Полжизни назад в одной из долин Уэстморленда жила одинокая женщина по имени Сьюзен Диксон, хозяйка небольшого фермерского дома и примерно тридцати-сорока акров земли. Вдобавок к тому она владела наследственным правом на овечье пастбище вплоть до диких холмов, нависавших над озером Бли-Тарн, и в местном понимании считалась довольно зажиточной. Ее дом не сразу углядишь с оксен-феллской дороги, что между Скелвитом и Конистоном. Добраться до него можно по тракту, проложенному в болотистой почве повозками, которые время от времени приезжают сюда за торфом из Оксен-Фелла. У обочины с журчанием, бежит ручеек – славный попутчик, скрашивавший одиночество на всегда пустынной дороге. И вот она, ферма, в нескольких милях от Конистона: серый каменный дом и хозяйственные постройки по углам зеленой, поросшей бурьяном поляны, над которой ярким летним днем простирает свою мрачную тень могучий печальный тис – словно ангел смерти в самом средоточии тепла и света. Позади дома двор спускается к темному пруду, который наполняется свежей водой из каменной цистерны, куда непрерывной и мелодичной струйкой стекает тот самый ручей. Из цистерны пьет скот. Домочадцы приходят к ручью наполнить кувшины питьевой водой – процесс неторопливый, но не лишенный прелести. Водонос берет с собой узкий лист папоротника и, вставив его в расщелину серой скалы, направляет сверкающий поток через прохладный зеленый желоб.

Нынче дом совсем не такой, каким был при жизни Сьюзен Диксон. Тогда каждый ромбик стекла в оконной раме сверкал чистотой. С пола можно было есть, а в оловянных тарелках и полировке большого дубового шкафа (иначе сказать – буфета) в парадной кухне – увидеть свое отражение. Мало кому из посторонних удавалось зайти дальше этой комнаты. Время от времени случайные путники, привлеченные живописной уединенностью местечка и необыкновенной чистотой дома, заходили на ферму и предлагали достаточно (по их мнению) денег, чтобы хозяйка пустила их в качестве постояльцев. Никаких хлопот, уверяли приезжие: они будут целыми днями бродить по округе или рисовать пейзажи, их вполне устроит та пища, которую она готовит для себя, либо они могут раздобыть все необходимое в гостинице «Уотерхед» в Конистоне. Но ни щедрыми суммами, ни любезными речами не удавалось смягчить каменное выражение лица или изменить бесцветный тон равнодушного отказа. Никакие уговоры не могли заставить хозяйку показать другие комнаты дома, кроме первой, и даже уставшие странники не получали приглашения сесть и отдохнуть, а если кто посмелее да понахальнее делал это без спросу, Сьюзен стояла над ним в ледяном молчании, будто оглохла, или отвечала краткими односложными фразами, пока незваный гость не уходил. Те, кто вел с ней дела по продаже скота или продуктов с фермы, говаривали, что эта женщина своего не упустит и с ней особо не поторгуешься. Она трудилась без устали, не жалея себя ни в поле, ни на рынке, пытаясь извлечь побольше выгоды из своего урожая. В поле она подгоняла сенокосцев быстрыми уверенными взмахами граблей, двигаясь плавно и бесшумно. На рынок приходила одной из первых, осматривала и оценивала овес на прилавках, а затем с мрачным удовлетворением возвращалась к своему более чистому зерну.

Те, кто служил ей верно и долго, были скорее ее соратниками, чем слугами. И Сьюзен обращалась с ними по справедливости. Даже если она бывала странной и молчаливой, они понимали ее и не сомневались, что на нее можно положиться. Некоторые знали Сьюзен с детства, и в глубине их сердец жила невысказанная, почти неосознанная жалость к ней, ибо они помнили ее историю, хотя никогда о ней не говорили.

