На входе в дом они заметили, что дверь открывается туго, и Сьюзен непроизвольно огляделась в поисках помехи. Она сразу узнала небольшой сверток в обрывке газеты – очевидно, с деньгами – и наклонилась его поднять.

– Смотрите! – печально проговорила девушка. – Мать принесла вчера вечером для дочери.

Но миссис Ли не ответила. Что, если она в двух шагах от своего потерянного ребенка? Ее невозможно было остановить, она шла вперед на дрожащих ногах, с трепещущим сердцем. Женщина поднялась в спальню, темную и тихую. Не обратив внимания на маленькое тельце, над которым остановилась Сьюзен, она подошла прямо к кровати и, отдернув полог, увидела Лиззи, но не ту, какую знала – яркую, веселую, бойкую и сияющую. Эта Лиззи состарилась прежде времени, ее красота исчезла. Глубокие морщины забот и – увы! – лишений (или так представлялось матери) отпечатались на щеках – таких округлых, белых и гладких в последний раз, когда они радовали материнский взор. Даже во сне на ее лице застыло выражение горя и отчаяния, которое преобладало на нем во время бодрствования; даже во сне она разучилась улыбаться. Но следы греха и пережитого горя лишь сильнее заставляли мать любить свое дитя. Она стояла, глядя на нее жадными глазами, словно никак не могла насытить взор, наконец наклонилась и поцеловала бледную изможденную руку, лежавшую поверх одеяла. Прикосновение не потревожило спящую, не было нужды притрагиваться к покрывалу с такой осторожностью. Она не подавала никаких признаков жизни, если не считать глубокого, похожего на всхлип, вздоха время от времени. Миссис Ли села у кровати и, все еще придерживая полог, смотрела и смотрела, и не могла наглядеться.

Сьюзен с радостью осталась бы со своей крошкой, но у нее хватало дел и было о чем подумать, так что, как всегда, ей пришлось подчинить свои желания другим. Казалось, все переложили на нее бремя своих забот. Отец, досадуя на свою вчерашнюю несдержанность, не стеснялся упрекать ее в том, что она стала причиной смерти малышки Нэнни, а когда через какое-то время Сьюзен не сдержалась и заплакала, не в силах больше кротко сносить упреки, старик еще больше ранил ее неловкими попытками утешить: мол, оно и к лучшему, что ребенок умер, – он не их, и нечего из-за него переживать. На этих словах Сьюзен в отчаянии заломила руки, умоляя отца прекратить. Затем ей нужно было пройти через все формальности расследования, проводимого коронером, и распустить на сегодня школу. Соседний мальчишка с готовностью побежал по ее поручению к Уильяму Ли – она решила, что парню нужно сообщить о местонахождении матери и обо всем остальном. Сьюзен попросила передать адресату, что она хочет с ним поговорить и он найдет мать у нее дома. Она была рада, что отец отправился посплетничать на ближайшую стоянку дилижансов и рассказать все, что ему известно о ночных приключениях, – ведь он пока не знал ни о сиделке, ни о подопечной, которые безмолвно проводили день наверху.

К ужину пришел Уилл – раскрасневшийся, обрадованный, нетерпеливый и взволнованный. Сьюзен стояла перед ним, спокойная и бледная, глядя ему в глаза мягким любящим взглядом.

– Уилл, – сказала она. – Там, наверху, твоя сестра.

– Сестра! – повторил он, словно испугавшись самой мысли, и его радостный взгляд сменился унынием. Сьюзен заметила это, и сердце ее слегка сжалось, но она выглядела такой же спокойной, как обычно.

– Малышка Нэнни была ее дочерью, как ты, наверное, знаешь. Бедная крошка погибла прошлой ночью, упав с лестницы.

Все ее спокойствие исчезло, а чувства вырвались наружу, как она ни пыталась их сдержать. Сьюзен села, спрятала лицо и горько заплакала. Уилл забыл обо всем, кроме желания, стремления ее успокоить. Он обнял ее за талию и наклонился к ней, но только и мог выговорить:

– Ах, Сьюзен, как тебя утешить? Не принимай так близко к сердцу – умоляю, не надо!

