Спустя три недели наступил день отъезда Эдварда. Большой пирог и упаковка имбирных пряников немного скрасили грусть, охватившую его при мысли о прощании с отчим домом.

– Не плачь, Мэгги! – сказал он ей в утро своего отъезда. – Видишь, я же не плачу. Скоро Рождество, и, думаю, я найду время, чтобы иногда тебе писать. Нэнси добавила в пирог лимон?

Мэгги очень хотелось пойти с матерью в Комбхерст, чтобы проводить Эдварда, но этого не случилось. Она шла за ними с непокрытой головой столько, сколько разрешила мама, а потом опустилась на валун и долго-долго смотрела им вслед. Услышав тихий стук копыт лошади, мягко ступавшей в высоких зарослях вереска, она вздрогнула от неожиданности. Это был Фрэнк Бакстон.

– Отец подумал, что миссис Браун хотелось бы взглянуть на Вудчестер-Геральд. Эдвард уехал? – спросил мальчик, заметив написанную на лице Мэгги печаль.

– Да, только что спустился с холма к экипажу. Думаю, ты скоро увидишь, как он проходит по мосту. Я так хотела пойти с ним! – с тоской глядя в сторону города, заметила девочка.

Фрэнку стало жаль эту малышку, оставшуюся в одиночестве смотреть вслед брату, об отъезде которого она, как ни странно, очень жалела. Он немного помолчал, потом произнес:

– Когда мы виделись в прошлый раз, тебе понравилось кататься верхом. Хочешь прокатиться еще раз? Рода очень спокойная и послушная. Если, конечно, тебе удастся сесть в мое седло. Смотри! Я укорочу для тебя стремена. Ну вот. Какая смелая девочка! Я поведу лошадь очень осторожно. И почему Минни не осмеливается ездить без дамского седла? Вот что я тебе скажу: буду привозить вам газету каждую среду до тех пор, пока не начнутся занятия в школе, и ты сможешь кататься верхом. Жаль только, что у нас нет дамского седла для Роды. Или же, если Минни позволит, я приведу сюда Абдель-Кадра, того пони, на котором ты каталась в прошлый раз.

– Но разрешит ли мистер Бакстон? – спросила Мэгги, трепеща от радости, но в то же время немного побаиваясь.

– Отец? Конечно. С этим у нас порядок.

Мэгги была немного озадачена словами мальчика и поинтересовалась:

– Когда ты поедешь в школу?

– В конце августа. Точного дня не знаю.

– А Эрминия будет посещать школу?

– Нет. Хотя ей, наверное, придется, если маме не станет лучше.

Мэгги понравилось, как изменился голос Фрэнка, когда он заговорил о матери.

– Приехали, маленькая леди! А теперь спрыгивай. Отлично! Силы духа тебе не занимать, храбрая бурая мышка.

На лице появившейся из дома Нэнси отразилось удивление.

– Это мистер Фрэнк Бакстон, – пояснила Мэгги, представляя служанке своего друга. – Он привез маме газету.

– Зайдете в дом, сэр, чтобы немного передохнуть? А я пока привяжу вашу лошадь.

– Нет, благодарю вас, – вежливо отказался мальчик. – Мне нужно ехать. Будь готова к прогулке в следующую среду, мышка. Не забудь. – С этими словами он вскочил в седло и послал лошадь в галоп.

Нэнси потребовалось немало усилий, чтобы обеспечить своей любимице это удовольствие, хотя мне и непонятно, почему прогулки верхом пришлись миссис Браун не по душе. Ведь дети катались вокруг небольшого холма, который было прекрасно видно из дому. А если уж кому-то вздумалось бы за ними присмотреть, стоило лишь подняться на его вершину. Благодаря этим прогулкам Фрэнк и девочки очень сдружились. Мальчика радовало и удивляло бесстрашие Мэгги, поначалу показавшейся ему очень пугливой и застенчивой, но еще задолго до окончания каникул он понял, что смелой она была только с ним. Было заметно, как она съеживается от особенного взгляда и интонации матери, которые он быстро научился распознавать. Фрэнк очень невзлюбил миссис Браун, несмотря на то что она всегда пыталась к нему подольститься и заискивающе улыбалась.