А ведь когда-то эта высокая худая женщина с угловатой фигурой и жесткими чертами лица – не улыбнется, лишнего слова не обронит – была красивой девушкой, жизнерадостной и румяной, и домашний очаг в «Тисовом уголке» сиял столь же ярко, как и она, согретая любовью родных, юной надеждой и весельем. Полвека назад Уильям Диксон и его жена Маргарет были живы, а Сьюзен, их дочери, почти исполнилось восемнадцать – на десять лет больше, чем младшему ребенку, мальчику, названному в честь отца. Диксоны считались зажиточными хозяйственниками – вполне типичные для Уэстморленда и Камберленда представители своего сословия: справедливые, независимые, честные; многословием не отличались; бывали добросердечны, но не напоказ; разумные, проницательные, из тех, кто не любит перемен, новые методы и новых людей. Каждое домохозяйство обеспечивало себя самостоятельно, не проявляя особого интереса к соседям, с которыми встречались разве что во время стрижки овец да на Рождество. Они находили некое степенное удовольствие в накоплении денег, отчего к старости иногда превращались в настоящих скряг (так на севере называют скупых людей). Пустых и легких романов не читали, зато серьезные, солидные книги (вроде «Потерянного рая» и «Возвращенного», «Смерти Авеля», «Духовного Дон-Кихота» и «Путешествия Пилигрима»), купленные у коробейников, можно было найти почти в каждом доме. Мужчины время от времени «срывались»: уходили в загул на несколько дней, – и встревоженным женам, которые не решались бросить мужей на произвол судьбы на диких крутых дорогах, приходилось их разыскивать. Они преодолевали милю за милей с фонарем в руках посреди ночи, чтобы встретить и сопроводить домой изрядно набравшихся супругов. Те же на следующее утро страдали от жуткой головной боли, а еще через день вновь становились серьезными, трезвыми и добродетельными, будто в мире не существовало ни солода, ни спирта. Жены в свою очередь нечасто пеняли им на проступки и, стоило утихнуть тревоге, воспринимали подобные выходки как нечто само собой разумеющееся. Таковы были – и остаются – признаки класса, ныне исчезающего с лица земли, как это уже случилось с их предшественниками, йоменами.

Уильям Диксон относился к разряду именно таких фермеров – проницательный, умный хозяйственник, человек своего времени и поколения, чьи способности проявились главным образом в разведении и выращивании овец и скота, нежели в обработке земли. Благодаря этому более зажиточные фермеры из дальних мест, Кендала или Борроудейла, на год-другой отправляли сыновей к нему в работники, чтобы те переняли его методы, прежде чем обзавестись собственной землей. Когда Сьюзен, его дочери, исполнилось лет семнадцать, в «Тисовом уголке» служил некто Майкл Херст. Он работал с хозяином, жил в семье, и везде (кроме разве что поля) с ним обращались как с ровней. Его отец был состоятельным фермером из Уитберна, что за Грасмиром; через Майкла семьи перезнакомились, и Диксоны ездили на стрижку овец в «Высокий ручей», а Херсты спускались по Ред-Бэнку и Лохриг-Тарну, минуя Оксен-Фелл, чтобы провести Рождество в «Тисовом уголке». Отцы вместе прогуливались по полям, осматривая скот и овец, и с видом знатоков разглядывали принадлежащих друг другу лошадей. Матери оценивали маслобойню и домашнее хозяйство: каждая открыто восхищалась укладом другой, но втайне ставила собственный выше. И отцы, и матери время от времени поглядывали на Майкла и Сьюзен, чьи помыслы были далеки от фермы и маслобойни и чья невысказанная привязанность казалась настолько естественной, что родители невольно радовались, хотя с присущей им сдержанностью не обсуждали этот вопрос ни с кем, даже с собственными супругами.

Сьюзен отличалась силой духа, независимостью и крепким здоровьем, была умелой помощницей матери и отважным товарищем отцу; в нее (как говаривал сам мистер Диксон) Господь вложил больше мужественности, чем в ее хрупкого братишку. Мальчик был любимцем матери, хотя к Сьюзен она тоже питала большую нежность. Майкл и Сьюзен не проявляли друг к другу особых чувств – вряд ли даже обменялись хотя бы простыми словами любви.

