Сьюзен и Майкл должны были пожениться в апреле. Парень уже отправился принимать свою новую ферму милях в трех-четырех от «Тисового уголка», что по меркам этого редконаселенного края считалось ближайшим соседством. И тут Уильям Диксон занемог. Вечером он вернулся домой, жалуясь на головную боль и ломоту в суставах, но поссет, приготовленный Сьюзен из горячего молока, эля и патоки – простое деревенское снадобье от начинающейся простуды, – похоже, вызвал у него отвращение. Он слег в постель в крайнем изнеможении, охваченный странными, необычными воспоминаниями о днях своей юности, когда еще мальчишкой жил с родителями в этом самом доме.

На следующее утро он забыл всю свою взрослую жизнь, не узнавал детей, плакал, как новорожденный младенец, и звал мать, чтобы та пришла и облегчила его ужасную боль. Врач из Конистона определил сыпной тиф – возможно, заразный – и печально покачал головой. У девушки не было близких друзей, с кем она могла бы разделить заботы, только старая добрая Пегги, сама преданность, да пара жен работников, которые с радостью бы помогли, если бы не опасались за собственные семьи. Так или иначе, Сьюзен не боялась и не отступала. На страх у нее попросту не было времени – уход за больным требовал всех ее физических и душевных сил. К тому же молодые люди мало знакомы с опасностью заражения и не боятся его по-настоящему. Впрочем, она иногда жалела, что Майкла нет дома и он не может отвезти Уилли к своему отцу в «Высокий ручей». С другой стороны, мальчик был полезен и слушался сестру, тогда как его беспомощность во многих делах могла бы спровоцировать чужих людей на грубость. В общем, может, оно и к лучшему, что Майкл уехал на ярмарку в Эпплби – а то и дальше, в Йоркшир, – за лошадьми.

Отцу становилось все хуже, и доктор настоял на том, чтобы прислать из Конистона сиделку. Не профессиональную – таких конистонская больница позволить себе не могла, – а вдову, готовую за плату отправиться туда, куда велит доктор. Когда она приехала, Сьюзен внезапно сникла и тоже свалилась в лихорадке. Долгие недели пролежала девушка в забытьи. Сознание вернулось к ней апрельским днем – это был месяц ее свадьбы. В углу, в маленьком камине горел тусклый огонь, но она уловила его мерцание даже несмотря на свою слабость. Она чувствовала, что кто-то сидит на подоконнике у ее кровати, за шторкой, но ей было все равно кто: подобные размышления казались ее вялому разуму непосильными. Она просто закрыла глаза и вновь погрузилась в сладостную негу. Когда она проснулась в следующий раз, сиделка уловила ее шевеление и сделала чашку чая, и девушка жадно его выпила. Они не разговаривали, и Сьюзен продолжала лежать неподвижно – не спала, но с каким-то странным удовольствием воспринимала звуки в маленькой комнате и во всем доме: падение золы в очаге, неровное пение полупустого котла, топот коров, возвращавшихся в поле после дойки, шаги на скрипучей лестнице (явно старой Пегги). Шаги приблизились к ее двери и остановились. Стоявший снаружи человек на мгновение замер, как бы прислушиваясь, затем поднял деревянную щеколду и заглянул в комнату. Дежурившая у кровати сиделка встала и пошла к двери. Сьюзен с радостью встретила бы Пегги, но была так слаба, что не могла повернуться, а только лежала и слушала.

– Как она? – прошептал дрожащий старушечий голос.

– Лучше, – ответил другой. – Проснулась и выпила чашку чая. Теперь выкарабкается.

– Она о нем спрашивала?

– Тише! Нет, не произнесла ни слова.

– Бедная девочка! Бедная девочка!

Дверь закрылась. Слабое чувство печали и жалости к себе охватило Сьюзен. Что стряслось? Беда с кем-то, кого она любила? Солнце ее прежней жизни начало медленно подниматься, и каждая деталь проявлялась все отчетливей. Она почувствовала, как ее охватила какая-то печаль, и заплакала, прежде чем поняла, в чем дело, или нашла в себе силы спросить. Глубокой ночью – а больше она не заснула – девушка тихо позвала сиделку и спросила:

– Кто?

– Чего ты, милая? – отозвалась женщина с явной тревогой, неловко скрывая ее под напускной беспечностью. – Лежи спокойно, детка, засыпай. Сон тебе полезнее всех врачебных снадобий.

– Кто? – повторила Сьюзен. – Что-то случилось. С кем?

– Да господи! – воскликнула женщина. – Ничего страшного. Уилли уже пошел на поправку, с ним все хорошо.

– А отец?

– О, за него теперь можно не переживать, – ответила она, глядя в сторону, как будто что-то искала.

– Так значит, Майкл! О боже, боже! – Больная несколько раз истерично вскрикнула, прежде чем сиделка смогла ее унять, заявив, что Майкл заходил справиться о ней не более трех часов назад и выглядел вполне здоровым и бодрым.

– И с тех пор вы о нем ничего плохого не слышали? – спросила Сьюзен.

