Несмотря на пророчество Пегги, что жизнь пролетит незаметно, время тянулось утомительно долго, пока годы медленно раскручивали свою монотонную спираль. Конечно, Сьюзен могла бы все изменить, но ей было все равно. И дело не только в безразличии, которое всего лишь подразумевает определенную степень инерции, которую нужно преодолеть, чтобы достигнуть какой-то цели, но и в том, что цель как таковая, по-видимому, была не столь значительна, чтобы пробудить нужную энергию. Напротив, Сьюзен старалась избегать любого разнообразия. Она испытывала болезненный страх перед новыми лицами, коренившийся в давнишнем желании сохранить в глубокой тайне состояние покойного бедняжки Уилли. Она презирала новые обычаи – и к тому же старые методы так хорошо работали под ее деятельным управлением и бдительным взором, что трудно было представить, какие улучшения можно ей предложить. Она регулярно появлялась на рынке в Конистоне с лучшим маслом и самыми ранними цыплятами – обычными товарами, которыми торговала каждая фермерская жена. Однако, покончив с женскими делами, Сьюзен обращалась к мужским. Во всей округе было не сыскать лучшего знатока лошадей и коров. Даже йоркширские породы вряд ли могли тягаться с ее скотом. Ее зерно было добротным и чистым, картофель – в доброй сохранности до самой весны. Начали поговаривать о сокровищах, якобы припрятанных у Сьюзен Диксон. И вот один молодой лоботряс, фермерский сынок, взялся ухаживать за сорокалетней женщиной, которая выглядела на все пятьдесят пять. Он попытался выслужиться и открыл перед ней калитку на подъездную дорожку, когда Сьюзен ехала верхом на неоседланной лошади, купленной всего с час назад. Она обогнала его, не приняв эту любезность, но вновь сесть на лошадь оказалось не так-то просто: она и пытаться не стала – просто пошла пешком, а молодой человек – рядом с ней, пользуясь случаем, который, как он напрасно полагал, был предоставлен ему сознательно. На подходе к «Тисовому уголку» он осмелился намекнуть – довольно туманно и неуклюже, – что хотел бы составить ей компанию. Сьюзен обернулась и холодно попросила его объясниться. Мысль о предполагаемом богатстве придала ему смелости, и он повторно высказал свое желание, на этот раз достаточно прямо. К его изумлению, ответом послужила серия энергичных охаживаний по спине гибким ореховым прутом.

– Вот тебе урок! – задыхаясь воскликнула Сьюзен. – Как смеешь ты насмехаться над честной женщиной, которая тебе в матери годится? Только сунься к дому – у нас есть отличный прудок для лошадей и два здоровяка, которые будут не прочь поразвлечься, макнув тебя туда головой. Пошел вон!

И она отправилась в свои владения, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, выполнил ли он ее команду.

Имя Майкла Херста она иной раз не слышала года по три-четыре. В такие времена Сьюзен гадала, жив ли он вообще. Зимними вечерами она подолгу сидела у догоравших углей камина, припоминая сцены из своей юности, пытаясь воскресить в памяти живые образы тех, кого она тогда знала, особенно Майкла. Так много лет уже утекло – ей казалось, что она могла бы сейчас пройти мимо него на улице, неузнанная и не узнав. Она могла бы не распознать его телесную оболочку, но непременно всем своим существом почувствовала бы его душу. Он бы не разминулся с ней незамеченным.

То немногое, что было известно о Майкле, говорило о его нравственном падении. Он пил – не в заведенное время, когда не было другого занятия, а постоянно, будь то сев или жатва. Все его дети заболели одновременно: один умер, остальные выздоровели, но остались слабыми и болезненными созданиями. Люди не осмеливались заговорить со Сьюзен о ее бывшем возлюбленном напрямую: многие вообще старались не упоминать при ней его имя, – но кое-кому было все равно, а иные попросту не догадывались об ушедших временах. Сьюзен слышала каждое слово, каждый связанный с ним шепот и звук, но ее взгляд не менялся и ни один мускул не вздрагивал на лице.

Поздним ноябрьским вечером она сидела у огня. Кроме нее, в доме не было ни души – с момента смерти Уилли некому было составить ей компанию. Работники заготовили корм для скота и давно разошлись по домам. Вокруг теплого очага стрекотали сверчки, часы тикали в том особом ритме, который Сьюзен помнила с детства: с тех пор и по сей день он почему-то странным образом ассоциировался у нее с диалогом матери и ребенка – сначала громкий «тик», а следом – слабый и резкий «так».