Однажды зимой у Маргарет Диксон развилось воспаление, вызванное запущенной простудой. Всегда сильная и трудолюбивая, она была слишком занята, чтобы обратить внимание на первые симптомы болезни. Все пройдет, сказала она женщине, помогавшей на кухне, а если вдруг ей не станет легче, когда они покончат с ветчиной и беконом, она выпьет травяного чая и немного полежит. Но Смерть не могла ждать, пока дожарятся ветчина и бекон: она стремительно надвигалась, выпуская стрелы жестокой агонии. Сьюзен никогда не видела болезни – и не осознавала, как сильно любит мать, – до той поры, когда почувствовала ужасную инстинктивную уверенность, что теряет ее. Разум полнился воспоминаниями о том, сколько раз она пренебрегала просьбами матери; в сердце звучали отголоски беспечных и резких ответов, брошенных в гневе. Чего бы она сейчас ни отдала, чтобы получить возможность помогать и слушаться, проявить терпение и любовь к милой матушке, которая задыхалась в муках! Несмотря ни на что Сьюзен была хорошей девушкой и ласковой дочерью.

Острая боль утихла, сменившись блаженным облегчением, но мать все равно продолжала угасать. Даже в этом состоянии томительного покоя она медленно умирала. Маргарет жестом подозвала Сьюзен к постели, поскольку могла говорить только шепотом, и, пока мужа не было в комнате, обратилась к жаждущему, горящему взгляду дочери не столько прерывистым слабым голосом, сколько одним движением губ.

– Сьюзен, девочка, не терзайся. На все воля Божья, и у тебя будет много дел. Отцу помогай как сможешь: когда соберется в Алверстон, постарайся перехватить его до Старой каменоломни. Нетрезвому там пройти нелегко. Что же до малыша Уилла… – Тут лицо бедной женщины исказилось, а пальцы нервно задвигались поверх одеяла. – Ему больше всех будет меня не хватать. Отец все досадует на него: мол и не сметлив, и не силен, – но уж какой есть, мой бедный крошка. Твой отец считает его капризным, потому что он не всегда способен переварить овсяную лепешку и кашу. В старом черном чайнике на верхней полке в шкафу три с лишним фунта. Доченька, ты уж припасай для Уилла кусочек хлеба, коли он не позавтракает. Я-то… может, и потакала ему, но теперь некому будет его баловать.

Она тихо, бессильно заплакала и прикрыла лицо, чтобы Сьюзен не видела. Это милое лицо! Эти драгоценные мгновения, когда глаза еще смотрят с любовью и пониманием! Сьюзен склонилась к матери.

– Мама, я позабочусь об Уилле. Слышишь? Он не будет нуждаться ни в чем из того, что я смогу ему дать или раздобыть для него, и уж точно не в добрых словах, какие ты всегда находила для нас обоих. Господь да благословит тебя, матушка!

– Обещай мне это, Сьюзен, ладно? Я умру спокойно, если ты о нем позаботишься. Он совсем не такой, как другие. Порой раздражает отца, хотя, я думаю, отец сделается с ним поласковее, когда меня не станет… И, Сьюзен, вот еще что. Я об этом помалкивала, чтобы малыша не сочли ябедой, и только утешала его. Он иногда досаждает Майклу, и тот его уже поколачивал. Я не хотела поднимать шум – но он такой слабенький! Одно твое слово, Сьюзен, – и Майкл его не обидит.

Бледное лицо Сьюзен мгновенно залилось румянцем: впервые кто-то открыто признал ее влияние на Майкла, – и сквозь торжественную печаль этой минуты пробился луч радости. Мать изнурила себя долгим разговором и впала в тяжкое бессилие. Ее речь утратила связность, но, когда муж и дети собрались у ее постели, взяла ручку малыша Уилла, вложила в руку Сьюзен и посмотрела на дочь умоляющим взглядом. Сьюзен обняла мальчика, прижалась головой к его маленькой кудрявой макушке и поклялась про себя, что заменит ему мать.

