Старую усадьбу собираются снести и проложить на ее месте новые улицы.

– Этелинда, – сказала я сестре, – если Мортон-Холл и впрямь снесут, это будет хуже, чем отмена хлебных законов.

Немного подумав, она ответила, что, если уж говорить начистоту, надо признать, что, по ее мнению, к этому причастны паписты – они так и не простили Мортона, который был с лордом Монтиглом, когда тот раскрыл Пороховой заговор. Нам было известно, что где-то в Риме уже много веков хранится книга, в которой содержится тайная история каждой знатной семьи Англии и записаны имена тех, на кого паписты точат зуб либо к кому испытывают благодарность.

Мы помолчали, но, уверена, обе подумали об одном и том же: наш предок, из Сайдботэмов, принадлежал к сторонникам тогдашнего Мортона. В семье рассказывали, что он был со своим хозяином, когда тот отправился с лордом Монтиглом и обнаружил под зданием парламента Гая Фокса с потайным фонарем. Так что мы задались вопросом: а не отмечены ли и Сайдботэмы черной меткой в той жуткой таинственной книге, которую папа с кардиналами держит под замком в Риме? Думать об этом было в равной мере пугающе и довольно приятно. Столько невзгод из тех, что мы звали непостижимым Божьим Промыслом, а соседи приписывали недостатку благоразумия и предусмотрительности с нашей стороны, сразу же получали объяснение, как только мы оказывались объектами смертельной ненависти могущественного ордена, которого боялись с тех пор, как прочли «Иезуитку». Не знаю, может, эта последняя мысль навеяла дальнейшее – ведь мы были знакомы с троюродной сестрой иезуитки, так что у нас вроде как имелись литературные связи, исходя из чего у моей сестры могла возникнуть ошеломительная идея, – потому что она сказала:

– Бидди! – (Меня зовут Бриджит, и сестра – единственная, кто называет меня Бидди.) – А почему бы тебе не написать рассказ о Мортон-холле? Уж мы-то столько всего знаем о Мортонах – будет жаль, если они просто исчезнут из людской памяти, пока мы еще можем говорить или писать.

Признаюсь, мне понравилась эта мысль, однако я постеснялась согласиться сразу. Хотя, даже отнекиваясь из скромности, уже начала припоминать, сколько всего слышала о старом поместье и его ушедших днях, и я решила, что это, пожалуй, все, что я могу теперь сделать для Мортонов, чьими арендаторами наши предки были триста с лишним лет. В итоге я согласилась и, дабы избежать ошибок, показала рассказ мистеру Суинтону, нашему молодому викарию, который привел его в надлежащий вид.

Мортон-холл находится примерно в пяти милях от центра Драмбла. Он стоит на окраине деревни, которая на момент постройки усадьбы была, очевидно, не меньше, чем сам городок. Я еще помню, как между деревней Мортон и Драбмлом пролегал длинный участок довольно пустынной дороги с высокими живыми изгородями по обеим сторонам. Теперь это застроенная улица, и Мортон кажется лишь городским предместьем. На месте нашей фермы проходит Ливерпуль-стрит, а баптистская часовня выстроена в поле, где раньше стреляли бекасов. Наш дом, судя по всему, старше хозяйского, поскольку на одной из перекладин стоит дата – 1460 год. Отец очень гордился этим превосходством, поскольку история Мортон-холла прослеживается только с 1554-го. Как-то раз, снова сев на любимого конька, он даже вывел из себя миссис Доусон, экономку из усадьбы, которая вечером пришла к маме на чай (мы с Этелиндой были еще детьми). Миссис Доусон, разумеется, и мысли не допускала, что какой-то дом в приходе может оказаться более древним, чем их особняк. Видя, как она разгорячилась, едва ли не открыто намекая, что Сайдботэмы подделали дату, лишь бы унизить семью сквайра и выдать себя за представителей более старинных кровей, мама попросила ее рассказать нам перед сном историю старого сэра Джона. Тут я ловко напомнила отцу, что наш помощник не всегда вовремя загоняет корову в хлев на ночлег, а осенью это важно. Он встал и отправился проконтролировать парня, а мы с миссис Доусон подсели ближе к огню и приготовились слушать ее историю.

