Рождество получилось странным и печальным. Миссис Бакстон всегда старалась спуститься в гостиную, чтобы принять домочадцев и гостей после обеда, и мистер Бакстон много говорил, чтобы отвлечься от мыслей о ней, но все же время от времени с тоской поглядывал на дверь. Эрминия всячески старалась оживить обстановку за столом, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Приехавшему из Вудчестера Эдварду было что рассказать, и он, сам того не осознавая, поддерживал светскую беседу за столом с помощью нескончаемого потока красноречия. Миссис Браун очень гордилась сыном и его новым костюмом, явно гораздо более модным чем у Фрэнка.

После обеда, когда дамы оставили мистера Бакстона в компании молодых людей, Эдвард опять принялся разглагольствовать, полагая, что впечатлил Фрэнка своим знанием жизни и мироустройства, но при этом делал все, чтобы еще больше оттолкнуть от себя того, кто и так всегда его недолюбливал. Успех был для него мерилом всего, и посему он придерживался мнения, что цель оправдывает средства. Того, кто преуспевает, не стоит судить слишком строго, как и его манеру вести себя в обществе. Закон рассматривался им в самом низменном аспекте, но при этом он преподносил свои мысли так ловко и талантливо, что это уберегало его от всеобщего презрения. Фрэнк и сам подумывал выучиться на адвоката, и не столько ради заработка, сколько из желания получить некоторое представление о кодексе, формирующем и отражающем национальное сознание, но подробный рассказ Эдварда о том, как буква закона может сломить дух, заставил его отказаться от этой идеи. Фрэнк чрезвычайно разозлился на себя за то, что внезапно испытал отвращение к профессии юриста всего лишь из-за одного ее представителя, который принизил и опозорил ее, вместо того чтобы взглянуть на нее как на благородное и очень нужное дело, если им занимаются люди высокоморальные и чистые душой. Порывисто поднявшись со своего места, Фрэнк вышел из гостиной.

Девушки сидели у камина с незажженными свечами на столе и говорили, как ему показалось, о его матери, но, увидев его, тотчас же поднялись со своих мест и сменили тему разговора. Эрминия подошла к фортепьяно и под собственный аккомпанемент принялась петь новые французские песни. Фрэнк был мрачен и молчалив, но когда зазвучала более торжественная музыка, его настроение слегка изменилось, и он был несказанно очарован бесхитростным и искренним восхищением, написанным на лице Мэгги, ничуть не завидовавшей успехам его кузины, и если одна представлялась ему совершенным произведением изящного искусства, то вторая была изысканным творением природы. Когда он смотрел на Мэгги и думал о доме на вересковой пустоши, которого она почти никогда не покидала, смысл загадочно прекрасных строк из стихотворения Вордсворта[3] вдруг стал для него предельно ясен:

А тем временем мистер Бакстон, оставшийся в столовой наедине с Эдвардом, всерьез заинтересовался запутанными делами, с которыми тому приходилось сталкиваться. Они напоминали ему карточные фокусы. Одно быстрое движение рукой, и из колоды совершенно разрозненных карт появлялась нужная. Эдвард изложил свое дело, в котором, казалось бы, не было ни малейшей лазейки для оглашения желаемого вердикта, но благодаря некоторым ухищрениям, он, в конце концов, добился своего. Эдвард излагал истории из жизни красочно и ярко и не скупился на эпитеты, описывая противную сторону, а потому мистер Бакстон ничуть не сомневался, что ответчик или истец (в зависимости от того, на чьей стороне выступал Эдвард) действительно был мелким мошенником или скаредным брюзгой, и радовался победе, одержанной над ним благодаря находчивости «их босса» мистера Биша.

В итоге познания Эдварда в области юриспруденции произвели на мистера Бакстона такое глубокое впечатление, что он решил спросить его совета относительно своей недвижимости в Вудчестере.

– Расположенные там коттеджи не приносят мне и четырех фунтов в год, так из этой суммы я еще должен заплатить налоги. Есть ли хоть какая-то возможность их продать? Боюсь, Даути-стрит не слишком благополучный район.

– Это еще мягко сказано, – тотчас же подтвердил Эдвард. – Но если вы действительно желаете от них избавиться, я попытаюсь вам помочь.