С этого момента она стала для брата всем. Сьюзен оказалась для него более живой и веселой спутницей, чем мать, благодаря кипучей энергии, а может, самобытному нраву, который часто побуждал ее действовать нетривиальным образом. Она оставалась нежна с малышом Уиллом, будучи резкой и порывистой с остальными – особенно с Майклом, – ибо интуитивно чувствовала, что, лишившись защиты матери, должна сохранять собственное достоинство и не позволять возлюбленному видеть, как сильно он завладел ее сердцем. Майкл называл ее безжалостной и жестокой, уходил, а она тихо улыбалась про себя, когда он поворачивался спиной: удивительно, что он совсем не догадывается, как сильно его любят. В отличие от Сьюзен, которая обладала всего-навсего миловидной внешностью, Майкл был поразительно красив – им восхищались все девушки на много миль вокруг – и, как настоящий деревенский щеголь, знал себе цену, кичился своей внешностью. Он был вторым сыном в семье – старшему, конечно, отойдет ферма «Высокий ручей», – но для Майкла в Кендал-банке скопилась вполне приличная сумма. Когда сбор урожая подошел к концу, Майкл отправился учиться танцам в часовню Лэнгдейл и по вечерам, если бывал в настроении, отплясывал на каменном полу кухни в «Тисовом уголке», к тайному восхищению Сьюзен. Сама она танцевать не умела и вечно насмехалась над ним, следуя правилу, которое для себя установила: держать дистанцию, пока он живет с ней под одной крышей. Как-то вечером, обиженный одним из ее дерзких замечаний, Майкл сидел в углу у камина и, положив руки на колени и склонив голову, лениво глядел на дрова, наслаждаясь отдыхом после тяжкого трудового дня. Сьюзен умостилась на длинном низком подоконнике среди горшков с геранью, пытаясь поймать последние косые лучи осеннего солнца, и заканчивала подшивать воротник рубашки для Уилла. Мальчик вытянулся на каменных плитах по другую сторону очага, время от времени тыкая горящие дрова длинной ореховой палкой и высекая их них сверкающие искры.

– И что тебе за польза от того, что ты умеешь танцевать рил на троих? – спросила Сьюзен, с неодобрением взглянув на Майкла, который как раз расхваливал свое мастерство. – Помогает ли это пахать, жать или хотя бы лазить по скалам за вороньими гнездами? Будь я мужчиной, мне было бы стыдно признаваться в такой изнеженности.

– На месте мужчины ты бы с радостью делала все, чтобы заслужить восхищение хорошеньких девушек.

– А, так дело в красивых девушках? Ох, Майкл, будь я мужчиной, я бы вела себя по-другому!

– И как же? – спросил он после паузы, тщетно ожидая, что она продолжит свою мысль. Ответа не последовало. – Нет, лучше бы тебе не становиться мужчиной, Сьюзи: ты была бы слишком суровой и упрямой.

– Значит, по-твоему, я суровая и упрямая? – спросила она с деланым безразличием, но не без нотки раздражения. Чуткое ухо Майкла уловило перемену.

– Нет, Сьюзи! Иногда ты бываешь своенравной, и это неплохо. Не люблю бесхарактерных особ. В танцевальный класс ходит одна девчонка – очень красивая, но ни рыба ни мясо. Ее глаза никогда не мечут молнии, как твои, когда ты расстроена: так и сверкают по всей кухне, словно у кошки в темноте. Будь ты мужчиной, от таких взглядов мне сделалось бы не по себе, а так они мне даже нравятся, поскольку…

– Поскольку – что? – спросила она, вскидывая глаза, и заметила, что Майкл подкрался совсем близко.

– Поскольку в моих силах все исправить! – воскликнул он, внезапно целуя ее.

– Ты так думаешь? – вскричала Сьюзен, вырываясь из его хватки и задыхаясь от ярости. – Вот тебе, чтоб не переоценивал свои силы!

И она довольно чувствительно стукнула его по уху. Молодой человек вернулся на свое место, растерянный и сердитый. Сьюзен уже ничего не разглядела бы, даже если бы у нее не пылало лицо и не темнело в глазах; она снова уселась в ту же позу, сгорбившись над рубашкой и делая вид, что продолжает шить.

