этим недоволен, – проворчала миссис Браун, – только я считаю, что он это зря: ведь если его интересуют деньги, то у него и своих предостаточно. К тому же отец Мэгги был священником, а старый мистер Бакстон, отец мистера Лоренса, простой крестьянин – я собственными глазами видела, как он ездил на подводе. Священник ведь всегда выше крестьянина. Но если бы наша Мэгги думала о своих близких, то никогда бы не согласилась на этот брак, понимая, какое недовольство это вызовет. Нас теперь уже не приглашают на обед, и мы не были у Бакстонов с самого Рождества.

– Ну и ну! – разочарованно присвистнул Эдвард, но тут же повеселел вновь. – Я надеялся помочь старику Бакстону с приготовлениями к свадьбе, но, вижу, до этого еще не дошло. Хотя, пожалуй, все равно надо с ним повидаться – я вроде как числюсь у него в любимцах и не сомневаюсь, что смогу его переубедить.

– Прошу, Эдвард, не ходи к нему, – взмолилась Мэгги. – Мы с Фрэнком готовы подождать: очень не хотелось бы, чтобы кто-то разговаривал с мистером Бакстоном о предмете, который, очевидно, причиняет ему столько боли. Пожалуйста, не надо!

– Ладно, ладно, но мне нужно заняться документами, связанными с его собственностью. К тому же я совсем не хочу впасть в немилость, поэтому сделаю вид, будто совсем ничего не знаю, чтобы его не разозлить, ибо в моих интересах сохранять с ним хорошие отношения. Пожалуй, я просто покачаю головой и предположу, что с твоей стороны было огромной самонадеянностью полагать, что ты сможешь стать его невесткой. Раз уж я не в силах помочь тебе, то хотя бы подумаю о себе.

– Надеюсь, ты вообще не станешь упоминать обо мне, – попросила Мэгги.

Утешало лишь одно: с приездом Эдварда у нее появилось чуть больше свободного времени, чтобы посидеть в тени тернового куста, немного унять беспокойство и уладить раздиравшие душу противоречия под тихие успокаивающие звуки природы. Миссис Бакстон, царствие ей небесное, пыталась донести до нее прекрасную истину, состоящую в том, что «мелодии вечного перезвона» могут жить в сердцах тех, кто усердно трудится в городах и людных местах, и что верующим не нужно уединение, дабы ощутить присутствие Бога, не нужно полное исчезновение звуков, производимых людьми, чтобы они могли услышать музыку поступи его ангелов. Но душа Мэгги пока еще только училась всем этим истинам, и потому ей было проще разговаривать с ним и обращаться к нему за помощью, сидя в одиночестве и тишине посреди бескрайней вересковой пустоши, где не было ни единой живой души, кроме белевших в отдалении отар овец и паривших в неподвижном воздухе птиц, избегавших присутствия человека.

Иногда ей ужасно хотелось отправиться к мистеру Бакстону и сказать, как искренне она могла бы ему посочувствовать, если его неприятие этой помолвки было вызвано уверенностью в том, что она недостойна его сына. Сила, крывшаяся в характере Фрэнка, казалась Мэгги весьма многообещающей. Обладая пылкостью натуры, многочисленными природными талантами, стремлением занять достойное положение в обществе и недюжинной волей, он господствовал над всеми подобно юному императору, спокойно восседавшему на троне в окружении рвавшихся в бой полководцев и мудрых советников, готовых ему повиноваться. Но если бы браки заключались исключительно на основании соответствия и соотношения характеров и судьями были посторонние люди, вооруженные собственным мерилом, что стало бы со всеми теми прекрасными моментами, что дарит истинная любовь и верность? Или с возвышением слабых сильными? Или со смирением и стойкостью? Или с великодушием и доверием?

Но самое сильное беспокойство вызывали у Мэгги манеры и поведение Эдварда. По сравнению с этим все остальные проблемы казались сущим пустяком. Она не могла не замечать недостатков брата, проявлявшихся все сильнее по мере того, как он взрослел и набирался уверенности в себе. Мэгги также не могла не задумываться о том, где он брал деньги на одежду, которая была явно не из дешевых. А еще она однажды услышала, как брат упомянул о «набегах в город», о которых ни она сама, ни ее мать ничего не знали. Мэгги показалось, что Эдвард немного смутился, когда она задала ему эти вопросы, хотя постарался отшутиться и в свою очередь спросил, откуда она, провинциальная девушка, никогда не покидавшая своего маленького мирка, может иметь хоть какое-то представление о жизни, которую должен вести мужчина, надеющийся хоть как-то преуспеть в этом мире. Ему нужно было обзаводиться знакомствами, налаживать связи, набираться жизненного опыта и вращаться в обществе. Мэгги примолкла, хотя слова брата ее ничуть не убедили.