– Буду очень тебе обязан, – сказал мистер Бакстон. – Ты и впрямь окажешь мне услугу. И если действительно найдешь покупателя и сможешь с ним договориться, я бы предпочел, чтобы ты сам составил документы на передачу собственности. Это могло бы положить начало твоему собственному делу, и мне остается лишь надеяться, что эта сделка принесет тебе удачу.

Конечно же, Эдварду было под силу это провернуть, и когда они вышли из-за стола, его не покидало ощущение, что он на шаг приблизился к желанной цели, в то время как мистер Бакстон был счастлив, что смог вложить несколько фунтов в будущее достойного и удивительно умного молодого человека.

После отъезда Эдварда из дому Мэгги медленно, но верно обретала уверенность в себе. Ее рассудительность и неизменная доброжелательность не могли остаться незамеченными. Мать в определенной степени ее уважала и во многом от нее зависела, и все же чувство, которое она испытывала к дочери, вряд ли можно было назвать привязанностью, и уж, конечно, оно не шло ни в какое сравнение с той нежной любовью и невероятной гордостью, которую она испытывала к Эдварду. Когда тот время от времени приезжал на каникулы, лицо матери озарялось счастьем, и она окружала его заботой и лаской, но он воспринимал это как должное, а иногда и вовсе не одобрял. Когда Мэгги увидела, как брат оттолкнул руку матери, когда та, как в детстве, хотела погладить его по голове, сердце ее сжалось от тоски по этим проявлениям материнской любви, которые она сама никогда не испытывала. И она опять уходила в тень, мирясь с тем, что, пока Эдвард гостил дома, к ее мнению не прислушивались, а о желаниях не спрашивали. Временами Мэгги находила некоторые черты характера брата предосудительными и не одобряла его вспыльчивости и грубости манер, но еще большее неприятие вызывало у нее полное отсутствие у него каких бы то ни было моральных принципов. Определения «умный и сообразительный» или «тупой и скучный» заменяли у него такие понятия, как «хорошо» и «дурно», хотя сам он был недалек, скучен, туповат и слеп, чтобы постичь красоту и непреходящую мудрость простой доброты, (сам себя, конечно же, он таковым не считал).

Эрминия и Мэгги стали близкими подругами. Минни часто просила у миссис Браун позволения пригласить Мэгги в гости, но вскоре необходимость в этом отпала: девушка видела, как льстит матери ее дружба с семейством Бакстон, которой она могла похвастаться перед теми немногочисленными знакомыми, которые иногда все еще приходили к ней с визитами. Когда же Эрминия выразила желание погостить у подруги несколько дней, миссис Браун возгордилась еще больше, но так усердно готовилась к этому визиту, так суетилась, стараясь угодить гостье, что едва не слегла от усталости. И тогда Мэгги поняла, что ей придется отказать себе в удовольствии принимать подругу, поскольку ей никак не удавалось убедить мать отказаться от попыток создать такую же обстановку и изобилие, к которым Эрминия привыкла у себя дома. Хотя, как заметила Нэнси с присущей ей проницательностью, юной леди было все равно, есть на завтрак: пудинг или овсянку, – и как сервировали стол: обычными керамическими тарелками или лучшим фарфоровым сервизом. Главное для нее – быть рядом со своей дорогой Мэгги.

Закончилась весна, наступило лето. Фрэнк колесил между Кембриджем и Комбхерстом, движимый какими-то странными мотивами, в суть которых не желал вникать. Эдвард продал убыточную собственность мистера Бакстона, и тот, довольный, что получил на руки половину всей суммы (оставшаяся часть должна была выплачиваться частями), и радовавшийся частым визитам сына, приезжавшего повидаться с Эрминией, щедро вознаградил молодого юриста за услуги.

В один из невероятно жарких летних дней Мэгги, как обычно, с утра хлопотала по дому, поскольку мать или Нэнси не в силах были слишком нагружать себя работой. Прихватив старый глиняный кувшин, который был чуть ли не ее ровесником, она отправилась к источнику, и, пока он с мелодичным журчанием наполнялся ключевой водой, присела на землю отдохнуть. Воздух был настолько тих и неподвижен, что до ее слуха доносилось воркование голубей в отдалении и деловитое жужжание пчел над кустиками цветущего вереска.

Все эти тихие звуки природы настолько красиво переплетались между собой, что Мэгги захотелось стать частью этой гармонии, и она попыталась вспомнить какие-то из песен, что исполняла Минни. Она никогда не пела на людях и не старалась запомнить слова песен, но природа наградила ее довольно приятным голосом, и ей доставляло огромное удовольствие превращать его в музыку.

