Когда потрясение улеглось, пришло осознание последствий. Сьюзен часами сидела, терпеливо пытаясь воскресить обрывки памяти и сознания в голове брата, собрать их воедино. Она давала ему возможность отвлечься на какую-нибудь бессмысленную забаву и ждала, пока Уилли снова не обратит на нее взгляд или внимание, и тогда возвращалась к своей добровольной задаче. Майкл жаловался, что для него у невесты нет ни словечка, ни минутки, но Сьюзен лишь отвечала, что, пока есть шанс, она должна попытаться вернуть брату утраченный рассудок. Что же до замужества, то в этом состоянии неопределенности думать о нем у нее не хватало сил. Тогда Майкл вспылил и не появлялся пару-тройку дней, но все без толку. Вернувшись, он увидел, что Сьюзен плакала, пока глаза ее не опухли от слез, и (судя по упрекам Пегги, на которые старушка не поскупилась) ничего не ела с тех пор, как он ушел. Однако Сьюзен оставалась непреклонной.

– Не сейчас. Я еще не готова. И больше не говори, что я тебя не люблю! – воскликнула она, вдруг прячась в его объятиях.

Так прошел август. Овес был убран, пшеницу еще не сжали. В один прекрасный день Майкл подъехал в наемном экипаже и предложил Уилли прокатиться. Когда Сьюзен спросила, куда они направляются, он несколько смутился, но ответил достаточно прямо и ясно. У него дела в Амблсайде, но ни на секунду он не упустит парня из виду и привезет целым и невредимым еще до темноты. И Сьюзен их отпустила.

Они вернулись домой еще до наступления ночи: Уилли был в полном восторге от шуршащей картонной мельнички, которую Майкл купил ему на улице, и беспрестанно жужжал, стараясь повторить новый звук. Майкл тоже выглядел довольным. Сьюзен узнала это выражение на его лице, хотя позже вспоминала, как он пытался скрыть свой энтузиазм и принимал серьезный, даже печальный вид всякий раз, встречаясь с ней взглядом. Он привязал лошадь – ему еще предстоял путь длиной в три мили, – но на небе взошла прекрасная полная луна, и его не тревожило позднее возвращение по хорошей дороге при таком ярком свете. После ужина, который Сьюзен приготовила путникам, Пегги поднялась наверх проверить, улегся ли благополучно спать Уилли, ведь о нем теперь нужно было заботиться как о четырехлетнем ребенке.

Майкл подсел к невесте.

– Сьюзен, я сводил Уилла к доктору Престону в Кендале. Это лучший врач в округе. Я подумал, что нам – тебе – лучше сразу узнать, есть ли у парня шансы.

– И что? – Сьюзен взволнованно подняла глаза и уловила в его взгляде то же странное удовлетворение, мгновенно сменившееся притворным раскаянием и мукой. – Что он сказал? Говори! Ну же!

– Он сказал, что Уилли не излечится от слабоумия.

– Никогда?

– Нет. Он назвал это каким-то ученым словом, которое трудно произнести. Улучшений не предвидится, милая. Доктор полагает, что с каждым годом ему будет становиться только хуже. Говорит, что на нашем – на твоем – месте он бы вовремя отправил парня в Ланкастерскую лечебницу. Там знают, как держать таких бедолаг в узде и чем порадовать… Я только передаю тебе его слова, – закончил Майкл, заметив по ее лицу, что она закипает от гнева.

– В его словах нет ничего плохого, – ответила Сьюзен, с трудом совладав с собой и стараясь говорить спокойно. – У всех свое мнение.

Минуту-другую они сидели молча, ее грудь вздымалась от сдерживаемых чувств.

– Его считают очень сведущим, – наконец сказал Майкл.

– Да и пожалуйста, пусть считают, только я не намерена слушать его советы, что бы он там ни полагал. И не буду благодарить тех, кто взял моего бедного мальчика и позволил составить о нем такое суровое мнение. Будь я там, смогла бы воззвать к имеющемуся у него разуму!

