Времена года менялись, не отмеченные какими-то особенными событиями. Росли деревья, тихо и спокойно взрослели дети. Эрминию отправили учиться в школу где-то во Франции, чтобы получила хорошее академическое образование, какого не могла ей дать дома ее больная тетя. Раз в год она приезжала домой и поражала близких утонченностью и изысканностью, более заметными, чем прежде, и Мэгги полагала, что по мере взросления присущее ее подруге непостоянство сменилось спокойствием и уравновешенностью, ибо ненавязчивые увещевания тети, подобно каплям росы, упали в благодатную почву и в итоге принесли свои плоды. Однако тетя постепенно угасала. Привязанность Мэгги делала ее жизнь более светлой и радостной, но обе они понимали, что это качество следовало в первую очередь направлять на собственную мать: к этому девочку обязывал долг перед ней.

– Милая, – не раз говорила миссис Бакстон, – не забывай, что забота о матери – твой долг. Ты знаешь, как я рада тебя видеть, но если ты вдруг не придешь, непременно пойму, ведь ты можешь понадобиться своей маме в тот момент, когда ни я, ни ты этого не ожидаем.

Впрочем, миссис Браун вовсе не стремилась к тому, чтобы Мэгги все время находилась дома, хотя и любила поворчать, когда та уходила. Она прекрасно понимала, что лучше не портить отношения с такими соседями, и ценила то преимущество, которое давала ей близость Мэгги к дому Бакстонов. И все же миссис Браун никак не могла удержаться от жалоб и стенаний, когда Мэгги возвращалась домой, и принималась перечислять то, что она могла бы сделать, если бы осталась дома, но когда девочка решила отказаться от своего следующего визита к Бакстонам из-за того, что ее присутствие дома необходимо, тут же переставала ворчать и сделала вид, что не обратила внимание на отсутствие дочери.

Тем временем Эдвард уже оканчивал школу, но объявил, что не собирается принимать сан, а намерен стать юристом, объяснив свое решение матери тем, что слишком уж медленно идет продвижение по службе. Нужно вкалывать лет пять лишь для того, чтобы потом получить должность викария с доходом в семьдесят фунтов в год. Так за эти деньги еще придется и попотеть. Работать в адвокатской конторе ничуть не сложнее, и если исхитриться, то можно получать не только сотни, но и тысячи фунтов, не прикладывая к этому особых усилий.

Миссис Браун была крайне огорчена этим решением сына, потому что так надеялась, что он станет викарием, как отец. При этом она вовсе не задумывалась, соответствует ли характер Эдварда должности священнослужителя, коему нужно обладать смирением и высокой моралью, полагая, что, приняв сан, ее сын изменится. Она очень уважала профессию, которой всего себя отдавал ее покойный супруг.

– Я бы предпочла видеть тебя викарием с семьюдесятью фунтами в год, нежели поверенным с семью сотнями, – возразила миссис Браун. – К тому же ты знаешь, что твоего отца всегда рады были пригласить на обед, причем в такие дома, куда никогда не попал бы мистер Биш из Вудчестера, хоть он и зарабатывает тысячу в год. К тому же мистер Бакстон будет представлять кандидата на роль викария Комбхерста, и ты получишь прекрасную возможность занять место своего отца. А пока ты мог бы пожить здесь, если твой приход будет где-то поблизости.

– Ну вот еще! Опять сидеть в этой дыре! Дорогая матушка, вам с Мэгги здесь прекрасно живется, и вы наверняка не находите это место скучным, но одна лишь мысль, что придется прозябать здесь, вгоняет меня в тоску.

– Папа здесь жил и был очень счастлив, – вставила Мэгги.

– Ну, да, после того как отучился в Оксфорде, – заметил Эдвард, немного смутившись: его отца уважали все независимо от титула и статуса.

– Да, и тебе тоже придется сначала туда поступить, – заметила Мэгги.