Как раз в тот момент, когда кувшин наполнился до краев, рядом с ней внезапно возник Фрэнк. Мэгги полагала, что он все еще в Кембридже, и по какой-то ей самой непонятной причине ее обычно бледное фарфоровое лицо стало пунцовым. Оба были слишком смущены, чтобы говорить. Что-то удивленно пробормотав, Мэгги наклонилась за кувшином.

– Подожди, – попросил молодой человек, коснувшись ее руки своей, чтобы остановить, да так и позабыл убрать. – Я приехал из Кембриджа, чтобы тебя повидать: просто больше не мог выносить неопределенности. Мне вдруг так захотелось какой-то уверенности, что вчера вечером я отправился в город, чтобы чувствовать себя на пути к тебе, хотя все равно приехал ненамного раньше. Мэгги, моя дорогая Мэгги! Как ты дрожишь! Я тебя напугал? Нэнси сказала, что ты здесь. О чем я только думал, явившись столь неожиданно!

Но виной всему было вовсе не это, а непредсказуемый отклик ее сердца, едва не выскочившего из груди от переполнявших его чувств, порожденных словами Фрэнка. Мэгги вдруг побледнела, опустилась на землю, но тут же поднялась опять и, опустив голову, старалась смотреть куда угодно, но только не на Фрэнка. Он отпустил было ее руку, но тут же попытался взять снова.

– Мэгги, дорогая, мы можем поговорить? – Фрэнк видел, что губы девушки шевельнулись, но не услышал ни звука, и его обуял ужас оттого, что она, возможно, не желает его слушать. – Ты не против?

Мэгги вновь попыталась что-то сказать, но опять ничего не вышло, и она растерянно огляделась по сторонам. Этот единственный взгляд ее мягких серых глаз говорил красноречивее любых слов. Ощутив разливавшееся в груди счастье, Фрэнк опять заговорил – нежно и пылко, – и охватившая Мэгги дрожь мало-помалу сменилась ярким румянцем, а на губах ее заиграла застенчивая улыбка, от которой на щеках образовались очаровательные ямочки.

Вода уже давно переливалась через край позабытого кувшина. Наконец Мэгги вернулась в реальность, стряхнув сладостное оцепенение, взяла кувшин в руки, и уже хотела было отправиться к дому, но Фрэнк забрал у нее из рук тяжелую ношу и произнес:

– С этого момента я имею полное право переложить на свои плечи любую твою ношу.

Обняв одной рукой ее за талию и с кувшином в другой, Фрэнк поднялся вместе с ней по крутому, покрытому дерном склону. Но когда они оказались на вершине холма, Мэгги опять попыталась забрать кувшин.

– Маме не понравится: это выглядит по меньшей мере странно.

– Но почему, дорогая? Если бы я увидел, как Нэнси поднимается по склону с тяжелым кувшином в руках, я непременно забрал бы его у нее. Странно выглядит мужчина, который идет рядом с женщиной, а та тащит вот такой кувшин. Но ты должна позволить мне сказать твоей матери, что я имею полное право тебе помогать. Сейчас ведь время обеда, не так ли? Я мог бы прийти на обед, как полноправный член семьи, а, Мэгги?

– Нет, – тихо возразила девушка, мечтая лишь об одном – поскорее очутиться дома. Слишком взволнованная, она страшилась бурного проявления чувств со стороны матери, полагая, что попросту не сможет этого вынести. – Не сегодня.

– Не сегодня! Но почему? – с упреком спросил Фрэнк. – Ты очень со мной сурова. Позволь мне хотя бы прийти на чай. Но если ты хочешь, чтобы сейчас я ушел, то уйду и могу прийти на раннее чаепитие. Во сколько это обычно бывает? В три часа? Хотя нет: я знаю, что вы устраиваете чаепитие непривычно рано. Вероятно, часа в два. Я постараюсь не опоздать.

– Пожалуйста, не приходи раньше пяти. Я должна поговорить с мамой. К тому же мне нужно время подумать. Все это кажется мне сном. А теперь ступай.

– Что ж, раз нужно – значит, нужно. Но мне все происходящее вовсе не кажется сном: с тобой я словно нахожусь в благословенных райских кущах.

Едва Фрэнк ушел, как Мэгги заметила ожидавшую ее у боковой калитки Нэнси.