Он повторял одни и те же слова с разной интонацией. Наконец она как будто вновь овладела собой, вытерла глаза и посмотрела на него спокойным, серьезным, бесстрашным взглядом.

– Твоя сестра была поблизости. Она вошла, услышав мой разговор с доктором. Сейчас она спит, твоя мать присматривает за ней. Я хотела сама все тебе рассказать. Хочешь пойти к матери?

– Нет! – сказал он. – Я бы предпочел остаться с тобой. Мать сказала, что ты все знаешь.

Глаза его были опущены от стыда, но святой и чистой душе ни к чему было опускать или прятать взгляд.

– Да, – ответила она, – я все знаю, кроме того, сколько ей пришлось выстрадать. Задумайся, что она пережила!

– Она все это заслужила, до последней капли! – тихо и строго ответил Уилл.

– Может быть, в глазах Бога. Ему дано судить, нам – нет. – И, внезапно вспыхнув, она воскликнула: – О, Уилл Ли! Я была о тебе такого хорошего мнения. Не вынуждай меня думать, что ты жестокий и черствый! Что это за добродетель, если в ней нет места милосердию и нежности? Там твоя мать, которая была почти убита горем, а теперь полна радости, что обрела своего ребенка. Подумай о матери!

– Я думаю о ней, – ответил он. – И помню обещание, которое дал вчера вечером. Мне нужно время! Со временем я буду вести себя как следует. Мне некогда было спокойно все обдумать. Но не бойся, я поступлю правильно и подобающе. Ты говорила со мной так резко и с таким недоверием, Сьюзен, а я так тебя люблю, и твои слова меня ранят. Если я и воздерживался от поспешных обещаний, то лишь потому, что даже из любви к тебе не стал бы говорить того, чего не чувствую, а поначалу я не мог почувствовать то, чего ты от меня ждала. Но я не жестокий и не черствый, иначе мне не было бы так горько, как сейчас.

Уилл сделал вид, что уходит, и действительно предпочел бы обдумать все в одиночестве. Но Сьюзен, огорченная своими неосторожными словами, которые показались ему суровыми, подошла к нему на шаг-другой, помедлила, а затем, раскрасневшись, тихо и нежно прошептала:

– О, Уилл! Прости меня! Мне так жаль! Ты не будешь на меня сердиться?

Она, всегда отстраненная и такая сдержанная, произнесла это до крайности мягко, то поднимая молящий взгляд к его лицу, то робко опуская. Ее сладостное смущение говорило больше, чем могли выразить слова, и Уилл обернулся, ликуя от того, что любим, заключил ее в объятия, поцеловал и воскликнул:

– Моя Сьюзен!

Тем временем мать несла вахту подле своей дочери в комнате наверху.

Лиззи проснулась уже ближе к вечеру – снотворное было очень сильным. Открыв глаза, она тут же увидела лицо матери и смотрела на него не отрываясь, будто завороженная. Миссис Ли не отвернулась и не пошевелилась – как будто малейшее движение могло разрушить то неумолимое самообладание, которое она сохраняла, оставаясь в полной неподвижности. Но тут Лиззи пронзительно, отчаянно вскрикнула:

– Не смотри на меня, мама! Я такая грешница! – Она спрятала лицо, зарылась в одеяло и лежала так – не шелохнувшись, словно мертвая.

Миссис Ли опустилась на колени у кровати и заговорила самым утешительным тоном:

– Лиззи, детка, не говори так! Милая, я твоя мать, не бойся меня. Я никогда не переставала тебя любить, всегда думала о тебе. И твой отец простил тебя перед смертью.