– Что ж! Не будем больше сегодня об этом, Сьюзен. Ты все не так поняла, так что лучше мне уйти и дать тебе все обдумать. Не отрицаю, тяжело такое услышать, но, как по мне, в словах доктора есть смысл, и тебе придется его принять. Как бы то ни было, не такой благодарности я ждал за свои старания, и мне совсем не по нраву, как ты себя повела, – заметил Майкл, с обиженным видом поднимаясь.

– Не осуждай меня за резкость, я вне себя от горя. У нас с Уилли больше никого не осталось, понимаешь? А мама поручила мне о нем заботиться! И вот что с ним, бедняжкой, стало!

Сьюзен начала плакать, а Майкл принялся ласково утешать ее.

– Перестань, – сказала она. – Напрасно ты пытаешься отвлечь меня от мысли, что бедный Уилли теперь дурачок. Я готова возненавидеть себя за то, что была счастлива с тобой, хотя бы миг. Уходи, дай мне побыть одной.

– И ты все обдумаешь, Сьюзен, помня о том, что сказал доктор?

– Мне этого не забыть, – ответила она, подразумевая слова доктора, что состояние ее брата безнадежно.

Майкл же имел в виду отправку Уилли в лечебницу, или сумасшедший дом, как их тогда называли в тех краях. Эта идея уже некоторое время зрела у Майкла в голове, он обсуждал ее с отцом и втайне радовался, что ферма и земля тогда фактически перейдут к нему – не по закону, так по праву супруга. Он всегда учитывал хорошее приданое, которое мог дать ей отец, в своем списке прелестей и достоинств Сьюзен, но в последнее время стал ценить ее как наследницу «Тисового уголка». У него тоже есть право на землю, как и у ее брата, которой он мог бы владеть, возделывать и получать прибыль, а потом завещать детям. Какое-то время он удивлялся, что Сьюзен так поглощена нынешним состоянием Уилли, что, казалось, не задумывается о его будущем. Майкл давно чувствовал, что мальчишка – источник проблем, однако в последнее время его просто возненавидел. Бормотание, неловкие жесты, разболтанная шаркающая походка – все это невыразимо раздражало Майкла. Он не появлялся в «Тисовом уголке» пару дней. Думал, что даст Сьюзен время соскучиться и смириться с его планом. Для нее это были странные, одинокие дни, первые, которые она провела один на один с горем, которое превратило ее из девушки в женщину (ведь с тех пор, как она переболела лихорадкой, Майкл навещал ее ежедневно). Теперь, с его отсутствием, Уилл словно утратил источник раздражения, стал гораздо мягче и покладистее, чем в последние несколько недель. Сьюзен видела, как он старается выполнять ее просьбы, и было что-то жалкое в том, как он тихонько подходил к ней и с тоской всматривался в лицо, словно просил вернуть ему утраченные способности.

– Я тебя не брошу, малыш. Никогда! Кто знает, куда они тебя упрячут и что с тобой сделают. Как сказано в Библии, «смерть одна разлучит меня с тобою»!

В те дни округа полнилась историями о жестоком обращении с душевнобольными – по сути, то были байки, но имевшие под собой прочную основу. И даже одной правдивой истории было достаточно, чтобы объяснить глубокое предубеждение против всех подобных мест. Каждый последующий час, который Сьюзен проводила в одиночестве или в обществе бедного парнишки, ее единственного спутника, так сильно привязанного к ней, укреплял девушку в торжественном решении никогда с ним не расставаться. Когда Майкл вернулся, его неприятно поразило спокойствие, с которым рассуждала Сьюзен, словно отказ последовать совету доктора Престона был делом абсолютно решенным. Он ожидал только согласия, пускай и неохотного, и был вне себя. Майкл мог бы подавить свой гнев, но предпочел дать ему волю, считая, что таким образом сможет лучше повлиять на чувства Сьюзен и добиться своего. Но, видимо, он переоценил себя и теперь сам поражался той вспышке негодования, которая последовала.

