Неистовство, с каким Сьюзен Диксон отдавалась работе, не могло длиться вечно. Оно сменялось апатией и воспоминаниями, когда она со страстным томлением думала об ушедших днях, память о которых была такой живой и упоительной, что они казались явью, тогда как унылая пустота настоящего – лишь тягостным сном. Она вновь улыбалась волшебной сладости прикосновений или интонаций, которые могла почувствовать или услышать в своих мыслях, и выпивала до дна чашу восхитительного яда, даже в этот миг понимая, какой мучительной болью обернется этот напиток.

«Год назад в это самое время мы вместе собирали орехи – день был точь-в-точь как сегодня. Холмы отливали пурпуром и золотом, листья слегка начинали желтеть, тут и там рыжели сжатые поля. По расщелине вон той пурпурной скалы серебряной ниточкой бежал ручеек – все было совсем как сейчас! Он взбирался на тонкий, качающийся ствол и нагибал ветви, чтобы я могла их обобрать, или прокладывал путь через кусты лещины, время от времени требуя плату за свои труды. Кто мог подумать, что он так мало меня любит?»

А когда близился вечер, Сьюзен позволяла себе вообразить, будто слышит, как приближаются его шаги, просто чтобы воскресить то чувство изысканного наслаждения, которое она не умела так остро ценить в прошлом. Она удивлялась, как у нее достало сил и губительной жестокости произнести то, что было сказано, безжалостно нанести себе удар, рана от которого не затянется до конца ее дней. И пусть она была права, но, терзаясь душевными муками, жалела, что инстинктивно выбрала правильный путь. Какая это, должно быть, роскошь – жизнь, не омраченная строгим чувством долга! И ведь многие так живут, что же мешает ей? О, вот бы еще один час в его сладостном обществе! Пусть он придет сейчас – она согласится на все!

То была лихорадка ума. Перенеся ее, Сьюзен выздоровела, хотя и ослабла. Она вновь с удовольствием бесцельно бродила средь зарослей терна и с удвоенной нежностью вернулась к заботе об Уилли. Осознав, что, кроме брата, у нее никого не осталось, она сделала его своим постоянным спутником. Ради него, законного владельца «Тисового уголка», Сьюзен, считавшая себя лишь его помощницей и опекуншей, встала на путь тщательной экономии и любви к накоплению, которые впоследствии создали ей репутацию скряги. Она еще надеялась, что к нему может вернуться хоть толика разума – достаточная, чтобы пожелать простых удовольствий и развлечений, которые можно купить за деньги. И тогда надо, чтобы денег хватило. Пегги скорее способствовала формированию ее привычки к бережливости, чем наоборот: прижимистость была в округе в порядке вещей, и некая степень респектабельной скупости вполне приличествовала ее возрасту. Только Уилли никогда не ограничивали ни в чем, что, по мнению женщин, могло доставить ему удовольствие.

Однако имелась еще одна уступка, которая, по мнению Сьюзен, была ей необходима для восстановления душевного равновесия после того, как она прошла сквозь омут лихорадки, когда долг был для нее пустым словом и балом правил хаос. Эта уступка станет последним проявлением неразумности, за которым, как она прекрасно понимала, непременно последует боль. Она должна увидеть его еще раз, не выдавая себя.

За неделю до Рождества того памятного года Сьюзен вышла из дома в ранних зимних сумерках, плотно завернувшись в плащ. Под плащом на ней была темная шаль, и Сьюзен натянула ее на голову вместо чепца, поскольку предполагала, что может довольно долго прождать в своем укрытии. Милю за милей брела она через вереск по мокрой, скрытой моросящим дождем тропке, пока не добралась до того места, где квартировался Майкл. Это был фермерский дом в Лэнгдейле, к нему вела крутая каменная дорожка, отделенная от главного тракта воротами. У ворот росли кусты терновника, но листья уже опали и не могли служить укрытием. Зато поблизости стоял старый искореженный тис, под которым Сьюзен и умостилась, прикрыв лицо краем шали, чтобы не выдать своего присутствия. Ждать пришлось долго – она вся промокла и окоченела, так что даже смена позы давалась нелегко. А если он вообще не появится? Что ж, если нужно, она прождет до рассвета. И девушка вытащила сухарик, которым предусмотрительно запаслась. Дождь утих, наступила мрачная тихая ночь, когда любой звук слышно издалека. До Сьюзен донесся стук лошадиных копыт и плеск по лужам на дороге позади нее. Она догадалась, что лошадей две, и правят ими неуклюже.

Майкл Херст подъехал вместе с приятелем: не пьяные, но и не трезвые, они остановились у ворот для слезливого хмельного прощания. Майкл нагнулся, пытаясь подцепить щеколду крюком палки, которую вез с собой, но выронил свое орудие, и та упала одним концом возле Сьюзен – стоило чуть дотянуться, и она сама смогла бы открыть ему ворота. Он громко выругался и ударил лошадь кулаком, словно животное было в чем-то виновато, затем спешился, открыл ворота и стал шарить по сторонам в поисках палки. Отыскав ее (Сьюзен коснулась другого конца), он первым делом хорошенько отхлестал лошадь, хоть та и пыталась изо всех сил увернуться от ударов и пинков, затем, все еще ругаясь, побрел вверх по дорожке, поскольку, очевидно, был недостаточно трезв, чтобы снова сесть в седло.