– Сделай одолжение: не вмешивайся в наш разговор. Я намерен решить этот вопрос раз и навсегда, а этого не произойдет, если ты будешь продолжать встревать. Мама, неужели ты не понимаешь, насколько выгоднее работа в конторе мистера Биша? Гарри уже говорил обо мне с отцом.

Миссис Браун, вздохнув, печально спросила:

– А что скажет на это мистер Бакстон?

– Что скажет! Почему ты никак не поймешь, что именно он подал мне эту идею? Ведь он хотел бы сделать меня своим управляющим? Вот это было бы здорово, разве нет? Гарри Биш говорит, что я мог бы получать на этой должности тысячу фунтов в год.

Его громкая, решительная и быстрая речь подавила в миссис Браун всякое желание спорить, и она смирилась с его решением, хотя и с гораздо большим сожалением, чем когда-либо прежде, ибо это был уже не первый случай, когда красноречие сына заканчивало спор.

Эдвард поступил клерком-стажером в контору мистера Биша и, таким образом, добился своего. Никто не мог противостоять его желаниям, кроме матери и мистера Бакстона, но если для первой желания сына давно уже стали законом, то второй, хотя и был удивлен и немало разочарован таким поворотом событий, которого никак не ожидал и не предполагал, все же согласился с решением Эдварда и даже дал ему денег на обучение.

Мэгги наблюдала за всеми этими переменами со смешанными чувствами. С самого детства она привыкла думать, что Эдвард займет место отца, а когда представляла его взрослым, воображение рисовало ей такого же вдумчивого, серьезного и мягкого мужчину, каким помнила отца. Ведь ее недостаточно развитое детское мышление не позволяло понять, как такому эгоистичному, самовлюбленному и нетерпимому мальчику удастся стать мягким, смиренным и благочестивым лишь посредством принятия сана, подразумевающего наличие всех этих качеств, но теперь, когда ей исполнилось шестнадцать лет, пришло понимание, и причиной тому были не только долгие размышления, но и какое-то внутреннее чувство правильности, подсказывавшее, что ее брат никогда не станет истинным служителем Христа. А потому, узнав о решении Эдварда стать адвокатом, она испытала скорее радость и благодарность, нежели печаль, хотя это чувство тоже имело место в ее душе.

Фрэнк Бакстон тем временем тоже мало-помалу превращался из мальчика во взрослого молодого человека. Мать и отец возлагали на него большие надежды, но поскольку их характеры значительно различались, и будущее своего сына они видели по-разному. Казалось вполне вероятным, что мистер Бакстон, напрочь лишенный амбиций и чуждый мирской суеты, вдруг станет чрезвычайно честолюбивым во всем, что касалось его сына. Он надеялся, что Фрэнк обретет славу и почет, станет человеком известным, в то время как мать просто молилась о его благополучии. Она постепенно слабела, подобно свету, угасающему летним вечером, чтобы смешаться с сумерками. Кажется, никто вокруг не замечал этого непрерывного процесса, но миссис Бакстон прекрасно осознавала, что конец близок. Когда Фрэнк уезжал в очередной раз в колледж, она уже знала, что больше никогда его не увидит. Он хоть и старался сохранить веселость, та была отчасти напускной. Миссис Бакстон, с трудом переставляя ноги, добралась до комнаты в передней части дома, чтобы посмотреть вслед сыну, шагавшему по длинной извилистой улочке, которая вела к постоялому двору, откуда отправлялся его экипаж. А потом Фрэнк вдруг обернулся, чтобы еще раз взглянуть на отчий дом, и увидел бледную фигуру матери, смотревшей ему вслед. Он не разглядел тоски в ее глазах, но все же заставил ее несчастное сердце подпрыгнуть от радости, когда развернулся и бросился обратно, чтобы еще раз ее поцеловать и получить последнее благословение.

В следующий раз Фрэнк приехал домой, когда пришло известие о ее кончине.