День выдался пронзительно-холодным. Небосвод нависал свинцовым куполом. Черная земля была скована инеем под жестоким восточным ветром. С наступлением темноты ветер стих, и опытные в вопросах погоды старики предрекали снегопад. Окружавшую Сьюзен тишину вдруг нарушили какие-то звуки – совсем иного рода, нежели бушевавший прежде восточный ветер. Тогда они были резкими и пронзительными, теперь же походили на глухое отдаленное рычание, по-своему мелодичное, но таившее в себе странную угрозу. Сьюзен подошла к окну и отдернула занавесочку. Мир побелел: воздух залепил тяжелый, стремительно падавший снег. Сейчас он спускался ровно, но Сьюзен знала, что далекие звуки в ложбинах и оврагах между холмами предвещают порывистый ветер и еще более жестокую бурю. Она подумала об овцах: все ли загнаны? – о новорожденном теленке: в тепле ли он? Прежде чем сугробы станут чересчур глубокими и она не сможет сквозь них пробраться (а к утру, по ее прикидкам, наметет футов шесть-семь), надо пойти проверить животных. Взяв фонарь, Сьюзен повязала голову шалью и вышла на двор. Убедившись, что животные в безопасности, она уже возвращалась к дому, когда в порыве ветра, будто в вое призрака – ибо звук, казалось, исходил скорее с небес, чем от некоего земного существа, – уловила голос, полный боли. Слов не разобрать – можно было подумать, что хищная птица попала в ледяной вихрь, и тот яростно терзал ее, разрывая на куски. И еще раз, где-то наверху! Сьюзен опустила фонарь и громко крикнула в ответ – инстинктивно, ведь если существо не было человеком, как ей думалось всего миг назад, отвечать не имело смысла. Ее голос, подхваченный деспотичным ветром, унесло прочь, в обратную сторону от того места, откуда исходил мучительный зов. Она прислушалась – тишина, затем в воздухе снова раздался, как она теперь была уверена, человеческий вопль. Сьюзен вошла в дом, подбросила торфа и дров в огонь, который из-за ее небрежности почти погас. Заправив в фонарь новую свечу, Сьюзен вместо шали укуталась в плед и, закрыв дверь на засов, снова вышла наружу. И когда она различила в воздухе первые предвестники нарастающей бури, ей показалось, что она слышит: «Боже! Помоги!» Сьюзен пошла на звук: если это и впрямь были членораздельные слова, они исходили от скалы не более чем в четверти мили от «Тисового уголка», но добраться на крутой склон можно было только кружным путем. И она побрела туда, бросая вызов ветру и снегу, ведомая то терновником, то – старым потрескавшимся дубом, чьи контуры смутно вырисовывались под шапками снега. Временами она останавливалась и слушала, но не было больше ни слова, ни звука, пока под самой скалой, вокруг которой она петляла, там, где кусты сплелись теснее всего, не раздался стон. Сьюзен бросилась вниз, прямо в заросли – сплошь занесенные и казавшиеся снежной равниной с возвышенности, где она стояла перед этим, – ломая ветки, спотыкаясь, ударяясь, продираясь сквозь кусты. Фонарь она держала в зубах, а сама расчищала себе путь головой и руками, не чувствуя царапин и ушибов. Карабкаясь по неровной заснеженной земле, спотыкаясь о спутавшиеся за годы сорняки и колючки, она вдруг ощутила под ногой что-то странно мягкое и податливое и опустила фонарь – на земле лицом вниз лежал мужчина, почти засыпанный быстро прибывавшим снегом. Должно быть, он упал со скалы, когда пытался спуститься по крутому скользкому склону, не ведая о кружной тропе. Кто знает? Думать было некогда. Сьюзен подняла его, напрягая все жилы. Он не подавал признаков жизни, и тем не менее надежда не угасла: мужчина был еще теплым. Она обвязала его пледом, а фонарь прикрепила к шнурку своего фартука. Вцепившись в тяжелое тело, Сьюзен наполовину несла, наполовину волокла его по земле – что значит пара синяков в сравнении с драгоценной жизнью? Она протащила его через заросли и вниз по тропинке, на мгновение остановилась перевести дух и вновь, словно гонимая фуриями, устремилась вперед с почти нечеловеческой силой. Обхватив мужчину за талию и прислонив неподвижное тело к дверному косяку, попыталась отворить засов и невольно вздрогнула. Ее охватил жуткий страх – что, если, когда придут утром на ферму, работники найдут ее мертвой, погребенной под снегом на самом пороге дома? Этот ужас заставил ее предпринять последнее усилие – и вместе со своей ношей она оказалась в теплом уюте кухни. Сьюзен взвалила несчастного на скамью и осела на пол рядом. Сколько времени пробыла без чувств, она не знала, но судя по огню, который все еще угрюмо тлел красными угольками, когда она пришла в себя, – недолго. Сьюзен зажгла свечу и склонилась над пострадавшим, чтобы понять, жив он или нет. Она долго стояла, не сводя от него взгляда. Мужчина умер, никаких сомнений. Его открытые невидящие глаза были обращены к ней. Каменной неумолимости смерти не под силу было бы сломить дух Сьюзен. Но как же горько и горестно было опознать в погибшем Майкла Херста!