Сэр Джон Мортон жил незадолго до Реставрации Стюартов. Мортоны были монархистами, так что, придя к власти, Оливер Кромвель отдал их земли одному из своих последователей пуритан, который до войны был набожным ханжой, каким-то шотландским коробейником, а сэру Джону пришлось последовать за своим королем в Брюгге. Выскочка по фамилии Карр поселился в Мортон-холле, и я горжусь тем, что мы – в смысле наши предки – устроили ему ту еще жизнь. Нелегко ему было выбить хоть какую-то плату из арендаторов, которые не считали своим долгом платить Круглоголовому. Когда он пытался призвать на помощь закон, судебным приставам приходилось так худо, что они боялись снова ехать в Мортон – проделывать весь путь по той самой пустынной дороге. Вокруг усадьбы раздавались странные звуки, что обеспечило ей славу места, населенного призраками. Однако, поскольку ни до Ричарда Карра, ни после этих звуков там никто не слыхал, судите сами, известно ли было злым духам, кто именно оказался в их власти: нечестивый мятежник, вот кто! Мортонов же, преданных королю Карлу словом и делом, они тревожить не смели. Наконец, старик Оливер умер; поговаривали, что в ту ненастную штормовую ночь высоко в небе, промеж криков диких гусей, раздавался его голос, что звал своего верного сторонника Ричарда Карра вместе удирать от той жуткой погони, которую устроили за ним демоны, чтобы утащить в ад. Как бы то ни было, и недели не прошло, как Ричард Карр умер – по зову мертвеца или нет, он отправился в преисподнюю к своему хозяину и повелителю своего хозяина.

Тогда во владение вступила его дочь Алиса. Ее мать была каким-то образом связана с генералом Монком, который как раз начал восхождение к власти, поэтому, когда Карл вернул себе трон и многим из подлых пуритан пришлось покинуть неправедно полученные земли, возвращая их законным владельцам, Алиса Карр осталась хозяйкой Мортон-холла. Она была довольно высокой для женщины и, как я слышала, необычайной красавицей, однако, при всей своей красоте, суровой и жесткой. Арендаторы знали ее тяжелый нрав еще при жизни отца, но теперь, получив власть, она стала еще суровей. Она ненавидела Стюартов даже сильнее, чем ее отец: 30 января ела на ужин телячью голову, а когда наступила первая годовщина 29 мая и все жители деревни позолотили дубовые листья, вставив их в шляпы, собственноручно закрыла окна большого зала и просидела весь день в темноте и трауре. Люди не хотели идти против нее силой, потому что она была молода и хороша собой. Говорят, король поручил герцогу Альбемарлю, ее кузену, пригласить Алису Карр ко двору со всей любезностью, словно она – сама царица Савская, а Карл – Соломон, умоляющий навестить его в Иерусалиме. Но она не поехала, о нет! Она жила очень уединенно, потому что, когда король вернул себе власть, никто из слуг, кроме ее собственной няни, не пожелал остаться с ней в Холле и никто из арендаторов не хотел отдавать ей плату за земли, которые ее отец выкупил у парламента, сполна рассчитавшись настоящим червонным золотом.

Все это время сэр Джон обретался где-то на виргинских плантациях, корабли приходили оттуда разве что пару раз в год. Но король-господин призвал его домой, и он вернулся на второе лето после Реставрации. Неизвестно, слыхала ли госпожа Алиса о его высадке в Англии, зато об этом знали все жители и арендаторы, которые не удивились и вышли ему навстречу, надев лучшую одежду и взяв большие дубовые ветви, когда одним июльским утром он въехал в деревню в сопровождении множества развеселых джентльменов, которые смеялись, болтали, шутили и дружелюбно заговаривали с местными жителями. Они въехали с обратной стороны Драмбл-роуд – сам-то Драмбл, как уже говорилось, тогда был совсем невелик. Между последним деревенским коттеджем и воротами старого Мортона пролегал тенистый участок дороги, где ветви деревьев почти смыкались наверху, образуя зеленый сумрак. Вы замечали, как люди, ведущие оживленную беседу под ярким солнцем, на мгновение стихают, оказавшись в прохладной зеленой тени, и либо еще какое-то время молчат, либо начинают говорить серьезнее, медленнее и тише? По словам стариков, так случилось и с этими веселыми джентльменами – ведь кое-кто из деревни последовал за ними, чтобы увидеть, как смиряется гордость Алисы Карр. Они рассказывали, как кавалерам пришлось склонить свои шляпы с перьями, проезжая под необрезанными, поникшими ветвями. Думаю, сэр Джон ожидал, что леди соберет друзей и приготовится к некой битве, пытаясь не допустить их в дом, но у нее не было друзей. И близких родичей тоже, кроме герцога Альбемарля, а тот пришел в ярость, когда она отказалась явиться ко двору и тем спасти состояние, последовав его совету.