Отец просто обезумел от горя: не мог говорить о своем почившем ангеле без рыданий, а иногда и вовсе принимался корить себя на чем белый свет стоит, тем самым нарушая спокойствие, умиротворение и святость, ассоциировавшиеся у Фрэнка с образом покойной матери. Он почти перестал говорить с отцом о постигшей их утрате, и для обоих это стало в некотором роде облегчением. И все же Фрэнку очень хотелось поговорить с кем-нибудь о матери – с кем-то, кто относился к ней с таким же спокойным благоговением и испытывал чувство исполненной доверия привязанности. Фрэнк сразу же подумал о Мэгги, с которой в последнее время почти не виделся, поскольку, когда бывал в Комбхерсте, чувствовал, что миссис Бакстон не нуждается в ее присутствии. Он тоже предпочитал не навязываться. Возможно, его мать об этом и жалела, но никогда ничего не говорила. Как многие умирающие, она, проявляя дальновидность, опасалась, что между Мэгги и ее сыном, которые так часто встречались возле ее постели, могли возникнуть чувства, способные помешать осуществлению планов и надежд ее супруга, и потому считала своим долгом не допустить этого. И все же она не могла не выразить свою благодарность Мэгги за то, что та подарила ей столько безмятежного счастья, а несколько невзначай оброненных ею фраз заставили Фрэнка уверовать, что бывшая бурая мышка станет той, кто сможет многое рассказать о последних днях жизни его матери и с кем он поговорит, не пробуждая в душе той отчаянной скорби, которая так мало перекликалась с его воспоминаниями о ней.

И вот как-то по осени Фрэнк вскочил на коня и пустил его галопом к дому миссис Браун. Воздух на вершине холма был таким неподвижным, что, казалось, вокруг не шевелилось ни одно деревце, ни одна травинка. Время от времени с дерева слетал и медленно падал на землю одинокий пожелтевший листок, но не потому, что его сорвала с ветки какая-то внешняя сила: просто завершил полный цикл своей жизни, и она в нем угасла. Фрэнк устремил взгляд на лес, простиравшийся в отдалении во всем своем оранжевом и багряном великолепии, которое свидетельствовало, однако, об увядании и смерти. Но даже если бы в его душе не поселилась печаль, в это время года во всем, что его окружало, ощущалась некая величественная торжественность, поражавшая воображение и побуждавшая предаться безмятежным размышлениям и созерцанию.

Фрэнк медленно проехал по тропинке, что вела к коттеджу, и бесшумно спешился у старой коновязи с вмурованным в серую каменную стену железным кольцом для уздечки. В распахнутые створки окна гостиной была видна склонившаяся над работой Мэгги. Заслышав шаги на выложенной плитами тропинке к дому, она вскинула голову и поднялась отворить дверь. Когда она возникла в дверном проеме и заговорила, Фрэнка поразило ее сходство со старинной картиной. Он смотрел на ее юное спокойное лицо, излучавшее необычайное умиротворение, и большие серьезные задумчивые глаза, наделявшие черты лица их обладательницы характером, которого, как можно было бы ошибочно предположить, им недоставало из-за правильности. Коричневое платье Мэгги было того самого оттенка, который привел бы художника в восхищение. Мягкие косые лучи заходящего солнца освещали ее изящную фигурку, а подернутые первым инеем виноградные лозы, увивавшие старую входную дверь, служили богатым обрамлением.

– Маме нездоровится, и она пошла прилечь. Как у тебя дела? Как поживает мистер Бакстон?

– Мы оба в порядке. Во всяком случае, когда речь заходит о здоровье. Можно войти? Я хочу поговорить с тобой, Мэгги.

Девушка распахнула дверь в небольшую гостиную, но некоторое время оба молчали, не в силах говорить о той, что была рядом и постоянно присутствовала в их мыслях. Мэгги закрыла окно, подбросила в огонь полено и опустилась на стул, но лишь когда пламя вспыхнуло в полную силу и вспышка света на мгновение рассеяла царивший в комнате полумрак, Фрэнк увидел, что щеки девушки блестят от слез. При этом голос ее звучал ровно и мягко, когда она отвечала на его вопросы. Казалось, Мэгги понимала, что именно он хочет услышать больше всего, и рассказала о последних днях жизни его матери, умолчав о том, как она хвалила ее саму (по ее мнению, это было бы дерзостью), и выказала такую неподдельную и искреннюю признательность женщине, покинувшей этот свет, что Фрэнк мог бы вечно слушать ее нежный обволакивающий голос, а ее слова стали бальзамом для его кровоточившего сердца.

