До тех пор мы считали неуместным обсуждать между собой наше молчаливое удивление по поводу того, на что живет мисс Филлис, однако в глубине души, я уверена, обе думали об этом с почтительной жалостью к ее бедственному положению. Мисс Филлис, которую мы помнили как ангела за ее красоту и как принцессу за ее властные манеры – настолько очаровательные, что мы все гордились быть ее рабами, – теперь была изможденной, ничем не примечательной женщиной в простом платье, на пороге старости, и облик ее – в то время я не дерзнула бы высказать подобную мысль даже про себя – и впрямь говорил о том, что она едва ли не голодает. Помню, однажды жена мясника, миссис Джонс (родом из Драмбла), саркастически заметила: мол ее не удивляет, что мисс Мортон такая бескровная и бледная, ведь она ест мясо лишь по воскресеньям, а остальную неделю живет на похлебке и хлебе с маслом. Этелинда напустила на себя суровый вид (я до сих пор опасаюсь этого выражения на ее лице) и сказала:

– Миссис Джонс, думаете, мисс Мортон может есть ваше тощее мясо? Вы не представляете, какая она разборчивая и изысканная, как и подобает всем, кто родился и вырос в такой семье. Что нам пришлось купить для нее в прошлую субботу в новой большой мясной лавке в Драмбле, Бидди? (Мы каждую неделю возили яйца на рынок в Драмбле, потому что прядильщики давали нам больше, чем мортонцы, вот же простофили!)

Я решила, что Этелинда довольно трусливо переложила на меня ответственность, но она всегда так заботилась о спасении души (боюсь, больше меня), что я подхватила смело, как лев:

– Пару зобных желез по шиллингу за штуку и переднюю четверть домашней баранины по восемнадцать пенсов за фунт.

И миссис Джонс в гневе ушла, бормоча, что, мол, их мясо вполне устраивает миссис Донкин, вдову крупного фабриканта; придет день, и для нищих Мортонов сгодится. Оставшись с Этелиндой наедине, я заметила:

– Боюсь, в день великой расплаты нам придется заплатить за нашу ложь!

А Этелинда возразила, очень резко (надо сказать, в целом она хорошая сестра):

– Говори за себя, Бидди. Я не сказала и слова неправды, только задавала вопросы. Я же не виновата, что ты лгала, хотя, конечно, удивилась, как легко у тебя это вышло.

Но я знала, что в глубине души она рада моему вранью.

Когда бедолага сквайр поселился с тетей, мисс Филлис, мы отважились немного обсудить их дела. Мы были уверены, что они в крайнем затруднении. Похоже, так оно и было. На него порой нападал сильный сухой кашель, хотя он – такой чинный и гордый – всегда сдерживался на людях. Я видела, как он встает до рассвета и сметает с дорог навоз, чтобы собрать достаточно для удобрения клочка земли позади коттеджа. Мисс Филлис его забросила, зато племянник принялся перекапывать и возделывать, ибо, как он однажды сказал своим важным и неторопливым тоном, «всегда любил баловаться сельским хозяйством». Мы с Этелиндой полагаем, что два-три десятка кочанов капусты, которые ему удалось вырастить, – единственное, на что им пришлось бы жить той зимой, не считая небольшого количества муки и чая, что они покупали в деревенской лавке.

Однажды вечером в пятницу я сказала Этелинде:

– Какой стыд – везти эти яйца на продажу в Драмбл и не предложить сквайру, на чьих землях мы родились.

Она ответила:

– Я столько раз думала об этом, но как? Я, например, не осмеливаюсь обратиться к сквайру, а заговорить о них с мисс Филлис было бы дерзостью.

– Я попробую.

В тот же вечер я взяла несколько яиц – свежих желтых яиц от нашей фазанихи, подобных которым не было на двадцать миль вокруг, – и после наступления сумерек осторожно положила их на маленькую каменную скамеечку на крыльце коттеджа мисс Филлис. Но увы! Когда рано утром мы отправились на рынок в Драмбл, яйца, разбитые, растеклись, образовав уродливую желтую лужу на дороге прямо перед коттеджем. Я-то собиралась добавить к ним курицу или еще что-нибудь, но поняла, что ни к чему хорошему это не приведет. Мисс Филлис, ставшая немного высокомернее и отстраненнее, чем в детстве, время от времени заходила к нам в гости, и мы чувствовали, что должны знать свое место. Полагаю, мы оскорбили молодого сквайра, ведь он-то и близко не подходил к нашему дому.

И вот наступила суровая зима, продукты выросли в цене, и нам с Этелиндой пришлось изрядно потрудиться, чтобы свести концы с концами. Если бы не сестрино искусное управление, мы бы, конечно, оказались в долгах, но она предложила нам обходиться без обеда: завтрак, а потом уже послеполуденный чай, – на что я, разумеется, согласилась.

Однажды я испекла к чаю лепешки – мы называли их картофельными оладьями. От них исходил пикантный острый запах, и, чтобы раздразнить Этелинду, которая чувствовала себя не вполне хорошо, я поджарила ломтик бекона. Мы как раз садились за стол, когда в нашу дверь постучала мисс Филлис. Мы ее впустили. Одному богу известно, какой бледной и изможденной она выглядела. От духоты у нас на кухне она пошатнулась и некоторое время не могла говорить, однако не отрываясь смотрела на еду на столе, словно боялась: стоит моргнуть – и все исчезнет. Бедняжка: это был жадный звериный взгляд!

– Если бы я осмелилась… – начала Этелинда, желая пригласить ее разделить с нами трапезу, но боясь договорить.

Я же, не тратя слов, протянула несчастной вкусную горячую, смазанную маслом лепешку. Мисс Филлис схватила ее и поднесла к губам, но так и не надкусила, в слезах откинувшись на спинку стула.

Мы никогда раньше не видели, чтобы кто-то из Мортонов плакал. Жуткое зрелище. Мы стояли молча, оцепенев от ужаса. Наконец она взяла себя в руки, но есть не стала, а прикрыла угощение обеими руками, словно боялась потерять.

– С вашего позволения, – с достоинством сказала мисс Филлис, пытаясь загладить неловкость оттого, что мы видели ее в слезах, – я отнесу это племяннику.

И встала, намереваясь уйти. От слабости она едва держалась на ногах, поэтому вновь была вынуждена сесть. Улыбнувшись, она сказала, что у нее легкое головокружение, которое скоро пройдет, однако ее улыбка, исказившая бледные губы и обнажившая зубы, придавала лицу пугающее сходство с черепом.