– Не будешь жить с ним в одном доме, говоришь? Насколько я могу судить, в твоем пребывании нет нужды, а вот у меня есть веская причина жить с родной кровинушкой и сдержать слово, данное матери на ее смертном одре. Ты же, насколько я знаю, не связан никакими узами и можешь этой же ночью отправляться хоть в Америку, хоть в Ботани-Бей, если пожелаешь. Я больше не потерплю угроз, так что даже не пытайся заставить меня отослать моего мальчика! Если мы поженимся, ты разделишь со мной заботу об Уилли, ну а если не готов жениться на таких условиях – что ж, не больно-то и хотелось! Не так уж сильно я по тебе сохну. И я не выйду за тебя, если ты и дальше будешь так нагло требовать, чтобы Уилли отослали из дома – его дома! Уилли останется здесь, и я его не брошу!

– Ты, пожалуй, наговорила лишку, – ответил Майкл, побледнев от гнева. – Если я, по твоим словам, могу отправиться в Канаду или в Ботани-Бей, то, полагаю, волен жить где захочу, и уж точно не с полудурком, который, как я понял, может однажды совсем обезуметь. Выбирай, Сьюзи: или я, или он, – ибо, клянусь, ты не получишь нас обоих.

– Я сделала свой выбор, – сказала Сьюзен, теперь совершенно спокойно и невозмутимо. – Что бы ни случилось, я останусь с Уилли.

– Прекрасно, – ответил Майкл, стараясь сохранять такое же спокойствие. – Что ж, доброй ночи!

Он вышел за дверь, ожидая, что его позовут обратно, но вместо этого услышал поспешные шаги и лязг засова.

«Тьфу ты! – подумал он. – Видимо, придется оставить мою красотку на недельку-другую, чтобы соскучилась и пришла в себя. Не так-то просто ей будет дать мне от ворот поворот, как она полагает».

Майкл как ни в чем не бывало прошел мимо кухонного окна и почти месяц не появлялся в «Тисовом уголке». Как он проводил время? Пару дней был жутко зол на все и всех. Потом началась жатва пшеницы, и он занялся делом, не скрывая радости от обильного урожая. После этого издалека приехал потенциальный покупатель – предложить цену за ферму, которую Майкл по совету отца решил сдать в аренду, намереваясь в скором времени перебраться в «Тисовый уголок». Он практически не сомневался, что Сьюзен сменит гнев на милость, и тут же приступил к торгу – показал свежесобранный урожай и довольно ловко все обстряпал, умудрившись заключить выгодную сделку. Конечно, по рукам ударили в трактире; приятели, с которыми он там сошелся, вскоре стали закадычными друзьями и уболтали парня отправиться с ними в Лэнгдейл, где Майкл снова встретил Элинор Хебтуэйт.

Как проводила время Сьюзен? Первые дни она была так зла и обижена, что даже не могла плакать. Она выполняла домашние обязанности – торопливо, порывисто, дергано, – но была рассеянна: то отшатывалась от Уилла, то в раскаянии осыпала его ласками. На третий день отсутствия Майкла она нашла облегчение в слезах – и после этого смягчилась. Сьюзен вспомнила, как жестко говорила с женихом, как злилась на него. Она нашла ему оправдание. «Неудивительно, – думала девушка, – что он, вскипев, и так настаивал на своей правоте, ведь она никогда не пыталась объясниться по-хорошему, урезонить его. Она сама виновата – так ему и скажет, вновь повторит все, что наказала ей мать насчет Уилли, припомнит ужасные истории о сумасшедших домах, которые слышала, и тогда Майкл, разумеется, тут же примет ее сторону».

И Сьюзен ждала его прихода, намереваясь первым делом попросить прощения. Она торопилась закончить все дела, чтобы спокойно взяться за шитье и еще издали услышать первые шаги или посвист. Но даже звук порхавшей иглы казался слишком громким – вдруг она упустит восхитительный миг ожидания? Тогда Сьюзен бросала шить и с тоской выглядывала сквозь листья герани, пытаясь уловить шевеление ветвей на лесной тропке, по которой он обычно приходил. Порой из укрытия вылетала птица; в остальное время листья оставались совершенно неподвижными в безветренном зное ранней осени. Сьюзен вновь хваталась за шитье и в порыве решимости назначала себе какое-то задание, которое надо выполнить, прежде чем снова позволить себе мучительную роскошь ожидания. Сердце ее сжималось, когда наступал вечер и дневные надежды таяли. Однако она не ложилась спать дольше обычного, думая, что если он пойдет – пусть даже мимо – по дальней дороге, то свет в окне может привлечь его даже в столь поздний час, в то время как вид темного запертого дома отобьет всякую охоту зайти.