О результатах своих наблюдений он сообщил матери, и та передала через него вежливое, но вместе с тем сдержанное послание, в котором говорилось, что она была бы очень благодарна миссис Браун, если бы та позволяла Мэгги время от времени ездить верхом в сопровождении грума, который будет доставлять по средам газеты вместо Фрэнка (он вскоре должен был уехать в школу) и проводить остаток этого дня с Эрминией. Миссис Браун дала свое согласие, польщенная оказанной ей честью, но вместе с тем раздосадованная тем, что о ней самой даже не упомянули. Когда Фрэнк попрощался и уехал, она повернулась к дочери.

– Не вздумай вообразить, будто эти люди приняли тебя в свой круг. Просто это их способ проявить уважение ко мне и твоему покойному отцу. Но имей в виду, что по четвергам тебе придется работать вдвое больше, поскольку в среду ты намерена развлекаться.

Мэгги внезапно залилась румянцем, и ее маленькое сердечко затрепетало от радости. Она почти не горевала из-за отъезда своего доброго друга Фрэнка, поскольку ее переполняло волнение от предстоящей встречи с его матерью, которая странным образом ассоциировалась в ее снах и мечтаниях с неподвижными мраморными изваяниями, которые сложив в молитве руки, возвышались над каменными надгробиями возле церкви Комбхерст. Вся неделя была преисполнена счастливого предвкушения, хотя Мэгги боялась, что ее радость вызывает у матери раздражение, и потому не говорила ей о предстоящем визите в Комбхерст, а по вечерам не засыпала, чтобы дождаться Нэнси и поведать ей подробности – реальные или вымышленные – своих прошлых и будущих встреч с миссис Бакстон. Старая служанка слушала с интересом и даже обзавелась привычкой представлять будущее с такой же легкостью и простодушием, как и ее маленькая подопечная.

– Представь на минуту, Нэнси, просто представь, что она действительно умерла. Нет, не по-настоящему, а впала в нечто вроде забытья. Она и правда показалась мне мертвой, когда я увидела ее в первый раз. Так вот, если бы такое случилось, я бы ни за что от нее не ушла: сидела бы рядом и наблюдала за ней.

– Но в таком случае ее губы не изменили бы цвет, – заметила Нэнси.

– Да, я помню: ты мне об этом говорила, – и я бы смотрела на них и смотрела – очень пристально, изо всех сил постаравшись не заснуть.

– На такой случай было б неплохо проделать в гробу отверстия для воздуха, – сказала Нэнси, но, почувствовав, как девочка прижалась к ней, услышав этот мрачный совет, решила сменить тему разговора. – Или, допустим, мы узнали бы, что есть такой доктор, который может заговором излечить любую болезнь. В дни моей юности так лечили, но не думаю, что такие лекари есть и сейчас. Пегги Джексон, которая жила неподалеку от нас, когда я была совсем ребенком, заговором вылечили от чахотки.

– Что такое «чахотка», Нэнси?

– Это когда человек чахнет, высыхает на глазах. Ни еда, ни вода не дают ему сил. Он все худеет и худеет, до тех пор пока от него не останется одна оболочка, которая даже тени не отбрасывает в солнечный день. Так вот лекарь быстро поставил ее на ноги с помощью заговора.

– О, если бы только мы могли его отыскать!

– Так он давно умер, дитя мое. И Пегги тоже.

В своем воображении Мэгги бродила по вересковой пустоши и спускалась по загадочным холмам, видневшимся в отдалении, где, как ей представлялось, обитали диковинные звери и странные существа, до тех пор, пока не погрузилась в сон.

Эти необычные мысли и видения стали порождением ее жизни в уединении. Теперь, когда Эдвард уехал в школу, ей стало совсем одиноко. В доме не хватало его громкого веселого голоса и производимого им шума. Дел тоже поубавилось, поскольку домочадцам не нужно было удовлетворять его многочисленные просьбы и желания. Мэгги продолжала заниматься шитьем, сидя на своем любимом сером валуне, но заканчивала работу очень быстро, поскольку некому было ее отвлекать. Мэгги взяла за правило подниматься вверх по крутой каменистой тропе позади дома, скорее напоминавшей вырубленную в камне лестницу, что вела на обширную вересковую пустошь. Неподалеку от тропы рос терновый куст – пожалуй, единственный на много миль вокруг, – где овцы прятались от непогоды или полуденного зноя. Повсюду на земле виднелись круглые отпечатки копыт, а на нижней части стеблей висели пучки шерсти, словно подношения паломников в святилище.