– Мисс Мортон, – сказала я, – окажите нам честь: выпейте с нами чаю сегодня. Сквайр, ваш отец, однажды обедал с моим отцом, и мы гордимся этим по сей день.

Я налила ей чаю, и мисс Филлис выпила, но от угощения отшатнулась, словно от одного только вида ей снова делалось дурно. Уже собираясь уходить, она взглянула на еду печальными жадными глазами, словно не в состоянии с ней расстаться, и, тихо заплакав, сказала:

– Ах, Бриджит, мы голодаем! Мы просто умираем с голоду! Я могу вытерпеть, мне все равно, но он страдает – о, как он страдает! Позволь мне отнести ему еду на вечер!

Мы едва могли говорить, горло перехватило, а слезы ручьем хлынули по щекам. Мы собрали корзину и отнесли к самой двери мисс Филлис, не решаясь произнести ни слова, потому что понимали, чего ей стоило это признание. Прощаясь с ней у коттеджа, мы, как обычно, выказали ей глубочайшее почтение, но она бросилась нам на шею и расцеловала обеих. Следующие несколько дней мисс Филлис бродила вокруг нашего дома в сумерках, однако больше не заходила, не показывалась нам при свечах или свете камина, а уж тем более – днем. Мы носили ей еду, по возможности регулярно, и передавали ее молча, со всем уважением, на какое только были способны, чувствуя себя польщенными. Теперь, когда она поделилась с нами своим горем, у нас были такие планы! Мы надеялись, что она позволит нам и дальше служить ей, как пристало Сайдботэмам. Но однажды ночью она так и не пришла; мы стояли на холодном пронизывающем ветру, высматривая в темноте ее изможденную фигуру, но тщетно. Ближе к вечеру следующего дня молодой сквайр поднял засов и замер прямо посреди нашего дома. Потолок был низкий, а толстые балки, поддерживавшие перекрытие, делали его еще ниже, и он пригнулся, глядя на нас, и попытался что-то сказать, однако с губ его не слетело ни звука. Никогда еще я не видела такой мрачной скорби, никогда! Наконец он взял меня за руку и вывел из дома.

– Идемте со мной! – велел он, когда мы вышли на свежий воздух, словно придавший ему сил говорить внятно.

Мне не требовалось лишних слов. Мы вошли в коттедж мисс Филлис – вольность, которую я себе раньше не позволяла. Вся оставшаяся там скудная мебель, очевидно, представляла собой обломки былого великолепия Мортон-холла. Огня не было. В камине серел пепел. На старой кушетке, некогда золотисто-белой, а теперь крайне потрепанной и утратившей былое величие, лежала мисс Филлис, очень бледная, совершенно неподвижная, с закрытыми глазами.

– Взгляните! – прохрипел молодой сквайр. – Она мертва? Мне кажется, она спит, но вид у нее такой странный… как будто…

Он не смог вновь произнести это ужасное слово. Я наклонилась и не почувствовала тепла – казалось, ее окружала лишь холодная, зябкая атмосфера.

– Она умерла! – наконец подтвердила я. – О, мисс Филлис, мисс Филлис!

И я разревелась, как дура. Он же сел, не проронив ни слезинки, и отсутствующим взглядом посмотрел на пустой камин. Я больше не смела плакать, глядя на его окаменевшую от печали фигуру. Я не знала, что делать. Я не могла его покинуть, но у меня не было повода остаться. Я подошла к мисс Филлис и нежно поправила седые растрепанные локоны вокруг ее лица.

– Да! – проговорил он. – Ее нужно приготовить к погребению. Кто же сделает это лучше вас и вашей сестры, дочерей старого доброго Роберта Сайдботэма?

– О, хозяин, – сказала я, – вам не стоит здесь оставаться. Позвольте мне привести сестру, мы посидим здесь эту ночь, а вы окажите нам честь, переночевав в нашем бедном домишке.

Я ожидала отказа, однако после недолгого молчания он принял мое предложение. Я поспешила домой, рассказала все Этелинде, и мы в слезах развели огонь, поставили на стол еду и соорудили в углу постель. Я уже была готова идти, когда Этелинда открыла большой сундук, где мы храним свои сокровища, и достала прекрасную голландскую сорочку из маминого приданого. Поняв, что она задумала, я сходила наверх и принесла кусок редкого старого кружева, конечно, изрядно заштопанного, но все же настоящего брюссельского кружева, завещанного мне давным-давно моей крестной, миссис Доусон. Спрятав все это под накидками, мы заперли дверь и отправились сделать для бедной мисс Филлис все, что в наших силах. Сквайр сидел на том же месте; не уверена, понял ли он меня, когда я объяснила, как открыть дверь, и отдала ключ, хотя я старалась говорить как можно четче, несмотря на ком в горле. Наконец он поднялся и ушел. Мы с Этелиндой сложили бедные худые руки мисс Филлис как подобает и облачили тело в тонкую голландскую сорочку. Затем я свернула из кружева плотный чепчик, чтобы скрыть ее изможденное лицо. Когда все было готово, мы отступили, глядя на нее.

– Чтобы Мортон умер с голоду! – печально проговорила Этелинда. – Мы бы и подумать не смели, что такое возможно. Помнишь тот вечер? Мы с тобой были еще маленькими, а она, веселая юная леди, выглядывала на нас из-за веера?

Мы больше не плакали, нас охватили покой и благоговение. Чуть погодя я сказала:

– Интересно, дошел ли молодой сквайр до нашего дома? Он выглядел таким отстраненным. Сходить, что ли, посмотреть?

Я открыла дверь: тьма стояла кромешная, воздух застыл от холода.

– Пойду, – решила я и отправилась, по пути не встретив ни души – была почти полночь.

Я добралась до дома; окно у нас длинное и низкое, а ставни рассохлись от старости. Через щели в них можно легко увидеть, что происходит внутри. Сквайр был там, сидел у огня без единой слезинки, но, казалось, видел в тлеющих угольях свою былую жизнь. Приготовленная нами еда оставалась нетронутой. Раз или два за то время, пока я смотрела (я простояла там больше часа), он оборачивался к столу с намерением поесть и отшатывался. Наконец, он вцепился в пищу, начал рвать ее зубами, смеялся и радовался, как голодный зверь. Я не могла удержать слез. Он заглатывал огромные куски, а когда наелся до отвала, казалось, к нему вернулись силы для страданий. Он бросился на кровать, и мне никогда еще не доводилось слышать о столь бурном отчаянии, не говоря уж о том, чтобы наблюдать воочию. Я не могла вынести этого зрелища. Мертвая мисс Филлис лежала спокойно и неподвижно. Ее мучения закончились. Я вернусь и буду сидеть у тела вместе с Этелиндой.