Так вот, сэр Джон ехал молча: топот множества копыт да стук деревенских башмаков – вот и все, что было слышно. Его люди распахнули тяжеленные большие ворота и подъехали к дому. На ступенях стояла леди в закрытом простом пуританском платье: щеки пылают, огромные глаза мечут молнии – и никого ни позади нее, ни с ней, ни подле, кроме старой дрожащей няни, в безмолвном ужасе цепляющейся за подол платья хозяйки. Сэр Джон был ошеломлен: не мог он выйти с мечом и доспехами против женщины; все приготовления к вторжению делали его смешным в собственных глазах и, как он прекрасно понимал, в глазах его товарищей зубоскалов, поэтому он обернулся и велел им оставаться на месте, а сам подъехал к ступеням и заговорил с молодой леди. И все увидели, как он беседует с ней, сняв шляпу, а она, величественная и невозмутимая, держалась с королевской уверенностью, словно целая армия стояла у нее за спиной. О чем шла речь, никто не слышал, но сэр Джон поехал обратно очень серьезный и переменившийся в лице, хотя взгляд его серых глаз стал еще более пронзительным, словно он увидел путь к некой цели, пусть даже отдаленной. Сэр Джон был не из тех, над кем подшучивают в лицо, а потому, когда заявил, что передумал и не желает беспокоить прекрасную даму, владеющую имением, все просто вернулись в деревню, где и кутили весь день, устроив в гостинице пир для арендаторов. Обрубив ветви, мешавшие им во время утренней поездки, они развели на деревенской лужайке костер и сожгли чучело, которое одни назвали Старым Ноллом, а другие – Ричардом Карром. Собственно, это мог быть любой из них, потому что без имени полено оставалось всего лишь раздвоенным поленом. А позже старая няня рассказала жителям деревни, что госпожа Алиса взошла с солнечных ступеней в прохладную тень дома, села и заплакала, да так, что у бедной верной служанки сердце кровью обливалось: она и представить не могла, что ее гордая хозяйка может так убиваться. Она рыдала весь тот летний день, а когда на время замолкала от усталости и лишь вздыхала, словно сердце ее разрывалось, сквозь верхние окна, открытые из-за жары, они слышали долетавший из-за деревьев радостный перезвон деревенских колоколов и раскаты голосов веселых кавалеров, исполнявших песни – все в поддержку Стюартов. Лишь раз или два молодая леди воскликнула: «О боже! Я так одинока!» – и старая няня знала, что это правда, и не могла ей перечить, и всегда думала, как сказала сама много лет спустя, что эти изнурительные рыдания – предвестники грядущего великого горя.

Ее ожидало, пожалуй, самое тяжкое горе, которое может выпасть на долю гордой женщины, но предшествовала ему веселая свадьба. Как все сладилось, в деревне не узнали. На следующий день веселые джентльмены уехали из Мортона так же легко и беззаботно, как если бы достигли своей цели, а сэр Джон вступил во владение своей землей. Вскоре няня робко вышла в деревню на рынок, мисс Алиса начала появляться на лесных аллеях, такая же величественная и гордая, как всегда, только чуть бледнее и печальнее. Правда же, как говорили, заключалась в том, что они с сэром Джоном прониклись друг к другу чувствами во время переговоров на ступенях дома. Она – глубоко, неистово, как впитывала впечатления всю жизнь, до самого дна своей души, словно их там выжигали. Сэр Джон был галантным мужчиной, в нем чувствовалась нездешняя грация и учтивость. Он же полюбил совсем иначе, по-мужски – так говорили. Для него она была прекрасной женщиной, которую можно укротить и сделать услужливой. А может, он просто прочел в ее смягчившемся взгляде, что сможет ее завоевать и тем самым разрешить все связанные с поместьем юридические проблемы легким и приятным путем. Сэр Джон остановился у друзей по соседству; его видели там, где она любила прогуливаться: он с просительным видом держал в руке шляпу с пером, а она выглядела мягче и прекраснее, чем когда-либо. Наконец, арендаторам сообщили о скорой свадьбе.

Женившись, сэр Джон некоторое время прожил с ней в Мортоне, а затем вернулся ко двору. Говорят, ее упорное нежелание ехать с ним в Лондон стало причиной их первой ссоры, но обычно такие горячие, сильные духом люди ссорятся с первого дня супружеской жизни. Она считала, что двор не место для честной женщины, а сэр Джон считал, что ему виднее и она могла бы довериться его заботе. В итоге он оставил ее одну-одинешеньку, и сначала она горько плакала, а потом впала в прежнюю гордыню, став еще более надменной и мрачной, чем прежде. Постепенно она узнала о тайных собраниях и, поскольку сэр Джон никогда не жалел для нее денег, собрала вокруг себя остатки старой пуританской партии, пыталась утешиться долгими молитвами и бубнила себе под нос жалобы на отсутствие мужа – ничто не помогало. Как бы он с ней ни обошелся, она все равно беззаветно его любила. Говорят, однажды она переоделась горничной и пробралась в Лондон, чтобы узнать, что его там держит, и увидела или услышала такое, что ее полностью изменило, ибо вернулась она с разбитым сердцем. Якобы единственный мужчина, которого она любила всей неистовой силой своей души, оказался ей неверен. Но даже если и так, что ж такого? И в свои лучшие дни она была довольно угрюма, а для дочери ее отца выйти замуж за Мортона считалось великой честью. Не следовало ждать слишком многого.