С болью и тяжестью на сердце она отправлялась спать: одинокая, отчаявшаяся, не способная ни плакать, ни жаловаться, – но утром надежда возвращалась. Новый день – новый шанс! Так проходили неделя за неделей. Пегги прекрасно понимала горе молодой хозяйки, но тактично помалкивала, зато Уилли казался веселее с тех пор, как присутствие Майкла перестало его раздражать. Ибо бедный дурачок питал к жениху сестры неприязнь – словно отзвук той неприязни, которую испытывал Майкл к нему самому. Так что в тот период Уилли был самым счастливым из всех троих.

Как-то раз в субботу, в Конистоне, куда Сьюзен отправилась продавать масло, одна соседка по неосторожности сболтнула ей, что накануне видела Майкла Херста. И даже не столько по неосторожности, сколько из-за невнимательности: каждый, кто хоть немного общался со Сьюзен Диксон, обычно замечал, что она избегает обсуждать личные дела, хоть радостные, хоть печальные. Вот и сейчас девушка побледнела чуть сильнее обычного (после лихорадки ее былой румянец так и не вернулся) и намеревалась промолчать, но, уступив своей боли, все же спросила:

– И где же?

– У Томаса Эпплтуэйта, в Лэнгдейле. Там отмечали что-то вроде праздника урожая, вот и Майкл крутился среди молодежи – прямо не отлипал от Нелли Хебтуэйт, племянницы старика Томаса. Ты уж приглядывай за ним получше, Сьюзен!

В ответ – ни улыбки, ни вздоха. Соседка поразилась тому, как посерело ее застывшее лицо. Сама же Сьюзен чувствовала, до чего хорошо владеет каждым мускулом, и сурово наказала себе: «Я не стану бледнеть и морщиться». Она вернулась домой рано, стремительным шагом, не чуя под собой ног и не разбирая дороги. Уилли хандрил в ее отсутствие – апатично слонялся у ворот фермы, карауля сестру. Увидев Сьюзен, он издал один из своих странных, нечленораздельных криков, значение которых она теперь понимала, и бросился к ней большими скачками, тряся головой и хаотично размахивая руками в радостном возбуждении. Внезапно она отвернулась от него и дала волю слезам. Усевшись на камень у дороги ярдах в ста от дома, девушка закрыла лицо, со всей страстью отдавшись затаенному горю. Столько обиды и боли было в ее тихих причитаниях, что дурачок встал рядом, ошеломленный и безмолвный. Его ликование на время улетучилось, но не обратилось в пепел, как вся радость сестры. Уилли осенила какая-то мысль. Да! Вид этого горя заставил его изо всех сил напрячь остатки разума. Он побежал домой, спотыкаясь и шаркая, не переставая жужжать. Сьюзен не заметила отсутствия брата. Он быстро вернулся, прихватив с собой заветную мельничку, купленную в тот роковой день, когда Майкл взял его в Кендал и ему вынесли приговор вечного слабоумия. Уилли совал ее Сьюзен в лицо, в руки, на колени, не замечая, что сминает хрупкую игрушку. Он скакал перед сестрой, жужжа громче прежнего, и думал, как ловко излечил ее сердечные страдания. Сьюзен взглянула на брата, и вид ее печальных глаз погасил в нем восторг. Уилли начал хныкать, хоть и не знал почему; теперь уже она его утешала и пыталась отвлечь, крутя мельничку. Но та сломалась – не издавала больше ни звука и не хотела вращаться. Казалось, Сьюзен расстроилась от этого больше, чем Уилли. Она все пыталась починить вещицу, хотя и понимала, что без толку, а слезы незаметно для нее лились с опущенного лица прямо на бумажную игрушку.