Когда к дому подкрался бледно-серый рассвет и нас уже трясло после ночного бдения, вернулся сквайр. Мы обе ужасно его боялись, хоть и не знали почему. Он выглядел довольно спокойным – горькие складки на лице залегли уже давно, никаких новых следов горя. Минуту-другую он стоял и смотрел на тетю, затем поднялся на чердак над той комнатой, где мы сидели, вернулся оттуда с небольшим бумажным свертком и велел нам еще ненадолго остаться с ней. Мы по очереди сходили домой поесть. Стоял лютый мороз; все, кто мог, сидели по домам, а те, кому пришлось выйти на улицу, не останавливались для беседы. Ближе к полудню воздух потемнел, началась сильная метель. Мы боялись разлучаться, хотя в коттедже мисс Филлис не было ни дров, ни горючего. Так что мы сидели и дрожали до самого утра. Сквайр так и не пришел ни в ту ночь, ни на следующий день.

– Что нам делать? – спросила Этелинда, совершенно измученная. – Я умру, если останусь здесь еще на одну ночь. Надо все рассказать соседям и позвать кого-нибудь на помощь.

– Надо, – с тихой скорбью согласилась я и отправилась с новостями в ближайший дом, постаравшись, будьте уверены, не упоминать о голоде и холоде, от которых, надо полагать, мисс Филлис страдала молча. Хватит и того, что соседи вошли в коттедж и высказались по поводу жалкой обстановки: никто не знал плачевного положения семейства так, как мы с Этелиндой, а ведь даже мы были потрясены скудостью этого места. Я слышала, как кое-кто из самых сварливых заметил: мол, не зря мы две ночи скрывали покойницу – судя по кружеву на ее чепце, там, видать, было чем поживиться. Этелинда хотела возмутиться, но я уговорила ее промолчать и уберечь память о гордых Мортонах от позора, коим считается бедность, а что до нас, мы переживем. Однако по большей части люди были милосердны. Денег не хватало даже на достойные похороны, не говоря уже о пышных, подобающих мисс Филлис по праву рождения, а на церемонию были приглашены многие из тех, кто мог бы немного позаботиться о ней при жизни. Среди прочих был сквайр Харгривз из Ботвик-Холла, что за пустошью. Он приходился Мортонам дальним родственником, так что, когда он приехал, его попросили возглавить скорбящих в связи со странным отсутствием сквайра Мортона, которое меня не то чтобы удивляло: понаблюдав за ним в ту ночь из-за ставен, я считала, что он практически лишился рассудка. Сквайр Харгривз вздрогнул, когда ему оказали честь, попросив пойти впереди гроба.

– Где ее племянник? – спросил он.

– Никто не видел его с восьми часов утра прошлого четверга.

– Но я-то видел его в четверг в полдень, – сказал сквайр Харгривз и выругался. – Он пришел через болота, рассказал о теткиной смерти и попросил одолжить ему денег на похороны под залог золотых пуговиц. Сказал, что я его кузен и могу пожалеть джентльмена в такой крайней нужде; что эти пуговицы – первый подарок ему от матери, и я должен их сберечь, потому что когда-нибудь он разбогатеет и вернется их выкупить. Он не знал, что его тетя так больна, иначе расстался бы с ними еще раньше, хотя и ценил их дороже любых сокровищ. Я дал ему денег, но пуговицы брать не стал. Он умолял меня никому об этом не рассказывать, но если человек пропал, мой долг – сообщить все, что знаю.

Так их бедность стала достоянием общественности! Впрочем, об этом и думать забыли, разыскивая сквайра на болотах. Два дня поисков ничем не увенчались, на третий вышли более сотни человек – рука об руку, шаг за шагом, не оставляя без внимания ни пяди земли. Его нашли окоченевшим, с деньгами сквайра Харгривза и золотыми пуговицами матери, запрятанными в карман жилета.

И мы похоронили его рядом с бедной тетей Филлис.

После того как сквайра Джона Мармадьюка Мортона нашли мертвым на сумрачных болотах при столь печальных обстоятельствах, кредиторы, казалось, потеряли к поместью всякий интерес – собственно, за семь лет они и так выжали его как лимон. Долгое время никто, казалось, не знал, кому на самом деле принадлежит Мортон-холл и прилегающие земли. Старый дом обветшал: в дымоходах свили гнезда скворцы, плиты на террасе перед домом заросли высокой травой; стекла в окнах были разбиты – никто не знал, как и почему, ибо деревенские дети сочинили историю, что в доме водятся привидения. Летом мы с Этелиндой иногда ходили туда по утрам и срезали розы, которые душил разросшийся повсюду вьюнок, пытались немного прополоть старый цветник, но обе были уже немолоды и после работы в согбенном положении маялись от боли в спине. И все же мы чувствовали себя счастливее, когда нам удавалось расчистить хоть небольшой участок, однако предпочитали не ходить туда после обеда и уходили из сада задолго до первых сумерек.

Мы не хотели расспрашивать бывших слуг – многие из них стали теперь ткачами на фабриках Драмбла, а не славными садовниками и землекопами, – кто у нас новый сквайр и где живет. Но однажды в Мортон-холл приехал известный лондонский адвокат и наделал немало шума. Он представлял генерала Мортона, который теперь сделался сквайром, хотя и обретался в далекой Индии. Ему написали и объявили наследником, хотя он был очень дальним родственником, кажется, еще до сэра Джона. А теперь он поручил отремонтировать дом на те деньги, что имелись у него в Англии, потому что до его возвращения в Мортон-холле поселятся три его незамужних сестры из какого-то города на севере. Адвокат вызвал из Драмбла строителя и отдал распоряжения. Мы полагали, что лучше бы он нанял Джона Кобба, мортонского зодчего и столяра, что сделал гроб для сквайра, а до того – для отца сквайра, но вместо этого появилась толпа рабочих из Драмбла, которые слонялись и мельтешили в доме, балагуря в этих величественных комнатах. Мы с Этелиндой не приближались к усадьбе, пока они не уехали со всем своим добром. И какая перемена! Старые окна с тяжелыми витражами, наполовину заросшие виноградной лозой и розами, исчезли, их сменили большие, одностворчатые. Внутри новые камины – все современное, модное, по последнему писку – вместо латунных подставок, на которые укладывали массивные поленья во времена старого сквайра. Квадратный турецкий коврик под обеденным столом, который устраивал мисс Филлис, оказался недостаточно хорош для новых Мортонов: столовая вся была устлана коврами. Мы заглянули в старую столовую – ту, где был накрыт обед для пуританских проповедников, – или переднюю гостиную, как ее называли в последние годы. Там стоял сырой, землистый запах, она служила чуланом. Мы тут же закрыли дверь и в разочаровании ушли. Дом больше не был похож на наш почтенный Мортон-холл.