Она понимала, что он мертв, но еще какое-то время отказывалась в это поверить. Дрожащими руками она сняла с него промокшую куртку, принесла одеяло со своей кровати, затопила камин. Укутав его в свежие теплые покрывала, Сьюзен разместила его на каменных плитах перед огнем, сама села рядом, положила его голову себе на колени и принялась нежно вытирать распущенные влажные волосы, все еще вьющиеся, хотя и сменившие цвет с каштанового на стальной с тех пор, как она видела их в последний раз. Иногда она в отчаянии склонялась к его лицу, готовая принять мерцание света в камине за малейшее судорожное движение. Но тусклые неподвижные глаза леденили ей сердце. Наконец она прекратила свою деликатную заботу, но продолжала нежно поддерживать его голову. Сьюзен перебирала в уме все возможности и случайности, переплетения их жизненных нитей, легкое смещение в которых могло бы привести совсем к другому итогу. Если бы мать не запустила простуду и на нее саму не легла бы ответственность за судьбу брата, если бы лихорадка не оставила на Уилле такой грубый отпечаток… Да нет же: если бы только миссис Гейл – эта жесткая искушенная сестра – не сопровождала Майкла во время его последнего визита в «Тисовый уголок» – последнего перед этой роковой ненастной ночью – и если бы она сама услыхала крик, сорвавшийся с этих бледных мертвых губ с такой дикой, отчаянной мукой, не три часа назад! Ах! Вот бы она услыхала его раньше, его можно было бы спасти до того, как один слепой неверный шаг низверг его со скалы! Перебирая эту утомительную вереницу упущенных возможностей, Сьюзен познала силу слов Пегги. Жизнь коротка, стоит обернуться и посмотреть назад. Кажется, только вчера вся ее любовь была излита и растрачена впустую. Прошедшие годы – долгие монотонные годы, преждевременно превратившие ее в старуху, – были только сном.

Работники, пришедшие на рассвете зимнего дня, удивились, заметив свет в низком кухонном окне. Они постучали и, услышав горестный ответ, вошли, опасаясь, что с хозяйкой что-то стряслось. В качестве объяснений им было сказано следующее:

– Это Майкл Херст. Его застигла буря, и он упал с Вороньей скалы. Где живет его жена Элинор?

Никто, кроме Сьюзен, не знал, как Майкл Херст попал в «Тисовый уголок». Все думали, что он сам добрел туда, с некой рвущей его изнутри болью, по капле выдавливавшей последние минуты его жизни. Они не смогли бы поверить в нечеловеческие усилия, которые потребовались, чтобы сперва найти его, а затем притащить на ферму. Об этом знала только Сьюзен.

Она оставила его на попечении слуг, вышла и оседлала лошадь. Там, где ветер сметал снег на одну сторону и дорога была чистой и голой, она ехала быстро; где скапливались мягкие, обманчивые кучи – спешивалась и вела лошадь за собой, преодолевая глубокие сугробы с яростной энергией, пока боль подгоняла ее вперед острыми, вонзавшимися в сердце шпорами.

Серый и мрачный зимний полдень казался темнее, чем даже самая глубокая летняя ночь; блеклый пурпур неба нависал над белой землей, когда Сьюзен подъезжала к месту, где Майкл Херст обитал при жизни. Это был небольшой фермерский дом, неряшливый снаружи и не особо ухоженный внутри. Красотка Нелли Хебтуэйт была вполне спокойна, ее нежное лицо никогда не искажалось от долгих переживаний. Пусть даже его выражение было жалобным и печальным, но мягкие светлые волосы едва ли тронула седина, нежно-розовый румянец еще покрывал ее щеки, хотя и не такой яркий, как в юности; время не затронуло ни ее прямой нос, ни маленький рот. Даже в этот момент Сьюзен чувствовала контраст между собой и ею. Она знала, что ее собственная кожа обветрилась, потемнела, изборождена морщинами, что у нее не хватает зубов, а волосы – седые и нечесаные. А ведь она была всего на пару лет старше Нелли – в молодости о такой разнице вообще забываешь. Нелли дивилась на странную всадницу, которая, явно страдая от одышки, остановила свою лошадь у ее двери, отказываясь войти.

– Где Майкл Херст? – наконец спросила Сьюзен.

– Ну, точно не скажу. Ждали его вчера вечером – поехал взглянуть на трактир в Ульверстоне, который вроде как сдают в аренду. А раз уж наша ферма несет одни убытки, мы подумали…

– Так значит, вчера он домой не вернулся? – не то вопросительно, не то утвердительно перебила Сьюзен, словно впуская первый тоненький лучик ужасного осознания, прежде чем полностью распахнуть дверь его губительному жару.