– Не работает, – наконец заключила она. – Никогда уже не будет.

Почему-то она сочла это происшествие и свои слова предвестием разбитой любви, которую, как она боялась, уже не склеить. Сьюзен встала, взяла Уилли за руку и медленно вошла с ним в дом.

К ее удивлению, в столовой сидел Майкл Херст. Столовая считалась чем-то вроде парадной кухни: там не готовили, берегли ее для торжественных случаев. Майкл явился в сопровождении своей единственной старшей сестры. Она удачно вышла замуж и жила аж за Кесвиком, и вот впервые приехала познакомиться с будущей невесткой. Майкл заранее обсудил с сестрой свои намерения в отношении Уилла, рассказал, как у них обстоят дела со Сьюзен. Прибыв в «Тисовый уголок» в отсутствие хозяйки, он не постеснялся провести сестру в гостиную, поскольку высоко ставил и уважал положение миссис Гейл в обществе и желал, чтобы она благосклонно оценила те признаки зажиточности, которые теперь казались ему главными достоинствами Сьюзен. Майкл втайне прикидывал, что, будь Элинор Хебтуэйт и Сьюзен Диксон равны по богатству, он бы скорее выбрал Элинор. Временами он считал Сьюзен истинной мегерой и, вспоминая об их взаимоотношениях, гораздо чаще обращался к ее довольно вспыльчивому нраву, чем к великодушной любящей натуре.

И вот она стоит перед ним: глаза опухли от слез, одежда покрыта пылью и местами порвана от неукротимого бега через заросли. Она не произвела благоприятного впечатления на нарядную миссис Гейл, одетую в лучшее шелковое платье и потому необычайно восприимчивую к внешнему виду окружающих. Манеры Сьюзен тоже не отличались ни любезностью, ни приветливостью. Чему удивляться: она прекрасно помнила, сколько они с Майклом наговорили друг другу в последний раз. Что до раскаяния, оно угасло в череде ежедневных разочарований всех этих томительных недель.

Тем не менее девушка проявила гостеприимство: велела Пегги поспешить с чайником и занялась чашками в надежде, что присутствие чужого человека в лице миссис Гейл предотвратит незамедлительное возвращение к теме, которая, по ее мнению, должна была волновать Майкла не менее, чем ее саму. Однако миссис Гейл мало заботилась о деликатности. Она пришла уже настроенной на разговор и намеревалась образумить девушку. К чему терять время? Брат и сестра заранее обговаривали, что она затронет эту тему после того, как он выйдет во двор, но женщина была так уверена в непогрешимости своих аргументов, так стремилась как можно скорее одержать победу, что обрушила на Сьюзен целый град веских доводов. Та долгое время ничего не отвечала, крайне возмущенная вмешательством постороннего в глубоко личное и постыдное семейное горе. Миссис Гейл решила, что она готова уступить, и стала выражать свое мнение еще безжалостнее. Даже Майкл поморщился из сочувствия к Сьюзен, удивляясь ее молчанию. Он скрылся в тени, надеясь, что сестра все же добьется своего, однако его раздражала такая категоричность.

Вдруг Сьюзен оторвалась от своего занятия, которым, казалось, была поглощена, и обратилась к нему тихим дрожащим голосом, который тем не менее привел в трепет собеседников, несмотря на всю их черствость.

– Майкл Херст! Как думаешь, твоя сестра говорит правду?

Обе женщины обернулись к нему, ожидая ответа. Миссис Гейл смотрела безмятежно: ведь она лишь повторила те слова, какими они с братом обменялись ранее, использовала те доводы, которые высказал он сам. Сьюзен же, напротив, считала его ответ решением своей судьбы. И во мраке ее глаз можно было прочесть больше отчаяния, чем надежды.

Он заерзал и попытался выкрутиться.

– Что именно? Моя сестра много чего наговорила.