– Элинор Хебтуэйт, может, и тупица, зато… Черт бы тебя побрал, парень! Ты что творишь? – вскричал Майкл, когда в него отлетел большой кусок горящего дерева, в который случайно ткнул Уилли. – Ах ты, ротозей неуклюжий, вот я тебя проучу!

И парой крепких пинков он отправил хнычущего мальчика на кухню. Когда гнев немного утих, он увидел перед собой Сьюзен. Ее лицо, освещенное снизу пламенем камина, выглядело странно и даже пугающе.

– Знаешь, Майкл, – прошипела она, – этот малыш, конечно, сирота, но он не одинок!

– Его и родной отец поколачивает, а я чем хуже? Он мне все лицо обжег! – оправдывался Майкл, прижимая ладонь к щеке, словно испытывал боль.

– Отец есть отец, кто ему запретит. Но даже если ребенок тебя обжег, то сделал это нечаянно, не нарочно. А ты пнул его за это так, что, дай Бог, если не сломал ребра!

– Да все с ним в порядке – вон как воет. Других мальчишек можно и покрепче пнуть, так они разве что пошлют тебя ко всем чертям, а этого только тронь – тут же вопит как резаная свинья, – угрюмо ответил Майкл.

Сьюзен вернулась на подоконник и минуту-другую рассеянно смотрела на плывущие облака, пока глаза ее не наполнились слезами. Затем она встала и направилась к двери, ведущей на заднюю кухню, но не успела дойти, как сзади раздался тихий голос, который тронул ее сердце:

– Сьюзен, Сьюзен!

Сердце девушки растаяло, но ей казалось предательством по отношению к братишке и покойной матери обернуться к любимому, пока слезы, коих он был причиной, еще не просохли на щеках Уилла. Поэтому Сьюзен сделала вид, что не слышит, и отправилась в темноту на звук плача, туда, где сидел Уилли, скорчившись меж старых бадей и маслобоек.

– Идем-ка со мной, малыш. – Они вышли в сад, где фруктовые деревья уже сбросили листья и, покрытые лохмотьями серого мха, производили жуткое впечатление. Свистящий ноябрьский ветер пронесся по холмам и затарахтел в трескучих ветвях, под которыми в темноте умостились брат и сестра: он у нее на коленях, а она – прижимая его голову к своему плечу.

– Не нужно играть с огнем. Дурная затея! И глазом не успеешь моргнуть, как тебе придется гораздо хуже, чем сегодня. Будь я на месте Майкла, наподдала бы тебе куда как сильнее. Он ведь тебя не зашиб? – неуверенно предположила Сьюзен.

– Еще как зашиб! Мне аж дурно стало! – И мальчик вяло опустил голову на грудь сестры.

– Ну же, малыш, успокойся! – встревоженно сказала она. – Будь мужчиной. Не так уж он тебя и приложил, я же видела. Когда у нас только появилась рыжая корова, она лягнула меня гораздо сильнее за то, что я сунулась к ней с дойкой до того, как ей связали ноги. Гляди-ка! Вот мятная конфетка, а вечером я тебе пирожок испеку; только не расстраивайся так, а то и мне горько оттого, что Майкл тебя ушиб, миленький мой!

Уилли встрепенулся и откинул с разгоряченного лица мокрые взъерошенные волосы. Они со Сьюзен поднялись и, держась за руки, медленно пошли к дому; было тихо, только изредка сдавленно всхлипывал Уилли. Сьюзен отвела его к водокачке и умыла заплаканное лицо, постаравшись стереть следы недавнего горя, затем пригладила кудряшки, нежно поцеловала мальчика и вошла с ним в дом, надеясь найти Майкла на кухне и помирить их с братом. Однако пламя уже погасло; дрова превратились в кучку серого пепла, среди которого там и сям вспыхивали искры, и даже в сгущающейся темноте Сьюзен с замиранием сердца поняла, что Майкла нигде нет. Бросив в камин еще одну головню, она зажгла свечу и молча вернулась к работе. Уилли съежился на табурете у камина, время от времени поглядывая на сестру. Сам не зная отчего, мальчик чувствовал себя грустным и подавленным при виде ее серьезного, почти сурового лица. Никто так и не пришел. Они были в доме одни. Старуха, помогавшая Сьюзен по хозяйству, отправилась на ночь к подруге. Уильям Диксон, отец семейства, присматривал за овцами на холмах. У Сьюзен не было настроения готовить ужин.