– И все же эти дамы – Мортоны, – сказала мне Этелинда. – Нельзя об этом забывать: мы должны нанести им визит вежливости, как только они появятся в церкви.

И мы пошли. Однако прежде, чем засвидетельствовать им свое почтение в поместье, мы немного послушали, что о них говорят, и понаблюдали сами. Их горничная жила в деревне – теперь ее называли горничной, но прежде она была их единственной прислугой, о чем вскоре сама проболталась, стоило нам начать расспросы. Но мы не посмотрели на нее свысока: она была дочерью доброго и честного фермера из Нортумберленда. Хотя что она сотворила с нашим прекрасным английским! Считается, что ланкаширцы говорят с сильным акцентом, но я хотя бы разбираю наш славный язык; зато когда миссис Тернер назвала нам свое имя, мы с Этелиндой могли поклясться, что она сказала «Дона», и испугались, что она ирландка. Ее хозяйки, что называется, перешагнули расцвет молодости: мисс Софронии – старшей мисс Мортон – исполнилось шестьдесят, мисс Аннабелла была на три года моложе, а мисс Дороти (или Беби, как они звали ее между собой) – еще двумя годами младше. Миссис Тернер была с нами очень откровенна – отчасти, не сомневаюсь, потому, что слышала о нашей былой связи с семьей, а отчасти потому, что была записной болтушкой и радовалась любому слушателю. Так, в первые же дни мы узнали, что каждая из леди желала восточную спальню – ту, что выходила на северо-восток. Во времена старого сквайра там никто не спал, но туда вели две ступеньки, и, как сказала мисс Софрония, она никогда не позволит младшей сестре занимать комнату выше, чем ее собственная: как старшая имела право на ступеньки, – поэтому заперлась там на два дня, пока распаковывала свои вещи, а затем вышла с видом курицы, которая снесла яйцо и была готова бросить вызов любому, кто попытается лишить ее этой привилегии.

Но в целом сестры относились к ней со всем почтением. На их шляпках никогда не было больше двух черных перьев, тогда как у нее – всегда три. Однажды, рассказала миссис Тернер, они ждали, что мисс Аннабелле сделают предложение, и мисс Софрония не возражала, чтобы той зимой она тоже носила три, но, когда надежды пошли прахом, мисс Аннабелле пришлось выдернуть перо, как и подобает младшей сестре. Бедная мисс Аннабелла! По словам миссис Тернер, она когда-то была красавицей, и от нее многого ждали. Брат, генерал, и мать баловали ее и не перечили без нужды, чтобы не испортить ее красоту (старая миссис Мортон всегда надеялась, что она принесет семье удачу). Сестры сердились, что она не вышла замуж за знатного и богатого джентльмена, хотя, как она жаловалась миссис Тернер, что уж тут поделать? Мисс Аннабелла была вполне готова, но ни один богатый джентльмен не предложил ей руку и сердце. Мы сошлись на том, что это не ее вина, однако сестры считали иначе. Теперь, когда красота ушла безвозвратно, они постоянно прикидывали, что сделали бы сами, будь у них ее дар. Они слышали о неких мисс Беррелл, каждая из которых вышла замуж за лорда, хоть и были эти мисс Беррелл не сказать чтобы очень хорошенькими. Поэтому мисс Софрония обычно решала такие вопросы методом пропорции: если одна из мисс Беррелл, курносая, с довольно симпатичными глазами и широким ртом, вышла замуж за барона, то за какого пэра должна была выйти наша прелестная Аннабелла? И, что хуже всего, мисс Аннабелла, никогда не отличавшаяся честолюбием, в юности хотела выйти замуж за бедного викария, но мать и сестры ее переубедили, напомнив о долге перед семьей. Мисс Дороти сделала все, что смогла (мисс Мортон всегда ее за это хвалила). Не будучи и вполовину такой красивой, как мисс Аннабелла, она три раза подряд танцевала с одним уважаемым человеком в Харрогейте и даже сейчас продолжала свои попытки, чего не скажешь о мисс Аннабелле, которая совсем пала духом.

Думаю, миссис Тернер рассказала нам все это прежде, чем мы увидели самих леди. Мы сообщили им через миссис Тернер о желании засвидетельствовать свое почтение. И потому отважились подойти к парадной двери и скромно постучать. Обсудив вопрос заранее, мы решили, что если бы отправились в повседневной одежде – предложить небольшой подарок в виде яиц или навестить миссис Тернер (которая нас приглашала), – то сгодилась бы и задняя дверь, но, направляясь, пусть и со всей скромностью, проявить уважение и почтительно приветствовать мисс Мортон, мы становились на уровень их гостей и должны были пройти через парадную дверь. Нас провели по широкой лестнице, по галерее, на две ступеньки вверх, в комнату мисс Софронии. Когда мы вошли, она поспешно убрала какие-то бумаги. Позже мы узнали, что она пишет книгу под названием «Честерфилд в юбке, или Письма знатной дамы к племяннице». Сама малышка сидела там же на высоком стульчике, к ее спине была привязана плоская доска, а ноги были закованы в колодки на нижней части стула; ей оставалось только слушать тетины письма, зачитываемые вслух по мере написания, дабы оценить их воздействие на ее манеры. Не уверена, что мисс Софронию обрадовало наше вторжение, зато явно пришлось по душе маленькой мисс Корделии Мэннисти.

– Юная леди крива спиной? – спросила Этелинда во время паузы в беседе. Я заметила, что глаза сестры все время возвращались к ребенку, хотя, пусть и с некоторым усилием, ей иногда удавалось перевести взгляд на что-то другое.