На рассвете Сьюзен вернулась и принялась за свои дневные труды в «Тисовом уголке», а ранней весной Майкл Херст женился на Элинор Хебтуэйт. Другие тоже гуляли свадьбы, и их дома наполнялись радостью и весельем во время крестин либо же отправлялись странствовать и возвращались через много лет с множеством чудесных историй. Чуть реже жители Долин переезжали куда-то насовсем. В общем, везде что-то менялось, но только не в «Тисовом уголке». Там времена года приходили и уходили с монотонным однообразием, а если и несли перемены, то замедленные, разрушительные и удручающие. Старая Пегги умерла. Лишившись ее молчаливого сочувствия, скрытого под маской грубости, Сьюзен Диксон почувствовала большую утрату. На тот момент ей не исполнилось еще и тридцати, но она выглядела уже немолодой, если не сказать – пожилой, женщиной. Говорили, что румянец так и не вернулся к ней после той лихорадки, что двенадцать лет назад убила ее отца и превратила Уилла Диксона в дурачка. Вдобавок к землисто-серой бледности ее лицо изрезали глубокие жесткие борозды. Ее глаза двигались медленно и тяжело, в уголках рта и возле глаз прочно застыли морщины. Ни унции лишней плоти на костях – каждый мускул был сильным и готовым к напряженной работе. Сила требовалась ей по той причине, о которой после смерти Пегги не знало ни одно человеческое существо. Ибо Уилли, который вырос большим, крепким и достаточно послушным, время от времени становился сперва угрюмым, а затем буйным. Эти приступы длились не дольше пары дней, и Сьюзен старалась скрыть сам их факт. Правда, случайные прохожие на пустынной дороге могли слышать по ночам стук опрокидываемой мебели, удары и крики, как будто внутри уединенного фермерского дома буйствовал демон, хотя припадки бешенства обычно случались по ночам. И что бы там ни происходило, к утру Сьюзен устраняла и вычищала все следы ненормального поведения. Ибо больше всего на свете она боялась, как бы кто не узнал, какая опасность ей порой грозит, и не возомнил себя вправе лишить брата ее заботы. Сама мысль, что она за него в ответе, с годами лишь окрепла, впечаталась в ее сознание как цель, ради которой она жила. Принесенная жертва делала эту цель еще драгоценнее. К тому же Сьюзен отделяла образ кроткого, ласкового, нескладного Уилла от ужаса, который внушал ей овладевавший им демон. Первый был ее плотью и кровью, сыном их покойной матери; второй – неким извергом, пришедшим мучить и терзать существо, которое она так любила. Она верила, что ведет борьбу за брата, удерживая его неистовые руки, связывая, когда могла, эти вздымавшиеся, буйные конечности, склонные крушить все вокруг. В то время, пока она смиряла брата хитростью или силой, Сьюзен говорила с ним жалостливым шепотом или тихонько кляла его захватчика и безжалостного врага. К утру припадок стихал, и брат погружался в сон (возможно лишь для того, чтобы пробудиться с новой злобой и свежими силами). Стоило ему угомониться, она выходила глотнуть свежего воздуха и выплеснуть свое нестерпимое горе, поплакать и что-то побормотать себе под нос. С утра пораньше работники издали видели эту скорбь и считали Сьюзен Диксон такой же помешанной, как и ее брат полудурок, из-за которого об этих краях ходила дурная слава. Однако стоило кому-то заглянуть в «Тисовый уголок» позже днем, он заставал Сьюзен Диксон холодной, спокойной и собранной; ее манера была отрывистой, а ум – острым.

Однажды приступ ярости продлился дольше обычного. Силы Сьюзен, как душевные, так и физические, были на пределе; она истово молилась, чтобы все это так или иначе закончилось, прежде чем она тоже сойдет с ума, или, что еще хуже, ей придется предать цель своей жизни и отправить Уилли в психиатрическую лечебницу. После той самой молитвы (как она суеверно полагала впоследствии) Уилли успокоился, затем сник и, наконец, умер – по сути, от физического истощения.

Но на смертном одре он стал так кроток и нежен, такие удивительно детские проблески былого разума мелькали на лице его уже после того, как он утратил способность издавать однообразные нечленораздельные звуки, что Сьюзен ощутила к нему более сильную нежность, чем когда-либо прежде. У нее был хотя бы этот дурачок, что любил ее немой, тоскливой, животной привязанностью, хотя бы одно существо, которое смотрело на нее с мольбой в глазах и просило защиты от коварного врага, стоявшего на пороге, но она знала, что смерть для него не противник, а верный друг, готовый возвратить свет и ясность его бедному затуманенному разуму. Это для Сьюзен смерть была врагом, ибо ей придется жить дальше, а после смерти Уилли ее некому любить, но что еще хуже, на земле не осталось никого, кого могла бы любить она сама.

Теперь вы знаете, почему ни один случайный приезжий не мог упросить ее принять его на постой, ни один усталый путник не мог разжалобить настолько, чтобы она позволила ему отдохнуть и подкрепиться; почему долгая привычка к уединению сделала ее угрюмой, а забота о чужих интересах превратила в скрягу.

Но в драме ее жизни был еще и третий акт.