Дочь вздрогнула, но не произнесла ни звука, и мать продолжила:

– Доченька, я все для тебя сделаю, буду жить ради тебя, только не бойся. Кем бы ты ни стала или кем бы ни была ранее, мы никогда не заговорим об этом. Забудем о прежних временах и вернемся на ферму. Я уехала оттуда лишь для того, чтоб отыскать тебя, моя девочка, и Бог привел меня к тебе. Благословенно имя его. И Бог милосерден, Лиззи! Уверена, ты не забыла Библию, ты всегда была такой умницей! Я едва умею читать, но выучила эти тексты, чтобы немного утешиться, и повторяла их про себя много раз на дню. Лиззи, девочка, не прячь от меня лицо, это твоя мать говорит с тобой. Твоя крошка обняла меня только вчера, и если она покинула нас, чтобы стать ангелом, то заступится за тебя перед Богом. Не рыдай о ней, ты снова обретешь ее на небесах – я знаю, что ты будешь стремиться туда ради твоей маленькой Нэнни. Послушай! Я прочту тебе обетования Божьи кающимся – только не бойся.

Миссис Ли сложила руки и, стараясь говорить как можно четче, повторяла все утешительные и милосердные строки, которые только могла припомнить. По дыханию она чувствовала, что дочь слушает, но у нее самой под конец начала кружиться голова, ее тошнило и не было сил продолжать. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы, когда она наконец услышала голос дочери:

– Куда ее унесли?

– Вниз. Она выглядит такой спокойной, умиротворенной и счастливой.

– Она умела говорить? О боже! Если бы только услышать ее сладкий голосок! Мама, я так мечтала об этом! Смогу ли я встретить ее снова? О, мама, если я буду очень стараться и милостью Божией попаду на небеса, то не узнаю ее – не узнаю свою кровиночку: она оттолкнет меня, как чужую, и потопает к Сьюзен Палмер и к тебе! О, горе, горе!

Лиззи дрожала от безмерной скорби.

В пылу своих стенаний она отняла руки от лица и попыталась прочесть по взгляду миссис Ли, о чем та думает. Увидев эти постаревшие, полные слез глаза и дрожащие губы, она обняла преданную мать и заплакала, как делала это не раз в детстве, но в более глубоком и мучительном горе.

Мать убаюкала ее на своей груди, словно младенца; Лиззи затихла и успокоилась.

Они сидели так долго-долго. Наконец Сьюзен Палмер принесла миссис Ли чай и хлеб с маслом. Она наблюдала, как мать кормит своего больного неуступчивого ребенка, всеми возможными способами уговаривая поесть; ни одна из них не обратила на присутствие Сьюзен внимания. В ту ночь они лежали обнявшись, а Сьюзен спала рядом с ними на полу.

Они отвезли тельце (маленькую нечаянную жертву, призванную в Небесную обитель раньше времени, чтобы вернуть ее бедную скиталицу мать домой) в горы, которых девочке не довелось увидеть при жизни. Ее не осмелились положить рядом со строгим дедушкой на кладбище Милн-Роу, а отнесли на одинокий погост средь вересковой пустоши, где когда-то давно хоронили своих покойников квакеры. Малышка покоится на солнечном склоне, среди весенних первоцветов.

Уилл и Сьюзен живут на Ближней ферме. Миссис Ли и Лиззи поселились в коттедже, настолько уединенном, что его нельзя увидеть, пока не спустишься прямо к нему. Том стал школьным учителем в Рочдейле, и они с Уиллом вместе содержали мать. Знаю только одно: в ту зеленую низину, где укрыт коттедж, долетает каждый горестный звук со всех окрестных холмов – и ни один зов о помощи страждущих и больных не остается без внимания печальной кроткой женщины, которая почти не улыбается (а ее редкая улыбка печальнее иных слез), но выходит из своего уединения, как только в какой-нибудь дом стучится беда. Многие сердца благословляют Лиззи Ли, тогда как сама она… сама она всегда и вечно молит о прощении – таком, которое позволило бы ей снова увидеть своего ребенка. Миссис Ли живет тихо и счастливо. Лиззи – ее драгоценность, как потерянная и вновь обретенная серебряная монета. Сьюзен, будто солнце, озаряет все вокруг своим сиянием. Подрастающие дети считают ее истинным благословением. Одну из девочек зовут Нэнни. Лиззи часто берет ее с собой на залитое солнцем кладбище в горах, и пока малышка собирает ромашки и плетет венки, Лиззи сидит у крошечной могилки и горько плачет.