К тому же ее беспокоило его здоровье. Эдвард выглядел больным и измученным, а когда не смеялся и не болтал без умолку, на его лице возникало выражение беспокойства и тревоги, что было для Мэгги ново. В такие моменты брат до боли напоминал ей старинную немецкую гравюру под названием «Удовольствие роет могилу» в альбоме миссис Бакстон. Удовольствие было изображено в виде похожего на призрака молодого человека, старательно выполнявшего свою тягостную работу.

Через несколько дней после отъезда Эдварда в спальню Мэгги постучалась Нэнси.

– Мисс Мэгги, могу я с вами поговорить?

Но даже когда девушка кивнула, служанка решилась заговорить не сразу.

– Это, конечно, не мое дело, – наконец прервала она молчание, – только, видите ли, я жила в доме вашей матушки с тех самых пор, как она вышла замуж, и всегда очень переживала за вас и мастера Эдварда. Так вот: я думаю, что он ворует у миссус деньги, и мне от этого очень не по себе. Вы об том не знали, но когда он в предпоследний раз приезжал домой, на его руке красовались старинные часы вашего отца, и я тогда подумала, что он уже достиг того возраста, когда молодые люди начинают носить часы, и в том нет ничего удивительного, но, сдается мне, он их продал и купил взамен подешевле. Наверное, в этом тоже нет ничего удивительного: молодым франтам нравится все модное да современное, – но, думаю, в этот раз он забрал часы вашей матушки. Во всяком случае, после его отъезда я их больше не видела. А сегодня утром она заговорила со мной о моем жалованье. Я ей никогда об этом не напоминала, дабы не беспокоить, но прошло уже двенадцать месяцев с тех пор, как она последний раз мне заплатила, хотя раньше никогда об этом не забывала и была точна, что ваши часы. Ох, мисс Мэгги, да не глядите на меня так виновато, а не то я пожалею, что об том заговорила. Бедная миссус так разволновалась и что-то сказала, но я не расслышала. Видать, я показалась ей такой расстроенной, что она решила, будто ей надобно передо мной извиниться и все такое. Да я лучше буду жить с вами без всякого жалованья, только б не видеть виноватого лица, какое было у нее сегодня утром. Да и не нужны мне никакие деньги, моя дорогая, потому что в банке у меня есть кой-какие сбережения, но я опасаюсь, что мастер Эдвард слишком сорит деньгами и к тому же подворовывает.

Выслушав служанку, Мэгги ужасно расстроилась. Мать никогда не делилась с ней чем-то подобным, поскольку эта тема явно была для нее очень болезненной, а потому, пролежав почти всю ночь без сна, она приняла решение написать Эдварду: воззвать к его совести и сообщить, что отныне в доме будет введен режим строжайшей экономии в том, что касается личных нужд и ведения домашнего хозяйства.

Неприятие мистером Бакстоном помолвки его сына с Мэгги не могло не повлиять на искренние и непринужденные отношения между влюбленными. В начале осени Фрэнк ненадолго приехал Комбхерст. Закончив обучение в Кембридже, по окончании каникул он намеревался поступить в Темпл и получить образование барристера. Он пробыл дома совсем недолго, когда Мэгги узнала – отчасти от Эрминии, которая никогда не считала нужным держать язык за зубами, а отчасти исходя из собственных наблюдений – о неимоверно выросшем отчуждении между отцом и сыном. Впервые в жизни мистер Бакстон держался с сыном очень холодно и отстраненно, а Фрэнка буквально подавило и раздосадовало то, что на все его аргументы в пользу предстоящей помолвки, которые ему казались вполне очевидными, отец каждый раз реагировал одинаково. Молодому человеку требовалось все его терпение и выдержка, чтобы вновь и вновь приводить одни и те же доводы и при этом слышать тот же самый ответ и даже теми же самыми словами: «Нет смысла это обсуждать. Я не одобряю твое решение и никогда не дам на эту помолвку согласия».

И тогда Фрэнк хватал свою шляпу и спешил к Мэгги, чтобы она успокоила его. Отец знал, куда он уходит, и очень завидовал влиянию этой девушки на его сына, который так долго был главной и важнейшей целью его жизни, хотя для зависти не было причин. Ведь каким бы разгневанным и негодующим ни был, когда Фрэнк оказывался в доме на вересковой пустоши, Мэгги всего за полчаса удавалось убедить его, что мистер Бакстон вел себя неразумно из-за своей чрезмерной привязанности. Тем не менее девушка понимала, что столь часто возникавшие разногласия между отцом и сыном ослабляют существовавшую между ними связь, и потому убедила Фрэнка принять приглашение поехать в Шотландию.

– Ты сам говорил, что мистер Бакстон считает твое решение мальчишеской прихотью и полагает, что, увидев новые места и расширив круг знакомств, ты изменишь свое мнение. Вот и попробуй: посмотришь, как долго сможешь выдержать разлуку.