– Разумеется, нет, мэм, – сказала мисс Мортон. – Но она родилась в Индии, и ее позвоночник не окреп должным образом. К тому же мы с сестрами присматриваем за ней по неделе каждая, а их системы воспитания – я бы даже сказала, его отсутствия – столь радикально отличаются от моих, что, когда приходит моя очередь, я считаю большой удачей, если мне удается исправить – кхм! – то, что они умудряются натворить за предыдущие две недели. Корделия, милочка, повтори этим славным дамам урок географии, который ты выучила сегодня утром.

Бедняжка мисс Мэннисти начала излагать нам кучу фактов о некой реке в Йоркшире, о которой мы никогда не слыхали, хотя, вероятно, должны были бы, а затем, еще больше, о городах, мимо которых та протекает, и чем они славятся, но все, что я запомнила (вернее, смогла понять в тот момент), – что Помфрет знаменит своими пастилками, хотя знала это и раньше. Однако Этелинда ловила ртом воздух, пока продолжался рассказ, чуть ли не задыхаясь от изумления, а когда малышка умолкла, выпалила:

– Дорогуша, это поразительно!

– Ничего подобного! – возразила Мисс Мортон с несколько недовольным видом. – Хорошие девочки могут выучить все, что захотят, даже французские глаголы. Да, Корделия, могут! А быть хорошей девочкой лучше, чем красивой. Мы не придаем значение внешности. Можешь спуститься, дитя, и пойти в сад. И не забудь надеть шляпку, иначе вся покроешься веснушками.

Мы тоже встали, чтобы попрощаться, и вышли из комнаты вслед за девочкой. Этелинда пошарила в кармане.

– Вот тебе шестипенсовик, дорогая. Нет, уверена, ты можешь принять его от такой старушки, как я, которой рассказала о географии больше, чем я могла бы найти в Библии!

Этелинда всегда утверждала, что длинные главы в Библии, состоящие из одних лишь имен, и есть география, и хотя мне было известно, что это не так, я не могла припомнить правильное название и оставила ее в покое: одно сложное слово ничуть не хуже другого. Маленькая мисс, казалось, не была уверена, можно ли ей взять монетку, но, полагаю, у нас были добрые старческие лица, так что улыбка наконец появилась в ее глазах (не на губах – для этого она слишком много прожила с серьезными и тихими людьми), и, задумчиво разглядывая нас, она ответила:

– Спасибо! Вы разве не заглянете к тете Аннабелле?

Мы сказали, что хотели бы засвидетельствовать свое почтение обеим ее тетям, если это уместно, и, возможно, она покажет нам дорогу. Но у самой двери девочка остановилась и печально промолвила:

– Мне сюда нельзя: на этой неделе я не должна общаться с тетей Аннабеллой, – а потом медленно и тяжело побрела к выходу в сад.

– Этого ребенка совсем запугали, – сказала я Этелинде.

– Зато она неплохо разбирается в географии… – Сестра умолкла, поскольку на наш стук отворилась дверь.

Некогда прекрасная мисс Аннабелла Мортон пригласила нас войти. На ней было белое платье и бархатная шляпка с загнутыми полями и черными перьями, короткими и обвислыми. Я не утверждаю, что она накрасилась, но на щеках у нее был очень красивый румянец – заметный, но не слишком. Поначалу она показалась мне настолько непохожей на всех, кого я когда-либо встречала, что я удивилась, чем она могла привлечь ребенка (а девочка явно ее любила). Однако стоило мисс Аннабелле заговорить, и я попала под ее чары. Голос у нее был очень нежным, меланхоличным и вполне соответствовал речам: о прелестях природы, слезах, горе и тому подобном, что напомнило мне о поэзии. Очень приятно послушать, хотя я никогда не понимала ее так хорошо, как простую уютную прозу. Все же трудно сказать, чем мне понравилась мисс Аннабелла. Думаю, мне стало ее жаль, а может, она сама внушила мне мысль, что заслуживает жалости. Комната выглядела очень мило: маленький клавесин в углу, чтобы скоротать досуг, и удобный диван для отдыха. Постепенно мы вывели ее на беседу о маленькой племяннице – у этой леди тоже имелась своя система. Она сказала, что надеется развить в девочке чувствительность и воспитать вкус. Оставаясь с ней, малышка читала художественную литературу и усваивала все, что мисс Аннабелла могла преподать в области изящных искусств. Тогда мы не поняли, что она имеет в виду, но позже, расспрашивая маленькую мисс и опираясь на собственные наблюдения, выяснили, что девочка читала тете вслух, пока та лежала на диване. «Святой Себастьян, или Молодой защитник» – вот чем они как раз занимались. И поскольку книга была в пяти томах, а героиня так плохо знала английский, что текст приходилось перечитывать дважды, чтобы хоть что-то понять, ее хватило надолго. Еще девочка училась играть на клавесине – совсем немного, я слышала в ее исполнении лишь пару мелодий: «Боже, храни короля» и другую. Похоже, одна тетя вечно отчитывала бедняжку, другая – пугала резкими манерами и бесконечными капризами. И она вполне могла любить нежную, задумчивую (так себя назвала сама мисс Аннабелла, поэтому я не ошибаюсь) тетушку с тихим голосом, бесконечными романами и сладкими ароматами, витавшими в сонной комнате.

Когда мы расстались с мисс Аннабеллой, некому было уговорить нас заглянуть к мисс Дороти, и в тот первый день мы так и не увидели младшую мисс Мортон. У каждой из нас скопилось немало ребусов, которые мы надеялись расшифровать с помощью нашего переводчика, миссис Тернер.

– Кто такая маленькая мисс Мэннисти? – спросили мы в один голос, повстречав нашу подругу из поместья. И узнали, что была и четвертая – младшая мисс Мортон, не отличавшаяся ни красотой, ни умом – ничем, так что мисс Софрония, старшая сестра, позволила ей выйти замуж за мистера Мэннисти и с тех пор всегда звала ее «моя бедная сестра Джейн». Они с мужем уехали в Индию, где и умерли, и генерал поставил сестрам условие: они должны позаботиться о ребенке. А так-то леди не жаловали детей, ну за исключением мисс Аннабеллы.

– Мисс Аннабелла любит детей, – заметила я, – поэтому они отвечают ей взаимностью.

– Не могу сказать, про детей как таковых – у нас в доме нет других, кроме мисс Корделии, но ее она очень любит.

– Бедная маленькая мисс! – сказала Этелинда. – Неужели ей даже не удается поиграть с другими девочками?

Уверена, что по этой причине Этелинда с тех пор считала малышку больной, а познания в географии – одним из симптомов хвори, поскольку часто говорила: «Жаль, что она так хорошо знает географию! Очевидно, это не вполне нормально».