Сюда Мэгги обычно приходила посидеть и помечтать в редкие минуты отдыха. Здесь можно было дать волю слезам, когда маленькое сердце не справлялось с обидой на несправедливые замечания матери, или скрыться с глаз, когда ей приказывали не путаться под ногами и не доставлять хлопот. Девочка смотрела на раскинувшееся перед ней бескрайнее вересковое море, и ее слезы высыхали от мягких дуновений ветерка, со вздохом пролетавшего над лиловыми волнами.

Мэгги забывала о своих мелких домашних невзгодах, погружаясь в размышления о том, почему даже в самый ясный солнечный день коричневато-фиолетовая тень лежит на земле в одном и том же месте или тени от облаков всегда кажутся такими вытянутыми, когда несутся по земле. А еще она часто представляла себе, что может находиться за этими древними серыми холмами, словно подпиравшими скрытое в белоснежных облаках Царство Небесное, где парят ангелы. Иногда Мэгги просто устремляла взор в прозрачный дрожащий воздух и, пока не уставали глаза, всматривалась в ослепляющую белизну в попытке разглядеть трон с восседающим на нем Богом на фоне непостижимой бесконечной синевы небес. Девочка полагала, что непременно увидела бы его, возникни он хотя бы на мгновение перед ее взором во всем своем сверкающем великолепии, если бы ее душа была исполнена веры. Уходила она из зарослей терновника всегда умиротворенной и спокойной, словно нашла в нем утешение.

При таком образе жизни существовала опасность, что девочка начнет искать утешение в мире грез, а не в деятельности, выносливости и блаженном отдыхе после работы, который готовил бы к дальнейшим достижениям и испытаниям. Но доброта миссис Бакстон вовремя отвела от Мэгги эту беду. Отчасти потому, что та пробуждала ее интерес, но еще и из желания подыскать Эрминии подругу ее возраста, миссис Бакстон стала часто приглашать девочку в Комбхерст.

Во время визитов в дом Бакстонов Мэгги никто ничему не учил, и всё же все имеющиеся у нее знания и силу характера она приобрела именно здесь, в часы общения с новыми друзьями. Верно: мать ежедневно обучала Мэгги чтению, письму и арифметике, – но обе они воспринимали эти уроки скорее как тягостную обязанность. «Все, дитя, мы закончили!» Облегчение, с которым миссис Браун выдыхала эти слова, эхом отзывались в груди изнывавшей от скуки Мэгги.

Миссис Бакстон не ставила перед собой задачу специально обучить чему-нибудь составлявших ей компанию девочек. Полагаю, она догадывалась, что они и без того многое почерпнут из общения с ней, но никоим образом не делала и не говорила того, что хоть отдаленно напоминало бы нравоучение. Она просто была собой и даже признавалась (когда это было уместно) в каких-то своих недостатках и промахах, никогда не отрицала силу искушений, не только тех, что подстерегают маленьких девочек, но и тех, которые иногда завладевали ею самой.

Простая, безгрешная, чрезвычайно правильная и небогатая событиями жизнь миссис Бакстон была подобна проповеди. Мэгги, будучи очень серьезной, обладавшей богатым воображением и не лишенной странностей девочкой, прилагала все усилия к тому, чтобы облечь в слова собственные мысли, порожденные уединенным образом жизни, уверенная в том, что миссис Бакстон непременно ее поймет и проявит сочувствие.

– Вы так напоминаете мне облако, – сказала она миссис Бакстон. – Когда я сидела под кустом терновника, мне было очень любопытно наблюдать, как облака меняют свою форму в зависимости от того, радуюсь я или печалюсь. К примеру, когда я впервые пришла к этому кусту, плывшие в небе облака напоминали своими очертаниями припорошенные снегом холмики над детскими могилами, но когда я почувствовала себя чуть счастливее, они вдруг преобразились и стали похожи на ангелов, водивших хороводы. Вот и вы, кажется, становитесь печальнее, когда у меня грустно на душе, но когда меня охватывает радость, ваше лицо просветляется, а в глазах вспыхивает надежда. Дорогая миссис Бакстон! Как жаль, что Нэнси с вами незнакома.