Мэгги сказала это в шутку, но Фрэнк был не в настроении веселиться.

– Что за глупая идея! Тебе самой не по душе, что наша свадьба откладывается, но ты словно солидарна с моим отцом.

– Нет, это не так, но это еще не означает, что он ошибается.

– Как ты восприняла бы, предложи я тебе начать вращаться в обществе, чтобы поискать кого-нибудь лучше меня? В твоем случае это более вероятно, чем в моем, потому что ты нигде не бывала, а я объездил пол-Европы.

– Ты очень чего-то боишься? – Щеки Мэгги пылали румянцем, а серые глаза лучились улыбкой. – Знаешь, у меня возникла любопытная идея. Гарри Биш, о котором все время твердит Эдвард, наверняка смог меня заинтересовать, тем более что носит такие красивые жилеты! Как думаешь, может, мне стоит присмотреться к нему, пока решается вопрос с нашей помолвкой?

Только вот улыбки ее слова не вызвали. Более того: пребывая в гневе, он находил новый повод для обиды буквально в каждой фразе. Мэгги не считала их помолвку делом решенным – так он предпочел отнестись к ее шутке и ничего не ответил.

– Мой дорогой Фрэнк, – заговорила снова Мэгги, – ты же на меня не сердишься, верно? Глупо рассуждать о путешествии по миру, цель которого – выбрать вторую половину, словно это фрукты, среди которых мы пытаемся отыскать лучший, словно у нас нет сердца, которое, если к нему повнимательнее прислушаться, сразу подскажет, где тот единственный. Ну разве я не благоразумна? Судя по тому, что твое мрачное лицо расплывается в улыбке, так оно и есть. Вот и хорошо. А теперь послушай меня. Думаю, твой отец изменит свое мнение быстрее, если не будет раздражаться всякий раз, оттого что ты навещаешь меня. Если же ты уедешь, он, конечно, будет знать, что мы переписываемся, но останется в неведении, как часто и когда именно приходят письма. В то время как сейчас он видит, как ты направляешься сюда, и, судя по рассказам Эрминии, очень сердится.

Фрэнк некоторое время молчал, обдумывая сказанное, наконец произнес:

– Довольно досадно признавать, что в твоих словах есть рациональное зерно, но, даже если бы захотел, я не смог бы уехать. Отец больше не говорит со мной о делах, как это было прежде, и вчера я с удивлением услышал, как он сказал Эрминии (хотя, уверен, эта информация предназначалась для меня), что нанял управляющего.

– Значит, у тебя будет меньше поводов приезжать домой. Вряд ли он захочет, чтобы ты помогал ему с бухгалтерией.

– Да я и так ему почти не помогал и давно предлагал нанять кого-то для ведения его дел, которые пребывают в плачевном состоянии: отец слишком беспечен. Но, думаю, время от времени мне все же придется ставить свою подпись на новых договорах аренды. Во всяком случае, так сказал отец.

– Но ведь это не займет у тебя много времени, – возразила Мэгги.

– Мне хотелось бы не просто ставить подпись, а получить чуть больше информации о недвижимости и предполагаемых арендаторах. Кажется, этот мистер Генри, которого нанял отец, из тех, кого называют безупречно честными и благородными, но, боюсь, слишком склонен заключать невыгодные клиенту сделки. Хочу, если это возможно, убедиться в обратном, прежде чем оставить дела отца на его попечение. Итак, мой суровый судья, ты же пока не станешь уговаривать меня уехать?

– Нет, – ответила Мэгги, обрадовавшись, что приняла такое решение, и залившись краской удовольствия, потому что здравый смысл возобладал, убедив ее в том, что Фрэнку следует еще ненадолго остаться дома.

На следующий день она получила письмо от Эдварда. В нем не было ни слова о ее расспросах и недовольстве, словно она не писала того гневного письма или он его не получал. Послание Эдварда состояло из нескольких торопливых, исполненных беспокойства строк. Брат просил Мэгги написать ему с обратной почтой и сообщить, правда ли, что мистер Бакстон нанял управляющего.

«Если это правда, то он поступил чертовски подло после того, что наобещал мне несколько лет назад. Ты не представляешь, сколь многое зависит от того, выполнишь ли ты мою просьбу. Прошу еще раз: ответь мне немедленно. Если Нэнси не сможет отнести письмо на почту, беги в Комбхерст сама. Ответ нужен мне завтра, с подробностями: кого он нанял, когда – и так далее. Хоть я и не верю, что все это правда».

Мэгги поинтересовалась у Фрэнка, можно ли сообщить брату все то, что он ей рассказал о новом управляющем, и тот ответил:

– О да, конечно, если это ему так интересно. Хотя тебе определенно не стоит излагать ему мое мнение относительно этого мистера Генри. Он приезжает завтра, и у меня будет возможность понять, насколько я оказался прав.