– Боже упаси! Конечно же нет! Я не слыхала его имени с тех пор, как он вышел со двора у меня на глазах, крепкий как бык!

Как говорила потом сиделка старой Пегги, хорошо, что Сьюзен так легко приняла двусмысленный ответ по поводу отца. Если бы она насела на женщину с расспросами, то узнала бы, что отец умер и похоронен больше месяца назад. Хорошо и то, что слабость, навалившаяся на нее с первого дня, как она пришла в сознание, притупила ее восприятие настолько, что Сьюзен упустила печальную перемену, произошедшую с Уилли. К мальчику вернулась физическая сила, аппетит был просто колоссальным, но глаза постоянно блуждали, он не мог ни на чем сосредоточиться, речь стала медленной, заторможенной и бессвязной. Начали поговаривать, что лихорадка лишила Уилли, который и так был не шибко умен, последних крупиц разума, и есть опасение, что он превратится в полного «дурачка», как говорят в Долинах.

Привязанность к сестре и привычка ее слушаться сохранялись дольше всех прочих чувств, которые мальчик испытывал до болезни. Возможно, именно поэтому Сьюзен последней осознала то, что давно предрекали остальные. Прозрение ударило ее как обухом по голове. А случилось это так.

Июньским вечером она сидела на улице под тисом и вязала. Девушка еще не до конца оправилась, и общая вялость в сочетании с черным платьем только подчеркивали бледный цвет ее лица. Она больше не была той жизнерадостной самоуверенной Сьюзен, готовой к чему угодно. Мужчины заводили коров на дойку, а Майкл бродил по двору, отдавая распоряжения и указания с видом хозяина, ибо ферма по праву принадлежала Уилли, а Сьюзен получила над братом опеку. Они с Майклом собирались пожениться, как только она окрепнет, так что, вероятно, его властный тон был оправдан; работникам это не нравилось, хотя вслух они не возмущались. Они помнили Майкла юнцом, который знал гораздо меньше их и частенько прикрывался их опытом, чтобы скрыть свое невежество во всех аграрных вопросах. Они бы с куда большей готовностью выполняли указания Сьюзен, даже сам Уилли мог бы ими командовать: из старой наследственной преданности землевладельцам они слушались бы его намного охотнее, чем сейчас Майкла, – но ее утомили даже три ряда вязания; казалось, она не обращала внимание на происходящее и ничем не интересовалась. Что же до Уилли… бедняжка попусту стоял на пороге. Он, безусловно, очень вырос и окреп, но взгляд его бегал, а рот был вечно приоткрыт. Временами он издавал странный протяжный крик, а затем рассеянно улыбался, радуясь этому звуку, так что проходившие мимо недобро переглядывались и качали головой.

– Уилли, милый, – сказала Сьюзен, – перестань, у меня голова болит от твоего шума.

Ее голос был слаб, и Уилли, казалось, не услышал – во всяком случае, продолжал периодически голосить.

– Да заткнись ты! – прикрикнул Майкл, когда проходил мимо, и пригрозил ему кулаком.

Сьюзен как раз смотрела в другую сторону. Выражение лица Уилли сменилось с отсутствующего на испуганное. Шаркающей походкой он подошел к Сьюзен, а когда та его обняла, и он почувствовал себя под защитой, Уилли принялся корчить Майклу рожи. Сьюзен, которую вдруг поразило поведение брата, с тревогой подняла глаза на Майкла, ожидая объяснений. Тот, раздраженный кривлянием Уилли, не стал смягчать удар.

– Лихорадка совсем лишила его ума – он и прежде не слишком-то им блистал, – а теперь уж вряд ли когда-нибудь станет нормальным.

Сьюзен не ответила, только сильно побледнела, губы ее задрожали. Она долго и задумчиво смотрела в лицо Уилли, наблюдавшего, как в большом пруду плавают утки. Время от времени он тихонько посмеивался себе под нос.

– Уилли нравится смотреть, как летят утки, – сказала Сьюзен, инстинктивно употребляя ту форму речи, с какой обращаются к маленькому ребенку.

– Вилли, бу! Вилли, бу! – Брат хлопал в ладоши, избегая ее взгляда.

– Говори правильно, Уилли. – Сьюзен прилагала большие усилия, чтобы совладать с собой и привлечь его внимание. – Ты знаешь, кто я? Назови мое имя!

Она почти до боли сжала его руку, чтобы он слушал. Уилли посмотрел на сестру, и его лицо на миг озарил проблеск узнавания. Однако усилие, по-видимому, оказалось болезненным; он заплакал, осознав тщетность своих попыток вспомнить ее имя. Брат спрятал лицо у нее на плече в порыве былой нежности. Сьюзен мягко отстранила его и ушла в дом, в свою маленькую спальню. Она заперла дверь, не реагировала на призывы Майкла и почти не отвечала старой Пегги, которая пыталась выманить ее безыскусными словами утешения, а из открытого прохода все еще доносилось бессмысленное «Вилли, бу! Вилли, бу!».