– Я спрашиваю тебя, – сказала Сьюзен, стараясь кристально ясно сформулировать свою мысль и четко выговаривая каждое слово, – готов ли ты, зная о тяжком недуге Уилла, разделить со мной заботу о нем, как я обещала матери у ее смертного одра? Это означает, что я никуда его не отпущу и сделаю все, что в моих силах, чтобы он жил счастливо. Если ты готов помочь мне, я стану твоей женой, если нет – никогда не выйду замуж.

– Но он может быть опасен, натворить бед! Сьюзен, его присутствие для тебя – мучение, а не радость.

– Я прошу сказать «да» или «нет», – напирала она, и в ее тоне слышалось легкое презрение к тому, что Майкл уклонился от ответа. Он услышал это и почувствовал себя уязвленным.

– Я уже ответил на твой вопрос, когда был здесь в прошлый раз. Я сказал, что не буду жить с идиотом, хватит, так что у тебя есть мой ответ.

– Да, – сказала Сьюзен и глубоко вздохнула.

– Ну же, – вставила миссис Гейл, ободренная этим вздохом. – Можно подумать, ты не любишь Майкла, Сьюзен, раз так упорно отказываешься принять решение, от которого, я уверена, мальчику будет только лучше.

– О! Она меня не любит! – воскликнул Майкл. – И, видимо, никогда не любила!

– Вот как? – спросила Сьюзен, и в ее глазах сверкнули молнии. Она тут же вышла из комнаты и отправила Пегги разлить гостям чай. Прихватив Уилла, который слонялся по кухне, девушка поднялась с ним наверх и заперлась на засов, прижимая мальчика к груди и почти не дыша, не издавая ни звука, чтобы не спровоцировать его на вой и крики, которые могли услышать внизу, – этого бы она точно не вынесла.

В дверь постучала Пегги.

– Он хочет с тобой попрощаться.

– Я не спущусь. О, Пегги, пусть они уйдут!

Это была ее единственная мольба о сочувствии, и старая служанка все поняла. Ей удалось спровадить незваных гостей – не слишком вежливо, как потом говорили.

– Вот и катитесь, – пробормотала Пегги, мрачно глядя им вслед. – Скатертью дорожка!

И она вернулась в дом, намереваясь хоть немного накормить хозяйку после тяжелого дня на рынке и еще более тяжелого вечера. Однако, пройдя через пустой дом и презрительно скривившись при виде пустых чашек и остатков еды, она обнаружила на кухне Сьюзен – в фартуке и с закатанными рукавами. Девушка занялась приготовлением лепешек – одной из самых жарких и трудоемких женских обязанностей в Долине. Сьюзен посмотрела было Пегги в лицо, а потом отвела взгляд, не в силах вынести искреннего сочувствия. Ее щеки пылали, глаза были сухими и словно горели огнем.

– Где доска, Пегги? Нужно напечь лепешек – думаю, я смогу разделаться с ними сегодня вечером.

Голос ее был резким и жестким, а движения – порывистыми и неловкими.

Пегги молча принесла ей все необходимое. Сьюзен яростно раскатывала тесто, склонившись над столом так, что казалась полностью поглощенной своим занятием, когда с удивлением почувствовала, как что-то касается ее губ (даже не сразу поняла что). Это была чашка с чаем, слегка подслащенным и остуженным, которую приготовила и подала ей верная старушка. Сьюзен отстранила чашку и посмотрела Пегги в глаза, в то время как ее собственные наполнились слезами.

– Милая! – серьезно сказала Пегги. – Ты славно потрудилась. Потерпи, недолго осталось мучиться, скоро всему придет конец.

– Но сама-то ты дожила до старости, Пегги! – с дрожью в голосе сказала Сьюзен.

– А кажется, еще вчера я была так молода! – ответила Пегги, но тут же умолкла, вновь с нежной настойчивостью подтолкнув чашку к сухим, томимым жаждой губам Сьюзен.

Напившись, девушка вернулась к работе. Пегги разожгла очаг и делала что требовалось, не произнося больше ни слова. Уилли грелся у огня, испытывая физическое удовольствие от тепла (осенние вечера становились все холоднее). В тот памятный вечер они отправились спать только в час пополуночи.