– Благослови и спаси нас Господь, дитя мое! Сколько же времени вам потребовалось, чтобы наполнить кувшин! Или ключ пересох из-за жары?

Мэгги молча скрылась в доме. За обедом причитания матери доносились до ее слуха, словно сквозь пелену тумана, и потому она отвечала невпопад, поразив ее заявлениями вроде «это было вкусно», когда речь шла о прокисшем молоке.

– Никогда еще не встречала таких странных людей, как ты, Мэгги, – резко произнесла миссис Браун. – Изо дня в день ты пила на завтрак воду, потому что в детстве в твой стакан с молоком попала муха, а теперь заявляешь, что тебе нет никакого дела до того, что все испортилось от жары. У меня страшно разболелась голова – пойду прилягу.

Услышав это, Мэгги поняла, что нужно воспользоваться моментом, чтобы поговорить с матерью. Фрэнк приедет раньше, чем она успеет подняться с постели, и все же Мэгги боялась рассказать матери о своем счастье, которое казалось ей призрачным и непрочным, подобным паутине, одно прикосновение к которой нарушит ее совершенную красоту.

– Мама, подожди минуту: мне нужно кое-что тебе сказать. Пожалуйста. – Девушка взяла скамеечку, села подле ног матери и принялась крутить ее обручальное кольцо, опустив глаза и не произнося ни слова до тех пор, пока миссис Браун не начала терять терпение.

– Что ты хотела сказать мне, дитя? Поторопись: я хочу подняться к себе.

Собравшись с духом, Мэгги решительно выпалила:

– Мама, Фрэнк Бакстон попросил меня стать его женой.

Девушка на мгновение спрятала лицо в коленях матери, а потом вновь подняла голову, лучась от переполнявшего ее счастья и сияя, точно кувшинка в лучах солнца.

– Мэгги, что ты такое говоришь? – с недоверием посмотрела на дочь миссис Браун. – Быть этого не может: ведь он в Кембридже, да и почту сегодня не доставляли. Что ты хочешь этим сказать?

– Фрэнк приехал утром, мама, когда я была у источника, и мы решили, что сначала я должна поговорить с тобой. Он попросил разрешения прийти на чай.

– Господи ты боже мой! А молоко все прокисло! У нас было бы свое молоко, если бы Эдвард не отговорил меня от покупки второй коровы.

– Думаю, мистеру Бакстону все равно, подадим мы к чаю молоко или нет, – сказала Мэгги и еле заметно улыбнулась, невольно вспомнив, как мало его интересовало что-либо, кроме нее самой.

– Нет, ну подумать только! – всполошилась миссис Браун, тотчас же позабыв об усталости и больной голове. – Ведь все вокруг говорили, будто он помолвлен с мисс Эрминией. Ты уверена, что не ошиблась, дитя? Что он сказал? Молодые люди так любят произносить красивые речи, а юные девицы настолько глупы, что придают им слишком большое значение. Знавала я одну девушку, которая вообразила, будто джентльмен, приславший в подарок ее матери молочного поросенка, решил таким образом сделать ей предложение. Повтори, что именно он тебе сказал.

Но Мэгги зарделась и не смогла или не захотела повторить слова Фрэнка, поэтому миссис Браун предприняла еще одну попытку узнать правду.

– Ну что ж: раз ты уверена, значит, так оно и есть. Удивляюсь только, как ему удалось заручиться согласием отца, ведь он всегда планировал поженить сына и племянницу. Мистер Бакстон сам сказал мне об этом в тот день, когда мы первый раз обедали вместе после смерти твоего отца. Я полагала, что они всего лишь ждут окончания траура.

Это известие застало Мэгги врасплох. Ей всегда казалось, что Фрэнк и Эрминия не слишком привязаны друг к другу, и уж тем более она никогда не подозревала, что мистер Бакстон лелеял надежду устроить их брак. К тому же удивление матери, которое вызвала новость, тоже немного ее задело, ведь за последние два часа она уже успела свыкнуться с мыслью, что всецело принадлежит Фрэнку. Но, если Мэгги думала, что на этом разговор закончился, то очень ошибалась. Миссис Браун снова заговорила, но на этот раз девушке показалось, что мать словно разговаривает сама с собой.