– Сьюзи, милая, ты на меня сердишься? – промолвил Уилли тоненьким нежным голоском и тихонько подошел к сестре. – Я больше никогда не буду играть с огнем и не заплачу, если Майкл меня пнет. Только не смотри так, как покойная матушка, не надо, прошу тебя! – воскликнул он, пряча лицо у нее на плече.

– Я не сержусь, Уилли, – сказала она. – Не бойся меня. Ты голоден, я сейчас приготовлю. И Майкла тоже не бойся. Он ответит за каждый волосок на твоей голове, который посмеет тронуть, – обещаю!

Когда Уильям Диксон вернулся домой, Сьюзен и Уилли сидели рядышком, держась за руки, по-видимому, вполне веселые. Отец велел им идти спать, а сам остался ждать Майкла. Спустившись на следующее утро, Сьюзен обнаружила, что Майкл часом ранее отправился с тележкой за известью. Сьюзен знала, что работа отнимет у него весь день: возможно, он вернется даже позже, чем накануне, во всяком случае, уже после того, как настанет время укладываться в постель, – и твердо решила не задерживаться в кухне ни секунды дольше. Она просидела у себя в спальне до полуночи, глядя в окно, а увидев, как Майкл поднимается по склону с тележками, даже в слабом лунном свете прекрасно разглядела походку нетрезвого человека. И хотя Сьюзен почувствовала раздражение оттого, что он решил забыться таким образом, сам факт не вызвал у нее неприязни или потрясения, каковые даже в те времена могли испытать девушки, воспитанные иначе. В ее кругу редкие попойки не считались преступлением, скорее уж признаком мужества. Тем не менее весь следующий день она держалась крайне высокомерно – как раз когда Майклу в силу обстоятельств пришлось устраниться от тяжелой работы, и он слонялся по хозяйственным постройкам и ферме в удрученном, болезненном состоянии. Уилли жалел его гораздо больше, чем Сьюзен. К вечеру они с мальчиком уже снова были друзьями, что со стороны Майкла выглядело несколько наигранно. Уилли сам сводил лошадей на водопой, затем помог старшему товарищу нарубить дров. Сьюзен мрачно сидела за работой, прислушиваясь к невнятным, но веселым голосам, доносившимся из сарая, где доили коров. Она немного злилась на младшего брата, словно он был предателем и перешел на сторону врага в той самой битве, которую она вела во имя его. Сьюзен осталась одна, ей не с кем было поговорить, а они болтали без умолку, не обращая внимания на то, радуется она или грустит.

Вскоре в кухню влетел Уилли.

– Сьюзен! Сьюзен! Идем со мной, я хочу показать тебе что-то очень красивое. За угол сарая – бегом, скорее!

Он тащил сестру за собой; та шла неохотно и все же отчасти была рада нарушить томительное однообразие дня. За углом сарая ее схватил поджидавший Майкл.

– Ох, Уилли! – воскликнула она. – Вот сорванец! Здесь нет ничего красивого – зачем ты меня сюда привел? А ну, пусти!

– Только одно слово. Нет, если хочешь – иди, – сказал Майкл, внезапно ослабив хватку.

Высвободившись, Сьюзен сделала пару шагов, что-то бормоча насчет Уилли.

– Так ты уходишь? – спросил Майкл с показной грустью. – Не хочешь услышать ни словечка из того, что у меня на душе?

– Почем мне знать, понравится ли мне то, что ты скажешь? – ответила она отступая.