На смену унынию пришла религия. Каждый старый проповедник-пуританин в стране был желанным гостем в Мортон-холле. Одного этого хватило, чтобы вызвать у сэра Джона отвращение. Мортоны никогда не были излишне набожны – считали, вполне достаточно того, что есть, – поэтому, когда сэр Джон вернулся, ожидая радушного приема и нежного изъявления любви, супруга принялась его увещевать, молиться над ним и цитировать последний услышанный пуританский текст, а он ругал ее и всех этих проповедников и поклялся жизнью, что никто из них не найдет приюта и не будет принят ни в одном из его домов. Окинув мужа презрительным взглядом, она сказала, что не знает, в каком графстве Англии находится этот самый «его» дом, но в том, который купил ее отец, а она унаследовала, все, кто проповедует Евангелие, будут желанными гостями – пусть короли издают какие угодно законы, а их приспешники приносят какие угодно клятвы. Он ничего не ответил – худший знак, – только стиснул зубы и через час ускакал обратно к французской ведьме, которая его околдовала.

Перед отъездом сэр Джон оставил в Мортоне шпионов. Он жаждал поймать жену на горячем и жестоко наказать за неповиновение. Пуританскими замашками она вызвала в нем ненависть. Он считал дни, пока не прибыл гонец, забрызганный грязью до верха ботфортов, с сообщением, что миледи пригласила к себе ханжеских проповедников из окрестностей на молитвенное собрание, обед и ночлег. Сэр Джон улыбнулся, дал гонцу пять золотых за труды и, тут же наняв почтовых лошадей, отправился в путь. До Мортона он добрался как раз вовремя, ибо в тот день было собрание. В те времена обеды в сельской местности начинались в час дня. Лондонские вельможи могли ложиться поздно и обедать около трех часов, но Мортоны всегда цеплялись за старые добрые обычаи, поэтому, когда церковные колокола пробили двенадцать, а сэр Джон въехал в деревню, он знал, что может ослабить узду. Бросив взгляд на столб дыма, словно от только что разведенного огня сразу за лесом, как раз со стороны кухни особняка, сэр Джон остановился у кузницы и сделал вид, что расспрашивает кузнеца о подковах своей лошади, но он ответы почти не слушал, поскольку был занят беседой со старым слугой из Мортона, все утро слонявшимся подле кузницы – как все потом решили, в ожидании сэра Джона. Когда они закончили, сэр Джон выпрямился в седле, откашлялся и громко произнес:

– Очень жаль слышать, что миледи так нездоровится.

Кузнец удивился, ведь вся деревня знала о предстоящем пире: цыплята были куплены, ягнята зарезаны. В те времена проповедники если постились – то постились, если сражались – то сражались, если молились – то молились, иногда по три часа подряд, а уж если начинали пировать – то на славу, и, уж поверьте, знали толк в хорошей еде.

– Разве миледи больна? – переспросил кузнец, словно усомнившись в словах старого чопорного слуги. И тот хотел было гневно отвергнуть сомнения (ведь он был в Вустере и сражался на стороне правых!), но сэр Джон не дал ему и рта раскрыть.

– Миледи очень больна, добрый мастер Фокс. У нее болит вот здесь, – сказал он, указывая на голову. – Я приехал, чтобы отвезти ее в Лондон, где личный врач короля выпишет ей лекарство.

И сэр Джон медленно поехал к дому.