Не знаю, была ли Этелинда права насчет наук, но бедняжка тосковала без друзей. Всего через несколько дней после нашего визита – однако достаточно, чтобы началась неделя мисс Аннабеллы, – я увидела мисс Корделию в углу церковной лужайки. С неловким смирением она играла с неотесанными деревенскими девочками, которые были настолько же искусными в игре, насколько она – неумелой и неповоротливой. Чуть помедлив, я наконец окликнула ее.

– Как поживаешь, дорогуша? Как ты оказалась здесь, так далеко от дома?

Она покраснела, затем подняла на меня большие серьезные глаза.

– Тетя Аннабелла отправила меня в лес немного подумать, и… и… там было так скучно, и я услышала, как эти девочки играют и смеются, а у меня с собой был шестипенсовик, и… В этом ведь нет ничего дурного, правда, мэм? Я сказала одной из них, что отдам ей монету, если она попросит остальных позволить мне с ними поиграть.

– Но, дорогая, эти дети – по крайней мере, некоторые – такие грубые и не подходят в качестве подруг Мортонам.

– Но я же Мэннисти, сударыня! – воскликнула она так настойчиво, что, не знай я, какие непослушные и скверные девчонки были в той компании, уступила бы ее желанию найти себе подруг среди сверстниц.

Я и так разозлилась на них за то, что они отобрали у нее шестипенсовик, но когда мисс Корделия указала мне на ту, с кем договаривалась, и увидела, что я собираюсь вернуть ее деньги, то вцепилась в меня и воскликнула:

– Ох! Не надо, мэм, прошу! Я сама ей его дала!

И я отвернулась: девочка была права, – хотя я так и не рассказала Этелинде, что стало с ее шестипенсовиком. Я забрала мисс Корделию к себе, чтобы переодеться в приличествующее случаю платье и отвести ее обратно в особняк. По пути, чтобы смягчить детское разочарование, я заговорила о моей милой мисс Филлис и ее яркой прекрасной юности. С момента ее смерти я не называла ее имени никому, кроме Этелинды, да и то только по воскресеньям и во время молитвы. И я не смогла бы обсуждать ее со взрослым человеком, но с мисс Корделией это почему-то казалось совершенно естественным. Конечно, я рассказывала не о последних днях, а о ее пони, маленьких черных спаниелях и всех живых существах, которые радовались ее присутствию, когда я только с ней познакомилась. И девочка не могла угомониться, пока я не отправилась с ней в сад поместья и не показала, где находился сад мисс Филлис. Мы были погружены в беседу, и она склонилась, чтобы очистить участок от сорняков, когда раздался резкий голос:

– Корделия! Корделия! Ты пачкаешь платье, стоя на коленях на мокрой траве! Сейчас не моя неделя, но я все расскажу тете Аннабелле!

И окно резко захлопнулось. Это была мисс Дороти. Я чувствовала себя почти такой же виноватой, как бедная маленькая мисс Корделия, ведь миссис Тернер рассказывала, что мы сильно оскорбили мисс Дороти, когда не зашли к ней в комнату в тот день, хоть и нанесли визит вежливости ее сестрам, и у меня возникло чувство, что находиться рядом с мисс Корделией почти такой же грех, как встать на колени на мокрой траве, поэтому я решила взять быка за рога.

– Отведешь меня к своей тете Дороти, дорогуша?

У девочки не было ни малейшего желания заходить в комнату – такого, какое она, очевидно, испытывала у порога мисс Аннабеллы, – напротив: она указала мне на дверь с безопасного расстояния и затем удалилась размеренным шагом, которому ее научили в этом доме, где такие вещи, как бег, перескакивание ступенек при подъеме по лестнице или спрыгивание с трех вниз, считались недостойными и вульгарными. Комната мисс Дороти производила наименее благоприятное впечатление из всех. Почему-то пейзаж за окном открывался северо-восточный, хотя оно выходило прямо на юг, сама же мисс Дороти больше, чем на кого-либо еще, походила на «кузину Бетту», если вы меня понимаете, хотя, возможно, это сравнение чересчур старомодно и о чем-то говорит лишь тем, кто изучал иностранные языки. Однако, когда я была ребенком, по округе бродили бедные сумасшедшие женщины, одна-две в каждом районе. Насколько я знаю, они никому не причиняли вреда: может, просто были слабоумными от рождения, бедняжки, или утратили любимых, кто знает, – но скитались повсюду. Их хорошо знали на фермах, где они часто получали еду и кров так долго, сколько беспокойный ум позволял им оставаться на месте. Иногда жена фермера выуживала ленточку, перо или славный отрез старого шелка, чтобы потешить безобидное тщеславие бедных дурочек, и они порой ходили такими разукрашенными, что мы, прозвавшие таких женщин «кузина Бетта», вскоре стали определять так всех, кто одевался в легкомысленном, броском стиле. Ну вот, теперь вы понимаете, что я имею в виду, говоря о мисс Дороти. Платье у нее было белое, как у мисс Аннабеллы, а вместо черной бархатной шляпки, какую носила ее сестра, на ней даже дома был маленький капор из черного шелка. Казалось бы, он в меньшей степени соответствовал «кузине Бетте», чем шляпа, но погодите, я расскажу, как он был подбит снизу: полосы красного шелка, широкие у лица и узкие у полей, в точности как нарисованные на вывеске трактира солнечные лучи. Ее лицо тоже напоминало солнце: круглое, как яблоко, и, без сомнения, нарумяненное (собственно, однажды она мне сказала, что леди не считается одетой, пока не нанесет румяна). Миссис Тернер говорила, что мисс Дороти много времени проводит в размышлениях, хотя я бы вряд ли назвала ее женщиной мыслящей, и лучистая подкладка была тому доказательством. Она уложила волосы так, что они полностью закрывали ее лоб; не скрою, стоя перед ней в дверях, я решила, что предпочла бы оказаться дома. Она сделала вид, что не понимает, кто я, и заставила меня представиться, хотя потом выяснилось, что она все прекрасно знает и надеется, что я уже оправилась от своей давешней усталости.

– Какой усталости? – не дрогнув, спросила я.

