До отбытия Мэгги сидела на палубе, закутавшись в шерстяную накидку, ту самую, что сопровождала ее во время наполненных счастьем прогулок по излюбленным местам близ своего расположенного на вересковой пустоши дома. Было не слишком холодно, но если долго находиться без движения, ветер пробирал до костей. Мэгги не уходила в каюту: хотелось в последний раз посмотреть на соотечественников, сновавших по пирсу подобно муравьям. Счастливые! Они не расставались со своими любимыми. Мэгги вдруг почувствовала, что ее словно окружают демоны, готовые подвергнуть искушению всякого, кто решился принести себя в жертву. И ее начали одолевать противоречивые мысли. Действительно ли ей было так необходимо ехать с Эдвардом? Могло ли ее присутствие принести ему какую-то настоящую пользу? Способна ли она хоть как-то на него повлиять? И неужели это ее долг – отправиться с Эдвардом на чужбину? Ведь ей пришлось оставить мать в одиночестве, заставить страдать Фрэнка. Но ведь еще не поздно все изменить!

Не в силах больше терпеть эту пытку, Мэгги мысленно ответила своему так желавшему поддаться искушению сердцу, что была права, не утратив веры в Эдварда, поступила правильно, дав ему шанс обрести уверенность и спокойствие своим присутствием рядом. Она поступила так, как хотела ее мать, и это принесло ей облегчение. Да, Фрэнк будет опечален: ведь и ее сердце разрывается от боли, – но если бы она спросила его, правильно ли поступает, честность не позволила бы ему ответить отрицательно. Она постаралась поступить правильно, и, несмотря на то что могла потерпеть неудачу и ее решение принесло бы зло вместо добра, смирилась бы со своей неудачей и лишь сказала бы: «На все воля Божья!». Об одном лишь Мэгги жалела: что не смогла увидеть Фрэнка и лично обо всем ему рассказать!

Чтобы избавиться от всех этих мыслей, Мэгги решила уйти с палубы, подальше от манящего берега, и, бросив последний взгляд на землю, где остался любимый, спустилась вниз. Украдкой смахивая застилавшие взор слезы, она занялась обустройством их кают. Было слышно, как шлюпки доставляют на борт людей. Эдвард спустился вниз и сообщил, что в третьем классе разместилось более двухсот пассажиров. Мэгги почувствовала, как корабль качнулся и задрожал, и это означало, что матросы отвязали швартовочные тросы и буксир потянул его вниз по реке в сторону моря. Вновь закутавшись в накидку, девушка поднялась на палубу и присоединилась к тем, кто прощался с родной английской землей. Уже рано сгустившиеся зимние сумерки заслонили от ее взора побережье и холмы, так напоминавшие те, что остались дома, а она все не уходила, пока не почувствовала дурноту. Возблагодарив Провидение за внезапно охватившую ее морскую болезнь, позволившую забыться и не думать ни о чем, она спустилась в каюту.

Измученная и обессиленная, Мэгги не понимала, спит или бодрствует, да и смогла ли заснуть хоть на минуту с тех пор, как упала на узкую кровать. Внезапно до ее слуха донесся шум, топот, а потом и крики. В дверь каюты кто-то постучал. Мэгги открыла, и Эдвард, потянув ее за руку, завопил как сумасшедший:

– На корабле пожар! Скорее на палубу! Пожар!

Он потащил сестру за собой вверх по лестнице, и его исполненный отчаяния крик, подхваченный толпой, эхом вознесся к небесам.

Пассажиры стояли, прижимаясь друг к другу, кто одевшись, а кто и в исподнем, в красноватых отблесках пламени с перекошенными от ужаса лицами, окутанные белыми кольцами дыма. Все старались держаться подальше от помещений третьего класса: из трюма поднимались столбы дыма и время от времени пробивались яростные языки пламени, с каждым разом вздымаясь все выше и выше. В каждой щели палубы в этой части корабля появились предвестники грядущего ужасного разрушения.

Моряки спускали на воду шлюпки под командованием капитана, который держался так спокойно, словно сидел дома перед камином, где ему, возможно, больше никогда не суждено оказаться. Его негромкий голос звучал ясно и отчетливо, точно звон колокола, и он решительно раздавал указания и мудро руководил действиями своих подчиненных. Кое-кто из пассажиров третьего класса помогал матросам, в то время как остальные стояли без движения, оцепенев от страха. И в этой мертвой тишине слышались тихие скорбные вопли тех, кого царивший вокруг ужас лишил присутствия духа.

Огонь тем временем охватил грот-мачту и разгорался все сильнее. Стало ясно, что нечеловеческие усилия горстки людей внизу, пытавшихся потушить пожар, были напрасны. И тогда сотни молитв охваченных агонией страха людей вознеслись в расцвеченные огнем небеса:

– Господи! Смилуйся над нами!

Еще ни одна деревенская церковь не слышала под своими сводами таких стенаний. Множество голосов слились в один, словно наступил Судный день и Господь присутствовал при этом.

Теперь тишину нарушали душераздирающие возгласы прощания, дикие вопли ужаса и бесцельные метания из стороны в сторону.

Спущенные шлюпки покачивались на воде, когда капитан объявил:

– Сначала дети, маленькие – с матерями или кормилицами.