– Вот и поглядим. Выслушай меня, а потом скажешь, нравятся тебе мои слова или нет!

– Говори, так уж и быть. – Девушка повернулась к нему спиной, теребя подол передника.

Майкл склонился к ее уху.

– Извини, что обидел Уилли тогда. Он меня простил. А ты?

– Ты его сильно ушиб, – ответила Сьюзен. – Хорошо, что ты раскаиваешься. Я тебя прощаю.

– Погоди! – продолжал Майкл, удерживая ее за руку. – Мне нужно еще кое-что сказать. Я хочу, чтобы ты стала моей… как это говорится, Сьюзен?

– Не знаю, – сказала она, сдерживая смех, изо всех сил стараясь вырваться – впрочем, безуспешно.

– Знаешь! Моей… ну, кем?

– Не знаю, говорю же тебе! Заткнись и пусти меня, иначе я решу, что ты пьян, как и вчера!

– А как ты узнала, что вчера я был пьян? Я вернулся домой уже за полночь. Ты что, следила? Ах, Сьюзен! Стань моей женой, и тебе никогда не придется подкарауливать набравшегося мужа. Будь я твоим мужем, пошел бы прямо домой, считая мгновения до того, как увижу твое прелестное личико! Теперь ты знаешь, кем я хочу тебя видеть. Прошу тебя стать моей женой. Согласна ли ты, моя дорогая Сьюзен?

Какое-то время она молчала. Затем, сказав только: «Спроси отца», – словно пташка, юркнула за угол амбара, упорхнула в свою комнатку и залилась слезами, прежде чем с лица Майкла сошла торжествующая улыбка.

«Спросить отца» было простой формальностью, с которой следовало покончить. Дэниел Херст и Уильям Диксон уже столковались, чем обеспечат детей, – таков был родительский подход к решению подобных вопросов. Каждый из отцов обозначил объем мирских благ, которыми готов наделить своего ребенка, а молодые, по их словам, могли не спешить: пусть доходят до всего сами, дело уж к тому движется, как видели старики с высоты своего опыта. Не нужно их торопить, ведь оба так молоды, а Майкл, хоть и ретив, чересчур беспечен, и рано еще доверять ему управление фермой. Пока что отец позаботится о нем и присмотрит за всеми фермами, которые когда-нибудь отойдут сыновьям.

Майкл догадывался, что отцы уже все обсудили, и потому не особо смущался, прося руки Сьюзен. Все прошло гладко – никаких возражений, только уйма добрых советов, без которых влюбленный, по его собственному мнению, мог бы и обойтись, – да не сильно-то он и прислушивался, зато согласился с каждым словом. Позвали Сьюзен, и та медленно спустилась по ступенькам из семейных покоев в общую часть дома. Она старалась выглядеть спокойной и сдержанной, но безуспешно. Девушка стояла рядом с любимым, опустив голову, с пылающими щеками, не смея поднять глаза или пошевелиться, пока ее отец обращался к новоиспеченному жениху с довольно официальной речью, в которой давал свое согласие и щедро делился житейской мудростью. Сьюзен пыталась внимать родительским словам, заглушаемым стуком ее сердца, но когда отец торжественно и печально заговорил о покойной жене, уже не могла сдержаться – села на скамью у комода и, закрыв лицо фартуком, дала волю слезам. О, до чего удивительно сладко было принимать его утешение: нежную ласку и множество тихих обещаний любви! Отец сидел у огня, вспоминая былые деньки; Уилли где-то гулял, но Сьюзен и Майкл не замечали ничьего присутствия или отсутствия – знали только, что они вместе, будущие муж и жена.