– Думаю, его доход будет составлять около четырех тысяч в год. Он не говорил тебе, дорогая, сумели ли они избавиться от той убыточной недвижимости, на которую так сетовал его отец? Но он все равно получит не меньше четырех тысяч. У тебя будет собственный экипаж, Мэгги. Что ж, надеюсь, мистер Бакстон воспринял известие благосклонно, потому что ему придется повозиться с брачным контрактом. Ей-богу, я была уверена, что его сын помолвлен с Эрминией.

Миссис Браун просидела с дочерью весь день за обсуждением предстоящей помолвки, лишь время от времени отвлекалясь, чтобы поговорить об Эдварде – о том, как благоприятно скажется эта помолвка на его будущем.

– Так-так, посмотрим… Дом в Комбхерсте, арендная плата которого составляет сто пятьдесят фунтов в год, но мы не будем брать его в расчет. А ведь есть еще каменоломни. – Миссис Браун принялась загибать пальцы, поскольку не нашла грифельной доски. – Скажем, они приносят две сотни в год, потому что я не верю россказням мистера Бакстона, будто доход с них составляет всего семь пенсов. И не стоит забывать о Ньюбридже, а это еще тысяча триста… Сколько у меня получилось, Мэгги?

– Мама, дорогая, тебе правда нужно пойти прилечь: ты слишком разволновалась, – тихо заметила Мэгги.

Неужели в предложении Фрэнка мать интересовало только это? Ее замечания расстроили Мэгги больше, чем можно было ожидать. Девушка все еще никак не могла успокоиться, поэтому ей хотелось укрыться в тени терновника и спокойно поразмышлять в тишине.

В столовой появилась Нэнси и принялась раскладывать в буфете ложки и расставлять бокалы и, всегда такая осторожная, нечаянно один уронила. Служанка быстро взглянула на госпожу, ожидая всплеска эмоций, но миссис Браун неожиданно спокойно произнесла:

– Ничего страшного, Нэнси: это всего лишь бокал. Мэгги скоро выходит замуж, так что нам нужно купить новый сервиз для свадебного обеда.

Нэнси ошеломленно взглянула на мать и дочь, а когда до нее дошел наконец смысл сказанного, многозначительно посмотрела на миссис Браун и очень тихо произнесла:

– Думаю, в следующий раз я схожу за водой сама: вдруг удача улыбнется и мне. Подумать только, как я жалела мисс Мэгги сегодня утром! «Бедная девочка, – думала я, – потеряла столько времени у этого проклятого родника и так устала». Должна признаться, что иногда, когда остаюсь одна, я бранюсь: от этого, говорят, очищается кровь. Я уж хотела отправиться ей на помощь, но, полагаю, она получила ее из других рук. Могу я предположить, как имя этого молодого человека?

– Четыре тысячи в год, Нэнси! – ликующе воскликнула миссис Браун.

– Доброе сердце, веселый нрав и легкая походка. А еще он благородно и учтиво обходится и с бедными, и с богатыми. Да-да, кажется, я знаю его имя. И не придется переделывать такие красивые и аккуратные буквы М.Б., вышитые алыми нитками. Что ж, рано или поздно это случается со всеми, кроме меня.

Преданная старая служанка подошла к Мэгги и ласково обняла за плечи, и девушка в ответ обвила шею Нэнси руками и поцеловала в смуглую морщинистую щеку.

– Да благословит вас Господь, дитя мое, – торжественно произнесла Нэнси, и потаенные уголки сердца Мэгги вновь наполнились тихой умиротворяющей музыкой.

Спрятавшись за занавеской из муслина, слегка покачивавшейся от полуденного ветерка, Мэгги принялась поджидать возлюбленного. Когда до ее слуха донеслись звуки решительных шагов, она едва успела отпрянуть от окна, лишь краешком глаза увидев Фрэнка, но даже этого взгляда хватило, чтобы понять: прошедшие с их последней встречи часы были исполнены для него такой же тревоги, как и для нее самой.

Когда он появился на пороге гостиной, его лицо светилось счастьем, и он радостно направился к пребывавшей в замешательстве миссис Браун, которая никак не могла решить, как ей теперь к нему относиться: как к суженому дочери или как к сыну самого важного из ее знакомых.

– Все мы весьма признательны вам за честь, оказанную нашей семье! – произнесла миссис Браун.

Фрэнк был явно озадачен, поскольку совершенно не понимал, какой чести, сам того не подозревая, удостоил эту семью. Когда же до него дошел смысл сказанного, его ответ прозвучал весело, искренне и вместе с тем уважительно по отношению к будущей теще:

– Нет, это я безмерно благодарен за оказанную нашей семьей честь.