А вот беззаботная, непостоянная, своенравная, но очень добрая Эрминия никогда серьезностью не отличалась. Она с детства была окружена богатством и роскошью, всегда получала то, что захочет, но, даже страстно желая заполучить то одно, то другое, быстро остывала и очень сердилась, когда, мгновение спустя, ей напоминали об этом. Ее жизнь была подобна разбитому зеркалу. Каждый осколок ослеплял своим блеском, но при этом не обладал совершенством и безупречностью целого стекла. Миссис Бакстон пыталась привить ей чувство красоты, коей обладает завершенность, все элементы и качества которой неразрывно связаны друг с другом, придерживаясь при этом золотой середины сочувствия и понимания, была готова поддержать во всех ее стремлениях, даже если объекты этих стремлений менялись по двадцать раз на дню, но мало-помалу в присущей ей мягкой, но подталкивавшей к размышлениям манере расставляла все эти объекты по местам в соответствии с их ценностью. Не знаю, как это получалось, но в ее присутствии разрозненные фрагменты и осколки складывались в единое целое и обретали гармонию.

Миссис Бакстон совершенно не стремилась создать из двух маленьких девочек две совершенно одинаковые личности, ведь они были такими же разными, как лилия и роза. Она ненавязчиво обучала Минни постоянству и серьезности, а воображение Мэгги старалась подтолкнуть в нужном направлении, чтобы оно служило высоким целям, а не просто способствовало яркости и продолжительности ее грез.

Она рассказывала девочкам истории о святых, мученицах и праведных героинях, забывавших о себе в своем стремлении «служить только Ему, исполнять только Его желания». Слезы блестели и на глазах юных слушательниц, когда она доходила до самых возвышенных моментов своих историй и ее обычно тихий слабый голос срывался. Когда же она поняла, что Мэгги грозит опасность слишком замкнуться в настоящем и выработать у себя привычку ожидать повода для какого-нибудь великого героического поступка, в ее рассказах появились другие героини. Теперь она делала упор на то, что о жизни женщин древности нам известно лишь по каким-то выдающимся славным делам, в то время, как они возводили свои храмы совершенства с помощью множества незаметных поступков и благодаря небольшим подношениям, которые возлагались на алтарь, должно быть, обретали прекрасную силу для своего главного жертвоприношения. Затем миссис Бакстон меняла тему и говорила о тех, чьи имена никогда не будут прославлены на земле: о какой-нибудь бедной служанке, трудолюбивом ремесленнике или усталой гувернантке, – что шли по жизни спокойно, с благочестивыми помыслами, ради которых они отказались от удовольствий и праздности в тихой и размеренной череде своих дней. И как бы в подтверждение своих слов она цитировала строки Джорджа Герберта[1]: «Коль выбор даст судьба, могли бы все иметь прославленную жизнь иль, вместо славы, смерть».

Мать Мэгги была недовольна, что миссис Бакстон никогда не предлагала обучить девочку игре на фортепьяно, что, по ее мнению, было верхом благородного воспитания. А сама Мэгги, страстно желая стать Жанной д’Арк или подобной ей героической личностью, даже не подозревала, что каждый день проявляет немалый героизм, безропотно выполняя указания матери и снося ее недовольство и незаслуженные упреки. Непросто было отвечать на расспросы о миссис Бакстон и видеть, как эта чудесная добрая леди становится предметом нападок и презрения.

Когда Эд приехал домой на каникулы, его рассказам о школе не было конца. Мать могла слушать его часами и с гордостью говорила об успехах сына в учебе. Его тетради, исписанные витиеватым почерком, представляли собой впечатляющее зрелище, равно как и бухгалтерские книги с пирамидами и башнями цифр.

– Ну и ну! – воскликнул мистер Бакстон, когда Эдвард показал ему результаты своих трудов. – Это же прекрасно! Мальчишкой я мог изобразить летящего орла одним росчерком пера, но арифметика и чистописание давались мне с трудом. И все же я считал себя отличным малым, ручаюсь. А все эти примеры! Ну и парень! Непременно нужно сделать тебя своим управляющим. Мне ведь очень нужен надежный человек. Правда, каждые два-три года ко мне приезжает бухгалтер, чтобы привести в порядок счета и бухгалтерские книги, но каждый раз умудряется наделать ошибок. Взять хотя бы мои каменоломни, которые все вокруг считают чрезвычайно прибыльными. И я действительно получаю заказы на добываемый там камень, исчисляющиеся сотнями тысяч фунтов. Но, как вы думаете, какую прибыль я получил в прошлом году, согласно записям в бухгалтерских книгах?