Леди чувствовала себя лучше, чем когда-либо в жизни, и была не менее счастлива: через несколько минут рядом с ней окажутся люди из числа тех, кого она так высоко ценила, кто знал и уважал ее покойного отца, к чьей памяти ее скорбящее сердце обратилось в своем горе как к единственному истинно любимому существу и другу, что хоть когда-то был у нее на земле. Многие проповедники ехали издалека – все ли в порядке в их комнатах? А как там стол в большой столовой? Она обошла нижние помещения, чтобы закончить с последними приготовлениями, затем поднялась по большой дубовой лестнице – проверить спальню в башне для мастера Хилтона, старейшего из проповедников. Тем временем горничные внизу вносили огромные порции холодной говядины со специями, четвертины баранины, куриные пироги и прочую снедь, как вдруг их внезапно схватили сильные руки, накинули им на головы фартуки, которыми потом заткнули рты на манер кляпов, и вытащили на птичий двор позади дома. Оттуда, угрожая всеми бедами, какие могут с ними случиться, их отправили обратно в деревню, осыпав множеством позорных ругательств (сэр Джон не всегда мог держать в узде своих людей, многие из коих были солдатами во времена французских войн). Девушки бросились врассыпную, словно испуганные зайчата. Миледи как раз, усыпав комнату седовласого проповедника прошлогодней лавандой, помешивала благовония в горшочке на туалетном столике, когда услышала гулкие шаги на лестнице: не размеренную поступь какого-нибудь пуританина, но лязг шпор воина, приближавшегося шумно и уверенно. Она узнала эти шаги, и сердце замерло – не от страха, а от того, что она все еще любила сэра Джона. Она ступила ему навстречу и замерла, дрожа от лестного заблуждения, что он мог приехать в некоем внезапном порыве возрождающейся любви, и его поспешный шаг, возможно, был вызван страстной супружеской нежностью. Но когда сэр Джон приблизился к двери, она выглядела спокойно и безучастно, как всегда.

– Миледи, – начал он, – вы устраиваете пир для друзей. Могу я узнать, кто приглашен в мой дом? Судя по горам еды и питья внизу, боюсь, это какие-то невоспитанные люди – пьянчуги и винохлебы.

По его яростному взгляду она поняла, что муж все знает, и заговорила с ледяной отчетливостью:

– Мастер Эфраим Диксон, мастер Зоровавель Хопкинс, мастер Избави-Меня-От-Погибели Перкинс и несколько других благочестивых служителей приглашены провести вечер в моем доме.

Сэр Джон подошел к ней и в ярости ударил. Она не защитилась, но слегка покраснела от боли, а затем, откинув платок, взглянула на багровое пятно на белой шее и сказала:

– Поделом мне. Я вышла замуж за врага моего отца, за одного из тех, кто готов был затравить старика до смерти. Я отдала врагу моего отца дом и земли, когда он пришел к моей двери, будто нищий. Я последовала за своим грешным капризным сердцем, вместо того чтобы внять словам умирающего родителя. Бей снова и отомсти за него еще раз!

Но сэр Джон не стал делать того, что велено, а снял с себя пояс и крепко-накрепко связал ей руки – она не сопротивлялась и ничего не говорила, – затем подтолкнул ее, вынудив опуститься на край кровати, и промолвил:

– Сиди тут и слушай, какой прием я окажу старым ханжам, которых ты осмелилась позвать в мой дом, принадлежавший мне и моим предкам задолго до того, как твой отец – двуличный коробейник – пришел сюда со своими товарами обманывать честных людей.

И, открыв окно комнаты прямо над теми ступенями особняка, где она поджидала его в своей девственной красоте всего три года назад, сэр Джон вышел навстречу проповедникам, подъезжавшим к дому, с такими жуткими ругательствами (видите ли, миледи разозлила его до предела), что старики в ужасе развернулись и поспешили обратно по домам.

Тем временем слуги сэра Джона внизу, выполняя приказ своего господина, обошли дом, закрыли окна, ставни и двери, но не тронули остального. Холодные закуски на столе, мясо на вертеле, серебряные фляги на буфете – все было расставлено, словно к пиру. Затем старший слуга сэра Джона, тот самый, которого я уже упоминала, поднялся в комнату и сообщил, что все готово.

– Лошадь и второе седло тоже? Что ж, теперь нам с тобой придется послужить миледи горничными.

И, как ей показалось – в насмешку, а на самом деле с глубоким умыслом, они облачили беспомощную женщину в дорожную одежду сикось-накось, не пойми как. Сэр Джон снес ее вниз по лестнице, с помощью слуги привязал к седлу и сел впереди. Слуга запер главную дверь, и эхо лязгнувшего замка зловеще разнеслось по пустому особняку.

– Выбрось ключ, – сказал сэр Джон. – Зашвырни прямо в озеро, да поглубже. Пусть миледи попробует его отыскать, если пожелает, когда я снова дам ей свободу. До тех пор я знаю, чьим домом будет зваться Мортон-холл.

– Он будет зваться домом дьявола, сэр Джон, а вы – его управляющим.

Но бедняжке следовало придержать язык, потому что сэр Джон только рассмеялся в ответ и сказал, что она может бредить и дальше. Когда он проезжал через деревню в сопровождении слуг, арендаторы выходили и становились у дверей, сочувствовали ему из-за сумасшедшей жены, восхищались его заботой о ней и решением отвезти ее к королевскому лекарю в надежде на исцеление. Но поместье все равно обросло дурной славой, жареное и вареное мясо, утята с цыплятами успели превратиться в прах, прежде чем кто-либо осмелился – вернее, получил на это право, – войти в дом, потому что сэр Джон так и не вернулся в Мортон. Что же до миледи, одни говорили, что она умерла, другие – что сошла с ума и заточена в Лондоне, а третьи уверяли, будто муж увез ее за границу в монастырь.