В своем лучшем воскресном платье, которое впервые надела не для похода в церковь, Нэнси внесла поднос с чаем.

После чая Фрэнк спросил Мэгги, не желает ли немного прогуляться, и они, поднявшись по тропе, медленно побрели по вересковой пустоши, такой же необъятной и безграничной, как их любовь.

– Ты поговорил с отцом? – спросила Мэгги, и сердце ее сжалось от смутной тревоги.

– Да, – коротко ответил Фрэнк.

Мэгги боялась спросить, как мистер Бакстон воспринял известие, потом все-таки решилась:

– И что он сказал?

– О! Очевидно, он не подозревал о моих чувствах к тебе, и ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать сказанное. Кажется, он питал какую-то надежду, что мы с Эрминией станем парой, но мы уже когда-то обсуждали с ней это и пришли к выводу, что никогда не полюбим друг друга, даже если останемся последними на земле. Эрминия – очень разумное маленькое создание – сказала, что нисколько не удивится, если в тебя влюбится какой-нибудь молодой человек. Нет-нет, Мэгги, не опускай голову: мне хочется видеть твое лицо.

– Мне жаль, что твоему отцу не понравилось твое намерение жениться на мне, – печально проговорила девушка.

– Мне тоже. Нужно просто дать ему время. Не бойся, он непременно передумает, ведь у него такой хороший вкус и чутье. К тому же тебя просто невозможно не любить.

Фрэнк не решился сказать Мэгги правду: известие об их помолвке отец воспринял очень плохо. Поначалу молодой человек был удивлен и раздосадован его убежденностью в том, что он непременно должен жениться на своей кузине, которая очень к нему привязана, независимо от того, какие чувства испытывал к ней Фрэнк, но, откровенно рассказав обо всем Эрминии, он выяснил, что, как и он, она не имела понятия о планах дяди на их счет и была бы рада любому событию, которое помогло бы их расстроить.

Более того, на следующий день после отъезда Фрэнка в Кембридж девушка приехала к подруге. Оставив лошадь на попечение грума на вершине холма, рядом с ельником, она привычно сбежала по склону. Мэгги вышла навстречу, гадая, сказал ли ей Фрэнк правду и действительно ли Минни совершенно к нему равнодушна, хоть и живет с ним под одной крышей. Эрминия порывисто обняла подругу, и они уселись на ступенях крыльца.

– Не решилась спуститься с холма верхом и оставила Джема с лошадью наверху, так что я ненадолго. А теперь, Мэгги, немедленно спой мне посвященную Фрэнку рапсодию. Ну разве он не чудо? О, я так рада! Ну же, перестань улыбаться и краснеть и расскажи мне все. Мне так хотелось познакомиться с кем-то из влюбленных, чтобы понять, что это за чувство, вот я и приехала сюда сразу, как смогла. Фрэнк только уехал, а до этого имел еще одну продолжительную беседу с моим дядей, но, боюсь, они так и не пришли к согласию.

– Неудивительно, что он считает, будто я недостаточно хороша для Фрэнка.

– Нет! Причина в том, что он никого не считает достойным его образцового сына.

– Он считает достойной тебя, дорогая Эрминия.

– Значит, Фрэнк рассказал тебе, да? Полагаю, у нас больше не будет семейных секретов, – рассмеялась девушка. – Но, уверяю, у меня была сильная соперница в лице леди Аделии Каслмейн, дочери герцога Уайта. Мой дядя считает ее самой красивой женщиной из всех, что ему когда-либо приходилось встречать, хоть видел он ее единственный раз в жизни на скачках в Вудчестере и они не перемолвились ни словом. Но даже если бы Фрэнк сделал ей предложение, мой дядя все равно был бы недоволен, ведь принцесса Виктория еще свободна. Ни одна девушка не будет хороша для Фрэнка до тех пор, пока есть кто-то лучше. Но, Мэгги, ты наверняка развеселилась бы, увидев, как дядя обращался со мной на протяжении всего дня, хотя сейчас у тебя в глазах стоят слезы, которые наверняка смог бы осушить поцелуй. Дядя почему-то решил, что я страдаю от неразделенной любви, и потому за завтраком буквально не сводил с меня глаз. А когда я съела целое гнездо яиц и без счета тостов, он позвонил в колокольчик и попросил принести запеченную форель. Я даже не подозревала, что ее принесли для меня, и отказалась есть, поэтому он вздохнул самым печальным образом и промолвил: «Моя бедная Эрминия!» И если бы не Фрэнк, сидевший за столом с несчастным видом, я непременно рассмеялась бы в голос.