– Точно не скажу, сэр, но, должно быть, очень немалую.

– Всего семь пенсов и три фартинга. – И он залился таким заразительным смехом, какой обычно приберегают для сообщения об огромной прибыли. – Но вскоре я стану управлять делами иначе. Фрэнку понадобятся деньги, когда поедет учиться в Оксфорд, и он их получит. Я человек простой и благородным манерам не обучен, но зато сын станет настоящим джентльменом. Ага! Вот и наша мисс Мэгги! А где же мои имбирные пряники? Каждую среду навещаешь миссис Бакстон и до сих пор не научила кухарку их печь. Ну что, Эд, как продвигаются дела с латынью? Славный парень этот Вергилий! А ну-ка, как оно там начинается… «Arma, virumque cano, Troiae qui primus ab oris…»[2] Что ж, недурно, учитывая, что я не открывал этой книги с тех пор, как тридцать лет назад окончил школу. По шесть часов в день тратил, дабы выучить «Энеиду» наизусть. А вот погоди, я задам тебе загадку. Сможешь отгадать?

– Конечно, сэр, – с легким презрением в голосе ответил Эдвард, – загадывайте.

И они принялись наперебой состязаться в сообразительности, составляя анаграммы из латинских слов, которые при прочтении превращались в английские изречения и даже небольшие стихи.

И все же, несмотря на успехи в учебе, за которые Эдвард получил три награды, его воспитание оставляло желать лучшего. Он стал вести себя еще более деспотично по отношению не только к Мэгги, но и к матери, и постоянно ссорился и пререкался с Нэнси, так что та старалась держаться от него подальше. К Мэгги вновь вернулась ее старая привычка безропотно подчиняться воле брата, если, конечно, его требования не шли вразрез с ее совестью, но все же новообретенная склонность к благочестивым устремлениям не позволяла ей быть такой же послушной, как раньше. Вдобавок к привычному высокомерию и властности Эдвард научился выдавать за проявление ума свои уловки и ухищрения, вызывавшие у Мэгги отвращение своей низостью.

– Тебя так изменила близкая дружба с Эрминией, что ты перестала мне подчиняться. Ты такая же эгоистичная и своевольная, как… – Эдвард на мгновение замолчал, и Мэгги едва не расплакалась.

– Я готова сделать все, но только если это будет правильно.

– Раз я сказал, что правильно, значит, так оно и есть. Тебе этого мало?

– Но как это возможно? Ты же не Господь Бог…

– Ах вот как ты заговорила! Почему-то раньше тебе было достаточно одного моего слова, а теперь на все нужна причина. Ты уже и вполовину не такая, как прежде. Теперь и шагу не ступишь, не поспорив, и тебя непременно нужно убеждать с помощью многочисленных аргументов. А ты просто должна мне подчиняться, потому что женщина.

– Кое-кому я готова безропотно подчиниться, даже если меня попросят сделать какую-нибудь глупость, – пробормотала Мэгги себе под нос.

– Хотелось бы знать кому, – насмешливо протянул Эдвард.

– Дон Кихоту, – совершенно серьезно ответила Мэгги.

Этот персонаж действительно занимал в последнее время все ее мысли, поскольку его благородство, милосердие и мечтательность произвели на нее глубокое впечатление.

Эдвард мгновение ошарашенно смотрел на сестру, а потом громко расхохотался. Ее слова привели его в такое хорошее расположение духа, что он решил теперь называть сестру не иначе, как Санчо Пансой, хотя она бурно протестовала, потому что терпеть не могла этого оруженосца. Взаимная неприязнь Эдварда и Фрэнка со временем только возросла, и все усилия мистера Бакстона, призванные растопить лед в их отношениях, не принесли результата.

– Ну же, Фрэнк, дружище, – говорил он сыну, – не будь так холоден с Эдвардом. Его отец был моим близким другом, и я всем сердцем хочу, чтобы вы тоже подружились. Ты можешь помочь ему преуспеть.

– В нем нет благородства, сэр, – отвечал на это Фрэнк. – А я терпеть не могу тех, кто не умеет себя вести. Мальчики в этих частных школах мастера на разные мерзкие выходки.

– Нет, приятель, тут ты ошибаешься. Я сам учился в частной школе, но никто не может меня упрекнуть в том, что замарал руки какой-нибудь низостью. Старый добрый мистер Томпсон выбил бы дух из каждого, кто совершил подлость.