– А что с ней стало на самом деле? – спросили мы, подползая к миссис Доусон.

– Да мне-то откуда знать?

– А как вы думаете? – не отставали мы.

– Понятия не имею. Я слышала, что после гибели сэра Джона в битве при Бойне она сумела освободиться и поселилась в Мортоне у своей старой няни. По правде говоря, к тому времени она совершенно обезумела: не сомневаюсь, что сэр Джон это предвидел, – у нее были видения и сны, одни считали ее пророчицей, другие – просто сумасшедшей. Она бродила по округе и говорила о Мортонах ужасные вещи, обрекала их на погибель, а дом – на уничтожение и снос, заявляя, что коробейники и торговцы – такие, какими были ее собственные родичи, в том числе отец, – будут жить там, где когда-то обитали рыцари Мортоны. Однажды зимней ночью она убежала, и на следующее утро бедную безумицу нашли замерзшей на кладбище у молитвенного дома Драмбла. Мистер Мортон, наследник сэра Джона, похоронил ее с почестями там же, где ее обнаружили, рядом с могилой отца.

Мы помолчали.

– Миссис Доусон, а скажите, пожалуйста, когда открылся старый дом.

– О! Когда во владение вступил мистер Мортон, дед нашего сквайра Мортона. Он был дальним родственником сэра Джона и гораздо более уравновешенным. Он велел распахнуть все старые комнаты настежь, проветрить и окурить, а иссохшие остатки замшелой пищи собрать и сжечь во дворе, однако почему-то в старой столовой так и остался запах склепа, и памятуя о старых седых проповедниках, чьи призраки, возможно, и после смерти чуяли еду издалека и толпами слетались на пир незваными гостями: отказываться от угощений они не привыкли, – устраивать там праздники не любили. Я была рада, когда отец сквайра построил еще одну столовую, и могу вас уверить: ни один слуга в доме не пойдет по какой-либо надобности в старую после наступления темноты.

– Интересно, связано ли с пророчеством старой леди Мортон то, что последний мистер Мортон был вынужден продать часть своей земли жителям Драмбла, – задумчиво сказала мать.

– И близко нет! – отрезала миссис Доусон. – Миледи сошла с ума, и ее словам нельзя придавать значения. Хотелось бы мне посмотреть, как прядильщики из Драмбла придут к сквайру и предложат выкупить его землю! К тому же теперь здесь действует строгий майорат. Они не смогут ее купить, даже если захотят, шайка коробейников!

Помню, мы с Этелиндой переглянулись, услышав про коробейников, – именно это слово она вложила в уста сэра Джона, насмехавшегося над низким происхождением жены и родом занятий ее отца.

«Посмотрим», – подумали мы, и, увы, нам пришлось стать этому свидетелями.

Вскоре после того вечера наша добрая подруга миссис Доусон умерла. Я очень хорошо это запомнила, поскольку нам с Этелиндой пришлось впервые в жизни надеть траур. Годом раньше мы потеряли любимого братика, но тогда родители решили, что мы еще слишком малы и незачем тратиться на черные платья. Я знаю, в душе мы скорбели о милом крошке, и по сей день задумываюсь, каково было бы иметь брата, но когда умерла миссис Доусон, траур был в некотором роде обязателен: нам пришлось носить черное ради семьи сквайра, – и мы с Этелиндой очень гордились и радовались обновкам. Помню, мне приснилось, что миссис Доусон жива, и я плакала, решив, что у меня отберут мое платье. Впрочем, все это не имеет отношения к Мортон-холлу.

Когда я впервые узнала о том, какое важное положение в жизни занимает наш сквайр, его семья состояла из него самого, его жены (дамы хрупкой конституции) и единственного сына – «маленького хозяина», как было дозволено говорить миссис Доусон. В деревне его называли «молодой сквайр». Его имя было Джон Мармадьюк, хоть он всегда и откликался на «Джон», и после рассказа миссис Доусон о том самом сэре Мортоне я желала, чтобы он не носил это проклятое имя. Он проезжал по деревне в ярко-алой курточке, длинные светлые кудри ниспадали на кружевной воротник, а широкая черная шляпа с пером затеняла веселые голубые глаза. Мы с Этелиндой считали, и я всегда буду так думать, что другого такого мальчика не сыскать. Он тоже был довольно вспыльчив, и однажды пару раз стеганул хлыстом конюха – в два раза крупнее него самого – за то, что тот ему перечил. Когда они с мисс Филлис скакали через деревню на прекрасных арабских лошадях, смеялись, подставляя лица восточному ветру, а их длинные золотые кудри развевались позади, можно было подумать, что они брат с сестрой, а не тетя с племянником. Мисс Филлис была сестрой сквайра, намного младше его, и в те времена, о которых я говорю, ей, наверное, было не больше семнадцати, а молодому сквайру – около десяти. Помню, как миссис Доусон послала за нами с мамой – прийти полюбоваться на мисс Филлис, одетую к балу, который давал кто-то из знатных лордов в честь принца Уильяма Глостерского, племянника старого доброго Георга III.