– Фрэнк выглядел несчастным? – встревожилась Мэгги.

– Вот видишь! Ты оживляешься, лишь когда слышишь его имя.

– Нет, он действительно показался тебе несчастным? – не унималась Мэгги.

– Не могу сказать, что он был слишком уж счастлив, мой дорогой мышонок, но все было совсем иначе, когда он вернулся домой после встречи с тобой. Знаешь, тебе всегда удавалось сделать так, чтобы человек забыл о всех своих проблемах. Ты и моя тетя Бакстон – единственные, кто обладает таким талантом.

– Мне очень жаль, что у Фрэнка возникли проблемы, – вздохнула Мэгги.

– Думаю, это ему на пользу. Только подумай, как удачно складывалась вся его жизнь. В Итоне его встречали с почестями, написали его портрет. В Кембридже тоже ничего не изменилось. Мне кажется, не случись в его жизни парочки неприятностей, через несколько лет он стал бы невыносимо высокомерным!

– Высокомерным! О, Эрминия, как ты можешь такое говорить?

– Но это же правда! Так уж случилось, что природа наградила его добрым нравом, и потому его сильная воля не вызывает ни неприятия, ни раздражения. Но едва лишь им овладеет какое-то неподходящее желание, увидишь, каким он станет неистовым и высокомерным, поэтому упорство моего дяди ему только на пользу. Как сказала бы моя дорогая, любимая тетушка Бакстон, в этом есть святая цель. А вот чего не сказала бы тетя, скажу тебе я: дураки спешат туда, куда ангелы и ступить боятся. Думаю, на этот раз цель состоит в том, чтобы преподать мастеру Фрэнку урок терпения и покорности.

– Эрминия, как ты могла… – Мэгги осеклась.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Как я могла не влюбиться в него? Думаю, для меня он недостаточно загадочен и скрытен. Мне бы понравился мужчина, окруженный непроглядной завесой тайны, такой, который постоянно оставался бы для меня загадкой. К тому же представь, как бы мы, два человека, обладающие сильной волей, постоянно сталкивались лбами! Мой дядя оказался очень недальновиден. Полагаю, его совершенно не интересовало, сойдемся ли мы характерами, поскольку он думал лишь о том, чтобы объединить принадлежащие нам состояния!

– Как тебе не стыдно, Эрминия! Никто не думает о деньгах меньше, чем мистер Бакстон!

– Ты защищаешь его, как настоящая невестка! Хотя если серьезно, то, мне кажется, он начал проявлять интерес к деньгам. Но нужны они ему не для собственных нужд, а для того, чтобы Фрэнк добился успеха в жизни. Знаешь, с тех самых пор, как вернулась домой на Рождество, я стала замечать, что дядя все больше беспокоится, чтобы принадлежащая ему собственность приносила как можно больше прибыли, хотя раньше его это совершенно не интересовало. Мне кажется, он и сам этого не осознает, но в глаза бросились кое-какие мелочи, свидетельствующие о том, что в старости он может превратиться в самого настоящего скрягу. – Эрминия тяжело вздохнула.

Мэгги почти сочувствовала мистеру Бакстону, стремившемуся обрести то, что, по его мнению, принесло бы благо его сыну Фрэнку. И, несмотря на свою убежденность в том, что деньги не могут сделать счастливым (Эрминия придерживалась точно такого же мнения), она не смогла сдержаться и произнесла:

– О! Как бы мне хотелось обладать состоянием! Я бы все с радостью отдала мистеру Бакстону.

– Боже, Мэгги! Не говори глупости! Никогда не слышала, чтобы ты высказывала какие-то желания, каких у тебя не было прежде, поэтому воспользуюсь случаем, чтобы отчитать тебя за глупость. Хотя нет, не стану, поскольку ты выглядишь слишком измотанной всеми этими переживаниями. К тому же мне нужно идти, иначе Джем будет гадать, куда я запропастилась. Моя дорогая невестка, я буду очень часто тебя навещать, и, возможно, ты все же выслушаешь мою отповедь.