Фрэнк подумал, что, возможно, столь внезапная смерть сделала жизнь матери незавершенной, что, возможно, она покинула этот свет, не успев рассказать о своих желаниях и планах, осуществить которые теперь не представлялось возможным, но вдруг обнаружил, что Мэгги стала настоящим кладезем мыслей и замыслов его матери, хоть никогда и не считала себя таковой, и если миссис Бакстон не высказывала их вслух, то девушка знала, что обо всем этом известно мистеру Бакстону или Доусону, которые настолько погрузились в свое горе, что попросту забыли их озвучить.

Мерцающий огонь в камине постепенно угас, и в гостиной сгустились вечерние сумерки, хотя сквозь распахнутую дверь сюда проникали красноватые отблески кухонной плиты, отчетливо видневшиеся на ковре и стене. Фрэнк все еще сидел, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, и слушал.

– Расскажи что-нибудь еще, – повторял он всякий раз, когда Мэгги замолкала.

– Думаю, больше ничего, – наконец признала девушка. – Во всяком случае, это все что мне удалось припомнить, но если придет на ум что-то еще, я непременно тебе расскажу.

– Спасибо, буду ждать.

Фрэнк некоторое время молчал, а потом опять заговорил.

– Эрминия приедет домой на Рождество и уже больше не вернется в Париж: останется жить с нами, – и я надеюсь, что вы станете добрыми подругами.

– О да! Думаю, мы уже очень сдружились. Во всяком случае, так мне казалось на прошлое Рождество, но ведь прошел уже целый год – многое могло измениться.

– Да. Вместо того чтобы вернуться домой, она отправилась в Швейцарию с мадемуазель Мишель. А теперь мне пора: отец будет ждать к ужину.

– К ужину! А я как раз собиралась предложить остаться на чай. Слышала, мама поднялась с постели, и Нэнси, как я вижу, уже все приготовила. Позволь, я сообщу о твоем визите маме: она так сочувствует вашему горю и расстроится, что не смогла с тобой повидаться, – добавила Мэгги, понизив голос, и, прежде чем Фрэнк успел ответить, взбежала по ступеням.

Вскоре спустилась миссис Браун.

– О, мистер Фрэнк! Что же вы сидите в темноте? Мэгги, тебе стоило позвонить в колокольчик, и принесли бы свечи. Очень сочувствую вам мистер Фрэнк: такую утрату пережить… Вы ведь были у нас в последний раз, кажется… дайте вспомнить… в последнюю неделю сентября. Прискорбно это говорить, но она всегда была очень болезненной. Бедный мистер Бакстон! Как он? Как подумаешь, сколько лет он жил с ее болезнью, начинает казаться, что смерть вашей матушки стала для него счастливым избавлением.

Миссис Браун могла бы продолжать в том же духе, но Фрэнк не желал, чтобы ему снова бередили едва затянувшиеся раны, а потому повторил, что вынужден откланяться: отец ждет его к ужину.

– О, конечно-конечно: нельзя заставлять его ждать. Теперь ему, как никогда, нужно, чтобы кто-то его подбодрил. Вы не должны позволять ему постоянно думать о своем горе, мистер Фрэнк: постарайтесь направить его мысли в другое русло. Уверена, если бы рядом со мной был человек, способный подбодрить меня приятной беседой, когда умер наш дорогой мистер Браун, я бы не горевала так безутешно. Но дети были слишком малы, и никто не приходил в наш дом, чтобы отвлечь рассказами о последних новостях. Если бы я жила в Комбхерсте, то не позволила бы горю взять надо мной верх. Может, вам стоит играть в роббер по вечерам?