Когда миссис Элизабет, горничная миссис Мортон, увидела, что мы пьем чай у миссис Доусон, то спросила, не хотим ли мы с Этелиндой заглянуть в будуар к мисс Филлис и посмотреть, как она одевается: если мы пообещаем ничего не трогать, она позволит нам пойти. Мы бы пообещали ей встать на головы и постарались бы сдержать слово – лишь бы заслужить такую честь. И вот мы вошли и, взявшись за руки, встали в уголке, чтоб никому не мешать, разгоряченные и красные от смущения, а мисс Филлис пыталась ободрить нас забавными ужимками, рассмешить, и, в конце концов, ей это удалось, хотя мы изо всех сил пытались оставаться серьезными, опасаясь, что миссис Элизабет пожалуется маме. Помню запах парфюмированной пудры на волосах мисс Филлис, и как она трясла головой, будто жеребенок, чтобы распустить пряди, которые горничная натягивала на валик. Затем миссис Элизабет наносила ей румяна миссис Мортон, но мисс Филлис стирала их влажным полотенцем: собственная бледность нравилась ей больше, чем театральный румянец, – а когда та снова пыталась коснуться ее щек, пряталась за большим креслом, и ее милое, веселое лицо выглядывало то с одной, то с другой стороны. Так продолжалось, пока мы не услышали за дверью голос сквайра, который просил сестру, если она готова, показаться мадам, своей невестке, ибо, как я уже говорила, миссис Мортон была довольно немощна и не могла появляться на таких грандиозных приемах. Все тут же умолкли, даже миссис Элизабет, позабыв о румянах, поспешила надеть на мисс Филлис прекрасное голубое платье. В волосы юной леди были вплетены вишневые – того же цвета, что и бантики на груди, – ленты. Подол спереди расходился, открывая стеганую юбку из белого шелка. Мы совсем застеснялись, когда она встала перед нами полностью одетая: гораздо величественнее, чем все, что мы когда-либо видели, – и испытали облегчение, когда миссис Элизабет велела нам идти в гостиную миссис Доусон, где все это время сидела мама.

Как раз когда мы рассказывали, какой веселой и забавной была мисс Филлис, вошел лакей и объявил:

– Миссис Доусон, сквайр велел попросить вас и миссис Сайдботэм пройти в западную гостиную и взглянуть на мисс Мортон перед ее уходом.

Мы увязались за ними, прильнув к маме. Когда мы вошли, мисс Филлис выглядела довольно смущенной, она уже стояла у двери. Думаю, мы дали ей понять, что в жизни не видели никого прекраснее, поскольку она залилась густым румянцем под нашими восхищенными взглядами и, чтобы успокоиться, принялась шалить: кружилась и приседала, раздувая колоколом свою роскошную шелковую нижнюю юбку; раскрывала веер (подарок мадам в дополнение к ее наряду) и выглядывала из-за него то в одну, то в другую сторону – так же, как наверху, – а затем, схватив племянника, потребовала, чтобы он танцевал с ней менуэт, пока не приедет карета. Последнее его очень рассердило, так как для его достоинства (в девять лет) было оскорбительно само предположение, что он умеет танцевать.

– Девочкам вольно выставлять себя на посмешище, – заявил он, – но мужчинам это не к лицу.

И мы с Этелиндой подумали, что никогда еще не слышали такой прекрасной речи. Однако карета прибыла прежде, чем мы налюбовались вдоволь, сквайр вышел из комнаты жены, велел маленькому хозяину оправляться спать и усадил сестру в экипаж.