– Нет! Небось заночевал где-то в Ульверстоне. Хотя мог бы и поторопиться, а то мне со скотом и подсобить-то некому, кроме малыша Томми. Дела-то у нас идут неважно, так что слуг больше не держим… Но вы вся дрожите, сударыня! Заходите-ка в дом, выпейте чего-нибудь теплого, а ваша лошадка пока отдохнет. Вон там, слева от вас конюшня.

Сьюзен отвела свою лошадь, ослабила подпруги и протерла ее пучком соломы. Затем оглянулась в поисках сена, но корма было мало, в конюшне пахло сыростью и запустением. Она вернулась к дому, радуясь этой отсрочке, взяла пару лепешек и размяла их в ведре с теплой водой. Каждую минуту она оттягивала разговор и с каждой минутой все больше боялась того, что ей предстоит. Дело, похоже, займет больше времени, чем она предполагала. Сьюзен сняла седло и обняла лошадь, которая вдруг показалась ей лучшим другом. Она прижалась щекой к лошадиной шее и замерла, прежде чем окончательно пойти в дом.

Элинор принесла одно из своих платьев, согретое у камина, и приготовила незваной гостье горячего чая. Сьюзен еле выносила эти мелкие знаки внимания, они душили ее. И все же она так промокла и ослабла от усталости и волнения, что не могла противиться ни голосом, ни жестом. Двое детей неловко стояли рядом, озадаченные происходящим, да и сама Элинор желала бы узнать, кто она, ее странная гостья.

– Меня зовут Сьюзен Диксон. Он что-нибудь говорил вам обо мне?

Нелли покраснела и отвела взгляд.

– Нет, он никогда не упоминал вашего имени, но я слышала о вас от других.

Это молчаливое уважение теперь бальзамом пролилось на душу Сьюзен, и она запоздало ощутила его благотворное воздействие.

– Майкл в моем доме, – решительно заявила Сьюзен, вознамерившись без колебаний сказать самое худшее, какую бы боль это ни причинило.

– Где? В «Тисовом уголке»? Как он там оказался? – Удивление Элинор сменилось ревностью. – Он что, искал у вас убежища от надвигающейся бури? Между вами что-то есть? Говорите правду!

– Он не искал у меня убежища. Он нашел его у Господа.

– О! У Господа! Господь прибрал его! – вскрикнула Элинор, вдруг все поняв по горестному взгляду печальных глаз. Ее крики разнеслись по дому, смешавшись с пронзительным детским ревом и воплями: «Папочка! Папочка!» – которые пронизывали Сьюзен до мозга костей. Но лицо ее было неподвижным и бесстрастным, как большой круглый циферблат часов.

Наконец, когда стенания вокруг поутихли, она не то чтобы спросила, скорее уж сказала самой себе:

– Значит, вы его любили?

– Любила? Он был моим мужем! Отцом трех милых крошек, что покоятся на кладбище в Грасмире. Уходите, Сьюзен Диксон: я не хочу, чтобы вы видели, как я плачу! Лучше бы вы никогда здесь не появлялись!

– Увы! Если бы только это могло его вернуть! Я бы отдала свою жизнь ради его собственной! Ведь моя сложилась так печально – умри я, некому и слезинки проронить. Ох какое горе!

Она промолвила это с такой безнадежной тоской, что Нелли на время успокоилась, однако после сказала:

– В плохую погоду я бы и собаку из дому не выгнала, но сегодня ясная ночь, и Томми проводит вас до «Красной коровы». А мне до смерти хочется побыть одной! Возвращайтесь завтра: мне полегчает, я все выслушаю и поблагодарю вас за доброту, – ведь вы были к нему добры, уверена, уж не знаю почему.

Сьюзен пошевелилась, тяжело и неловко, попыталась что-то сказать, но слова прозвучали глухо, неразборчиво. За считаные минуты ее разбил паралич. Она не могла уйти, даже если бы хотела. Да и сама Элинор, поняв, что произошло, отказалась ее отпускать: уложила в свою постель и, тихонько оплакивая погибшего мужа, ухаживала за ней как за сестрой. Она не знала, как обстоят дела у ее гостьи – возможно, та никогда не сможет отплатить ей за добро, – но продала множество безделушек, чтобы обеспечить Сьюзен необходимый комфорт. Сьюзен многому научилась, пока лежала там, молча и неподвижно. Удар не был тяжелым, хотя мог оказаться предвестником других, которые еще случатся в будущем. А пока что она поправилась и практически восстановила былое здоровье. На больничном ложе у нее созрел план. Она забрала к себе в «Тисовый уголок» вдову Майкла Херста и его детей, чтобы они жили там и наполняли проклятый дом живым теплом, способным изгнать призраков.

Вот так и вышло, что поздние годы жизни Сьюзен Диксон сложились лучше предыдущих.