Вместо ответа Фрэнк просто попрощался и ушел, а по пути домой много думал, как пережить горе. Молодой человек решил, что испытание ниспослано ему Господом ради достижения какой-то священной цели, и если бы он стойко принял его, как некое повеление свыше, оно не встретило бы в его душе такого страстного и исполненного отчаяния сопротивления. Но если бы все мы сразу признавали, что все ниспосланные свыше испытания преследуют некую мудрую цель, разве осмелились бы противиться им и старались о них позабыть, отвлекаясь на мирские заботы и не давая им в полной мере выполнить поставленную задачу? А потом Фрэнк вспомнил свою беседу с Мэгги. Она стала для него настоящим утешением. Эрминии очень повезет, если рядом с ней будет такая подруга и компаньонка!

Странно, что он подумал об этом и что был так поражен при виде стоявшей в дверях Мэгги (тут я должна добавить, что впечатление от ее неброской красоты лишь усиливалось после каждой встречи с ней). Ведь Фрэнк отчетливо помнил, что именно ответил на замечание Эрминии, когда та увидела Мэгги впервые после своего возвращения из Франции.

– Надо же, как она изменилась! Кто бы мог подумать, что серая мышка станет такой красавицей. Ее необычная красота никого не оставит равнодушным. Разве я не права?

– Как-то не думал об этом, – изобразил он ленивое безразличие, несказанно обрадовавшее его отца, с любопытством ожидавшего ответа.

В тот день после обеда мистер Бакстон начал расспрашивать сына, что тот думает об Эрминии, и ответ Фрэнка не заставил себя ждать:

– Она просто ослепительна. Когда смотрю на нее, мне начинает казаться, что ее кожа сделана из молока, в которое добавили вишневый сок. К тому же эта маленькая леди не зря жила в Париже: одеваться явно научилась.

Услышав ответ сына, мистер Бакстон так обрадовался, что почувствовал себя едва ли не счастливым, поскольку считал, что воздать должное памяти несчастной, покинутой им сестры и избавиться от терзавших его душу угрызений совести можно было, лишь устроив брак своего сына с ее дочерью. Мистер Бакстон довольно потер руки и, выпив два лишних бокала вина, сообщил:

– В следующий четверг мы, как обычно, пригласим Браунов на обед. Твоя мать наверняка бы расстроилась, если бы мы решили пренебречь этой традицией. Мы принимаем их у себя вот уже девять лет, и они не пропустили ни одного Рождества. Надеюсь, у тебя нет возражений, Фрэнк?

– Нет-нет, никаких возражений, сэр! После Рождества я собираюсь пробыть в городе неделю-полторы перед отъездом в Кембридж. Могу я что-то для вас сделать?

– Даже не знаю. Я и сам собирался как-нибудь туда выбраться. Ничего не смыслю в этих письмах юристов, касающихся приобретения поместья в Ньюбридже, но, думаю, мне все же удастся во всем разобраться, когда я повидаюсь с мистером Ходжсоном.

– Жаль, что вы не согласились с моим предложением нанять управляющего, сэр. Ваши дела сейчас так запутаны, что даже знатоку своего дела потребуется немало времени, чтобы с ними разобраться. Думаю, что за всеми вашими арендаторами в Дамфорде стоит тщательнее присматривать.

– Я глаз с них не спускаю, так что никто не посмеет меня обмануть, да и не стал бы обманывать, даже если б мог. Все они живут на земле Бакстонов на протяжении нескольких поколений и знают, что, если вздумают со мной шутки шутить, им очень не поздоровится.

– Вы действительно готовы положиться на их привязанность к нашей семье или страх понести наказание?

– И на то и на другое. Им проще терпеть меня, вместо того чтобы мучиться с ведением бухгалтерии и этими вечными письмами юристов, которые многие землевладельцы так любят рассылать своим арендаторам. Когда меня обманут, я позволю подыскать мне управляющего, но не раньше. Слышишь, моя маленькая Эрминия запела, но никого нет рядом.