Помню, в тот вечер было много разговоров о герцогах и неравных браках. Кажется, мисс Филлис и впрямь танцевала с принцем Уильямом, и я не раз слыхала, что она имела самый большой успех на том балу и что никто и с ней рядом не стоял за счет ее красоты и милых веселых манер. Через пару дней я увидела, как она скачет по деревне и выглядит точь-в-точь как до танцев с королевским родичем. Мы все думали, что она выйдет замуж за знатного лорда, и высматривали, кто же за ней приедет, но бедная мадам умерла, и некому было утешить брата, кроме мисс Филлис, ибо молодой сквайр уехал в какую-то престижную школу на юге. И вот мисс Филлис становилась все печальнее и сдерживала своего пони, заставляя трусить рядом со сквайром, когда тот лениво и бесцельно выезжал на послушной старой кобыле.

После смерти миссис Доусон мы уже не были так хорошо осведомлены о хозяйских делах, поэтому не могу сказать, что там стряслось, но вскоре стали поговаривать о счетах, которые раньше оплачивались еженедельно, а теперь раз в квартал; затем их и вовсе перенесли на Рождество, и многие жаловались, что даже тогда было не так-то просто получить свое. По деревне прошел слух, что молодой сквайр, игравший в колледже по-крупному, растратил больше денег, чем имел его отец. Но когда он приехал в Мортон, то был таким же красивым, как и прежде, и лично я, например, никогда не думала о нем плохо, хотя допускаю, что молодого человека могли обвести вокруг пальца. Тетя любила его по-прежнему, а он – ее. Я много раз видела, как они гуляют вместе: иногда с довольно грустным видом, иногда веселые, как прежде. Вскоре отец услышал о продаже небольших участков земли, не включенных в майорат, и, наконец, дела пошли так плохо, что даже урожай сбывался еще зеленым в поле, за любую цену, которую им готовы были дать, лишь бы платили наличными. В конце концов, сквайр совсем сдался и перестал выходить из дому, молодой хозяин обитал в Лондоне, а бедная мисс Филлис хваталась за любое дело, пытаясь помогать мастеровым и крестьянам, чтобы заработать хоть немного. К тому времени ей было уже за тридцать. Когда, за пару лет до этого, не стало мамы, мне исполнилось девятнадцать, а Этелинде – двадцать один. Наконец, сквайр умер – говорят, расточительность сына разбила ему сердце, – и хотя юристы хранили все в тайне, пошли слухи, что состояние мисс Филлис тоже промотано. Так или иначе, кредиторы набросились на поместье, как волки. Оно было майоратным, и его нельзя было распродать, но имущество передали адвокату, который должен был выжать из него все возможное, без всякой жалости к бедному молодому сквайру, лишившемуся крыши над головой. Мисс Филлис с дозволения адвоката переехала жить в маленький домишко в деревне на краю поместья – настолько ветхий и старый, что его все равно не удалось бы никому сдать. Мы не знали, на что живет бедняжка, но она сказала, что чувствует себя хорошо, а больше мы не осмеливались расспрашивать. Она навестила нашего отца как раз перед его смертью; чувствуя, что умирает, он, похоже, осмелел и спросил о том, о чем я жаждала узнать много лет: где молодой сквайр? Его не видели в Мортоне с самих похорон. По словам мисс Филлис, он уехал за границу, но куда именно, толком не знала, однако у нее было предчувствие, что рано или поздно он вернется домой, а уж она постарается обеспечить ему кров к тому времени, как он устанет от скитаний и попыток вернуть состояние.

– Все еще пытается разбогатеть? – спросил наш отец, и его вопросительный взгляд говорил больше, чем слова.

Мисс Филлис с печальным видом покачала головой, и мы все поняли: за игровым столом, – если не в Англии, то где-нибудь во Франции.

Мисс Филлис была права. Наверное, через год после смерти отца сквайр вернулся – постаревший, седой и изможденный. Одним зимним вечером, как раз после того, как мы заперли дверь на засов, он постучался к нам. Мы с Этелиндой еще жили на ферме, пытаясь поддерживать ее на плаву и получать хоть какие-то деньги, но это было нелегко. Мы услышали шаги по галечной дорожке к дому, затем они остановились у самой двери, прямо под крыльцом, и теперь оттуда раздавался шум мужского дыхания, частого и прерывистого.

– Открыть? – спросила я.

– Нет, погоди! – возразила Этелинда, и мы затаились. Мы жили одни, и рядом не было ни одного коттеджа.

Раздался стук.

– Кто там? – крикнула я.

– Где живет мисс Мортон… то есть мисс Филлис?

Мы не знали, отвечать ему или нет: она ведь тоже жила одна.

– Кто спрашивает? – уточнила я.

– Ваш хозяин, – откликнулся он не без жесткости. – Меня зовут Джон Мортон. Где живет мисс Филлис?

Мы тут же впустили его, попросили прощения за грубость и были готовы оказать любое гостеприимство, какого он заслуживал, однако он лишь выслушал наши пояснения, как добраться до дома тетки, и не обратил внимания на извинения.