Через пару недель им официально сообщили о сделанных для них приготовлениях. По соседству случайно освободилась небольшая ферма, отец Майкла предложил снять ее для молодых и оплатить первый год аренды, а с Уильяма Диксона причиталось определенное количество скота. Кроме того, оба родителя обещали помочь с обстановкой дома. Сьюзен слушала спокойно и равнодушно: ее не слишком волновали все эти приготовления, которые должны были приблизить ее счастье, меньше всего она думала о сумме приданого и материальных благах. Ее коробило, что Майкл время от времени ворчит, наблюдая, как будущий тесть выделяет Сьюзен то корову, то свинью – не всегда из числа самых лучших на ферме, – но также жаловался и на скупость своего отца, до некоторой, хотя и малой, степени, смягчая раздражение Сьюзен оттого, что ее вырвали из сладостных грез о любви и заставили думать о мирских благах.

Уилли же посреди этой суеты хандрил и чах. В его сознании присутствовала та же хрупкость, что делала его тело слабым и немощным. Он держался в стороне и, судя по всему, был занят тем, что строгал ореховые палки и вырезал на них неуклюжие набалдашники в каком-то сарае. Но он явно избегал Майкла и отворачивался даже от Сьюзен. Она была так занята, что не сразу обратила внимание. Майкл, посмеиваясь, сам указал ей на это.

– Глянь-ка на Уилли! Ревнует меня, точно отвергнутый любовник, вон как смурно косится в мою сторону!

Майкл отпустил эту шутку довольно громко, Уилли расплакался и выбежал из дома.

– Пусти меня! Пусти! – воскликнула Сьюзен (ибо рука возлюбленного обнимала ее за талию). – Мне нужно его утешить. Я обещала матери!

Она вырвалась и пошла искать мальчика. Заглянула в коровник, амбар и сад, где в безлистную зимнюю пору оставалось не так уж много укрытий, поднялась в комнату, где в конце лета обычно складировали шерсть, и, наконец, нашла брата – он забился за поленницу, как затравленный зверек.

– Чего это ты сбежал, малыш? – запыхавшись, спросила она. – Мне пришлось повсюду тебя разыскивать.

– Я не думал, что ты за мной пойдешь. Я столько раз уходил, и никто меня не терял, – сказал мальчик, снова заплакав.

– Вот еще глупости! – Сьюзен протиснулась в уголок, который Уилли разгреб себе под большими коричневыми снопами дров, и примостилась рядом. – К чему тебя доискиваться, коли ты вечно от всех удираешь?

– А никто и не хочет, чтоб я оставался! Никому я не нужен. Пойду к отцу – так он ворчит, мол, я больше мешаю, чем помогаю. Раньше тебе нравилось со мной бывать. А теперь связалась с Майклом и не хочешь, чтоб я крутился рядом. Я бы и обождал в сторонке, да только терпеть не могу, когда Майкл надо мной измывается! Но ты его любишь и теперь на его стороне!

– Тебя я тоже люблю, малыш! – сказала она, обнимая его за шею.

– А кого из нас ты любишь больше? – помолчав, задумчиво спросил он и, отстранив ее руку, посмотрел сестре в лицо, чтобы увидеть, правду ли она говорит.

Сьюзен густо покраснела.

– Не задавай такие вопросы! Тебе не пристало об этом спрашивать, а мне – отвечать.

– Но мама наказала тебе любить меня! – жалобно промолвил он.

– Верно, и так будет всегда! Никто между нами не встанет, малыш, даже мой возлюбленный или муж. Обещаю тебе, как раньше обещала матери, перед Богом и перед ней самой, если только она способна слышать земное слово. И мне невыносимо, что ты так терзаешься: мое сердце достаточно велико, чтобы вместить двоих.

– И ты всегда будешь меня любить?

– Конечно, всегда. И даже сильнее, чем сейчас, если ты и сам полюбишь Майкла, – сказала она, понизив голос.

– Постараюсь, – вздохнул мальчик, вспомнив множество обид и пинков, о которых сестра не подозревала.

Сьюзен хотела встать и уйти, но Уилли вцепился в нее крепко-крепко: ведь здесь и сейчас сестра принадлежала ему, и он не знал, когда так будет в следующий раз. Они сидели, прижавшись друг к другу, и молчали, пока не услышали рожок на окраине поля, звук которого созывал по домам фермерских работяг, возвещая в этот вечерний час, что ужин готов. Только тогда они покинули свое убежище.