Ну как же! Она поняла, что я очень устала после визита к ее сестрам; иначе, конечно, я бы не сочла за труд заглянуть и к ней. Она столько раз намекнула мне на это, что я бы предпочла получить от нее пощечину и покончить с этим, однако мне хотелось, чтобы она не бранила мисс Корделию за то, что девочка встала на колени и испачкала платье. Я, как могла, постаралась сгладить ситуацию, но не уверена, что это принесло какую-то пользу. Миссис Тернер упоминала, как она подозрительна и ревнива ко всем – в особенности к мисс Аннабелле, которую в молодости ставили выше ее из-за красоты, но с тех пор, как красота померкла, сестры не переставали пилить бедняжку, особенно мисс Дороти. Если бы не любовь маленькой мисс Корделии, мисс Аннабелла, возможно, пожелала бы умереть – она часто высказывала сожаление, что не переболела в детстве оспой. Мисс Мортон держалась с ней чопорно и холодно, словно та не выполнила свой долг перед семьей и была наказана за плохое поведение. Мисс Дороти постоянно придиралась к ней, особенно упирая на ее старшинство – всего-то на два года! К тому же мисс Аннабелла все еще была так хороша собой и нежна, что я бы и не вспоминала о ее возрасте, если бы не мисс Дороти.

Правила, установленные для мисс Корделии: она должна есть стоя – это во-первых, во-вторых, выпивать две чашки холодной воды перед пудингом, отчего девочка просто возненавидела холодную воду. Кроме того, было множество слов, которые ей нельзя употреблять, причем у каждой тети имелся свой набор того, что по той или иной причине считалось неизящным или неприличным. Мисс Дороти не позволяла ей говорить «красный» – только «розовый», «малиновый» или «алый». Одно время Мисс Корделия приходила к нам и так часто говорила, что у нее «болит в груди», что мы с Этелиндой начали беспокоиться и расспрашивать миссис Тернер, не от чахотки ли умерла ее мать, и я дала ей не одну банку смородинового желе, но боли в груди только усиливались. Ибо – вы не поверите – мисс Мортон не велела ей говорить, что у нее болит живот, потому что это неприлично. Я-то слышала, как об этом недомогании отзываются и похуже, еще в юности, да и Этелинда тоже. Мы сидели и рассуждали: как так выходит, что одни виды боли благопристойны, а другие – нет. Я сказала, мол, старинные семьи, такие как Мортоны, обычно считают признаком хорошей крови жалобы на как можно более высокую часть тела: «мигрень» и «воспаление мозга» звучат благороднее и, возможно, больше свойственны аристократии. Я думала, что права, но тут Этелинда ввернула, что часто слышала о лорде Тоффи, который был хромым и страдал подагрой, и это выбило меня из колеи. Уж чего я не люблю, так это когда мне начинают перечить, пока я пытаюсь прийти к определенному выводу. Как прикажете рассуждать, если меня отвлекают чужие доводы?

Но хоть я и упоминаю обо всех этих странностях хозяек Мортон-холла, в целом они были хорошими женщинами: даже мисс Дороти временами проявляла доброту и искренне любила маленькую племянницу, даром что вечно пыталась подловить ее на чем-то плохом. Мисс Мортон я уважала, но никогда не любила. Иногда они приглашали нас на чаепитие; мы надевали лучшие платья и с ключами от дома в кармане медленно шли по деревне, желая, чтобы те, кто знавал нас в былые годы, увидали бы, как мы отправляемся пить чай с семьей в поместье (заметьте: не у экономки, а именно с семьей). Однако с тех пор, как в Мортоне появились ткацкие фабрики, все стали слишком занятыми и не обращали на нас внимания, и мы были вынуждены довольствоваться напоминанием друг другу о том, как в молодости и поверить не могли, что сможем дожить до этого дня. После чая мисс Мортон просила нас рассказать о настоящей старой семье, с которой они не были знакомы. Не сомневайтесь: мы с Этелиндой говорили об их пышности, важности и величественных манерах, но всегда помалкивали о том, что для нас было подобно воспоминанию о печальном, ужасном сне, – поэтому они представляли себе сквайра в карете, запряженной четверкой, в должности шерифа графства, и мадам, возлежащую в утренней комнате в бархатном халате из генуэзской шерсти с рисунком «павлиний глаз» (сквайр привез этот бархат из Италии, когда был в большом турне), и мисс Филлис, танцующую с принцем на балу в доме знатного лорда. Дамы никогда не уставали слушать рассказы о великолепии, царившем здесь, пока они с матерью голодали в гордой нищете в Нортумберленде. А что до мисс Корделии, то она сидела на табурете у ног тети Аннабеллы, держала ее за руку и тихонько слушала нас с открытым ртом.

Однажды девочка пришла к нам в слезах. Старая песня: тетя Дороти так жестока с тетей Аннабеллой! Девочка сказала, что убежит в Индию и все расскажет дяде-генералу. Она была в таком припадке гнева, горя и отчаяния, что меня вдруг осенило. Я решила, что смогу преподать ей урок о глубокой скорби, которая всех нас ждет в некий момент, и о том, как ее следует переносить, так что я рассказала малышке о любви и терпении мисс Филлис к своему расточительному красивому племяннику. Начав с малого, я в конце концов поведала ей все, и большие глаза девочки медленно наполнялись слезами, они переливались через край и катились по щекам, пока я говорила. Мне не требовалось брать с нее обещание никому не рассказывать об услышанном. Она сказала: «Я не смогу! Даже тете Аннабелле». И до сих пор она никогда не произносила забытого имени, даже при мне, но постаралась стать более терпимой и безропотно услужливой в том странном доме, в который забросила ее судьба.

Мало-помалу, вдобавок к своей чопорности, мисс Мортон побледнела, поседела и состарилась. Миссис Тернер шепнула нам, что, какой бы суровый и бесстрастный вид на себя ни напускала, на самом деле она смертельно больна и тайно ездила к именитому доктору в Драмбл, а тот велел ей привести в порядок дела. Даже ее сестры оставались в неведении, однако миссис Тернер это не давало покоя и она рассказала нам. Еще долгое время мисс Мортон продолжала прививать мисс Корделии дисциплину во время своей недели и ходила по деревне четким солдатским шагом, порицая жителей за слишком большие семьи, за то, что они жгут так много угля и едят так много масла. Однажды утром мисс Софрония послала миссис Тернер за сестрами, а потом достала старый медальон, сделанный из волос четырех мисс Мортон, когда они все были детьми, продела в ушко коричневую ленточку и повязала вокруг шеи Корделии. После чего поцеловала ее, сказала, чтобы она была хорошей девочкой и излечилась от сутулости, что должна бояться Бога и чтить короля, и что сегодня может пойти погулять. Пока девочка смотрела на тетю, удивленная необычной нежностью ее голоса, лицо женщины исказила ужасная судорога, и Корделия в испуге побежала за миссис Тернер. Но когда та пришла вместе с остальными, мисс Мортон снова была сама собой. Она попрощалась с сестрами наедине у себя в комнате, поэтому неизвестно, что им сказала или как сообщила тем, кто считал ее здоровой, что ощутила признаки близкой смерти, предсказанной доктором. В одном сестры были единодушны: и больше мисс Дороти не соглашалась почти ни с чем, – что умирающая завещала свою гостиную, на две ступеньки выше остальных, мисс Аннабелле как следующей по старшинству. Со слезами вышли они от сестры и направились в комнату мисс Аннабеллы, где сидели рука об руку (думаю, впервые с самого детства), прислушиваясь к звону маленького колокольчика, который оставили рядом с ней на тот случай, если в муках ей понадобится помощь миссис Тернер. Но колокольчик так и не зазвонил. Полдень сменился сумерками. Мисс Корделия тихонько вернулась из сада, где уже расползались длинные черно-зеленые тени, а ночной ветер жутко выл среди деревьев, и подсела к кухонному очагу. Наконец миссис Тернер постучала в дверь мисс Мортон, вошла, не услышав ответа, и обнаружила ее в кресле, холодной и мертвой.

Мы, вероятно, рассказывали им о похоронах старого сквайра – я имею в виду еще отца мисс Филлис. Его провожала целая вереница арендаторов длиной в полмили. Мисс Дороти послала за мной, чтобы я сообщила ей, кто из арендаторов ее брата мог бы сопровождать гроб мисс Мортон. Однако, учитывая, что люди работали на фабриках, а семья давно лишилась своих земель, мы смогли собрать лишь двадцать человек, мужчин и женщин, причем пара-тройка оказались настолько подлыми, что попросили выплатить им компенсацию за потерянное время.

Бедняжка мисс Аннабелла не хотела переезжать в спальню на две ступеньки выше, но и у себя оставаться не смела: мисс Дороти была очень зла из-за того, что не она ее унаследовала, постоянно твердила мисс Аннабелле: мол, та должна туда перебраться – таково предсмертное желание мисс Софронии, и пусть не удивляется, что мисс Софрония начнет преследовать мисс Аннабеллу, если та не покинет свою теплую комнату, полную сладких ароматов, ради мрачных северо-восточных покоев. Мы высказали миссис Тернер свои опасения, что мисс Дороти будет помыкать мисс Аннабеллой самым прискорбным образом, а она лишь покачала головой, что для такой болтливой женщины значило очень многое. Как раз когда мисс Корделия начала впадать в уныние, домой вернулся генерал, и никто не знал о его приезде. «Внезапно» – вот правильное слово. Он отправил мисс Корделию в школу, однако прежде она успела нам сообщить, что горячо любит своего дядю, несмотря на его резкие манеры. Он свозил сестер на курорт в Челтнем – и поразительно, как они помолодели после возвращения! Он вечно был то здесь, то там – везде, к тому же вел себя с нами очень любезно, оставляя у нас ключ от поместья всякий раз, когда они куда-то уезжали. Мисс Дороти боялась его – и к лучшему, поскольку страх держал ее в узде, и мне было действительно жаль, когда она умерла. Что касается мисс Аннабеллы, то она терзалась из-за сестры, пока не подорвала свое здоровье, и мисс Корделии пришлось оставить школу, чтобы составить ей компанию. Мисс Корделия выросла некрасивой: слишком грустной и серьезной, – но обладала приятными манерами, к тому же в будущем ей предстояло унаследовать дядино состояние, так что я предполагала, что долго она не засидится. Правда, генерал сказал, что ее муж должен взять фамилию Мортон. И наша юная леди умудрилась влюбиться в одного из крупных владельцев фабрик в Драмбле – как будто поблизости уже не осталось ни лордов, ни обычных парней! Миссис Тернер умерла, и некому было рассказать нам об этом, однако я видела, как мисс Корделия худела и бледнела всякий раз, как семья возвращалась в Мортон-холл, и мне хотелось сказать ей, чтобы она собралась с силами и бросила этого прядильщика. Однажды, меньше чем за полгода до смерти генерала, она пришла к нам и, покраснев, как роза, сообщила, что дядя дал согласие, и хотя «он» отказался взять фамилию Мортон и был готов принять ее без единого гроша и дядиного дозволения, все наконец-то уладилось, и они планируют немедленно пожениться. А еще с ними поселится тетя Аннабелла, которая устала постоянно скитаться с генералом.

– Мои милые друзья! – сказала наша юная леди. – Он должен вам понравиться. Так и будет, я уверена: он такой красивый, храбрый и добрый! Знаете, он говорит, что один из его предков жил в Мортон-холле во времена Республики.

– А у него есть предки? – переспросила Этелинда. – Это по крайней мере говорит в его пользу. Не знала, что у хлопкопрядильщиков бывают предки.

– Как его зовут? – спросила я.

– Мистер Мармадьюк Карр, – ответила она, произнося каждое «р» со старинным нортумберлендским акцентом, смягченным прелестной горделивостью и стремлением отчетливо выговорить каждый звук любимого имени.

– Карр, – повторила я, – Карр и Мортон! Да будет так! Это было предсказано в стародавние времена!

Но она, слишком поглощенная мыслями о своем тайном счастье, не обратила внимания на мои неуместные слова.

Ее муж был и остается хорошим человеком и настоящим джентльменом. Они никогда не жили в Мортон-холле. Как раз когда я писала эти строки, пришла Этелинда с двумя новостями. И не говорите мне, что я суеверна! В Мортоне нет никого, кто знал бы историю сэра Джона Мортона и Алисы Карр, и тем не менее, первой частью особняка, которую снес строитель из Драмбла, оказалась старая каменная столовая, где роскошный обед для проповедников превратился в прах – плоть от плоти, крошка от крошки! И улица, которую собираются проложить прямо через комнаты, по которым леди Алису протащили в невыносимом отчаянии из-за непримиримой ненависти ее супруга, будет называться Карр-стрит.

А у мисс Корделии родился ребеночек, маленькая девочка, и она приписала карандашом две строчки в конце записки, присланной ее мужем, сообщая, что собирается назвать ее Филлис.

Филлис Карр! Я рада, что он не взял фамилию Мортон. Я предпочитаю, чтобы имя Филлис Мортон оставалось в моей памяти безмолвным и невысказанным.