Один-два дюжих матроса стояли в шлюпках, чтобы принимать в них пассажиров. Эдвард подбирался все ближе и ближе к сходням, увлекая Мэгги за собой. Толпа чуть не задавила ее насмерть, и она с трудом переводила дыхание. Прямо у своего уха она услышала женский голос, возносивший молитву Господу. В этот страшный час бедняжка не знала, где еще искать помощи.

– Все, что дорого моему сердцу, отнято у меня. Вера! Мне нужна вера! О, великий и могущий Господь! Я умру с миром, если в этот страшный час ты даруешь мне веру и позаботишься о моих несчастных сиротах.

И вдруг ее тихую молитву разорвал пронзительный крик:

– О Билли! Тише, дорогой! Мама скоро придет. Закрой ему лицо и поплотнее закутай в шаль, Анна.

Женщина опять понизила голос все в той же неистовой молитве, и Мэгги поняла, что ее слова предназначались маленькому мальчику и девочке в лодке. Женщина продолжала молиться, словно не замечая ничего вокруг.

Вдруг толпа чуть отступила. Капитан громко сообщил, что следующими в лодки будут спускаться женщины, но все словно обезумели и, не подчиняясь его приказу, то бросались вперед, то отшатывались назад. Матросы молчаливо, сурово и безропотно подчинялись указаниям капитана. Эдвард, пытаясь прорваться к сходням, потянул Мэгги за собой, но матрос, там стоявший, оттолкнул его, прикрикнув:

– Только женщины!

– Но в лодках есть и мужчины!

– Да, чтобы помогать пассажирам.

– Идем, Мэгги! Там же есть место! – истерически выкрикнул Эдвард, не обращая внимания на матроса, но она отошла назад и подтолкнула к сходням женщину.

– Спасите ее! Там у нее дети.

Несчастная не понимала, что происходит вокруг нее, и видела лишь своих сидевших в лодке детей. Лишь по прошествии нескольких дней, немного успокоившись, она вспомнила юную девушку, которая помогла ей присоединиться к своим детям.

Эдвард тем временем протискивался к сходням, не осознавая, что Мэгги уже нет рядом, не слышал упреков, что неслись ему в спину. Не обращая внимания на руки, пытавшиеся его удержать, он бросился к переполненной лодке, но сидевшие там матросы оттолкнули ее от борта, и Эдвард, не удержавшись, полетел в мрачные вздымающиеся воды.

– Мэгги, Мэгги! Моя Мэгги! – звучало в ее ушах до тех пор, пока ее, обессиленную и задыхавшуюся, толпа не оттеснила назад. И вдруг над гулом исполненных ужаса воплей, ревом огня и стоном голодных волн раздался другой голос:

– Мэгги, я здесь!

Из толпы со стороны кают третьего класса выступила высокая фигура, окутанная дымом. Мэгги не видела лица, но знала. Как ручная птица, напуганная смертельным врагом, летит искать спасения на грудь своего хозяина, так и она, трепеща всем телом, укрылась в его объятиях. И на какое-то мгновение в сердцах этих двоих больше не было страха или мыслей об опасности, а только бесконечный и абсолютный покой. Мэгги не пыталась понять, как он здесь оказался: ей было достаточно, что он рядом. Он первым вспомнил о том, что творилось вокруг, но при этом держался так спокойно и собранно, словно они сидели под кустом терновника на далекой безмятежной вересковой пустоши. Не говоря ни слова, он отвел Мэгги на ют и, привязав к обломку деревянной балки, объяснил:

– Единственный шанс спастись – это выброситься за борт. Эта балка поможет тебе удержаться на поверхности. Сначала ты уйдешь под воду – очень глубоко, – поэтому посильнее зажмурься и задержи дыхание. Когда вынырнешь, я буду рядом, и, даст Бог, мы доберемся до берега.

Мэгги подняла голову, и в отблесках пламени он увидел на ее лице исполненную веры и любви улыбку. В ответ его лицо уподобилось лику святых, достойных украшать небеса. Он помог Мэгги забраться на борт, подальше от объятых пламенем падающих мачт, и на мгновение замер, прикрыв глаза рукой. Сильный мужчина вдруг утратил смелость.

– Если… Мэгги, может статься, что я бросаю тебя на верную смерть.

Но в этот момент она заговорила, совершенно спокойно, без толики страха:

– Я не боюсь. Господь не оставит нас. А если и умрем, то вместе!

Она выглядела такой счастливой, точно ребенок, прижавшийся к груди матери. И, прежде чем снова лишиться присутствия духа, он поднял ее в воздух, бросил как можно дальше в бурлящую, расцвеченную огнем воду и прыгнул следом. Мэгги вынырнула на поверхность с выражением ужаса на лице, но увидев его рядом в алых отсветах пылающего корабля, закрыла глаза и словно погрузилась в мирный и спокойный сон. Он поплыл, увлекая за собой балку, и, задыхаясь, проговорил:

– Думаю, мы недалеко от Лландидно, поскольку мыс Литл-Орм уже миновали.

Он увлекал ее прочь от обжигающего жара и кровожадных вспышек пламени в спокойные темные воды, стараясь держаться к отражавшейся на поверхности лунной дорожке, и как только ему удалось добраться до этой серебристой полосы и на них упал свет, посмотрел на Мэгги. Ее голова покоилась на деревянной балке, сама она была тиха и неподвижна. Этого он вынести не мог.

– Мэгги, дорогая! Скажи что-нибудь!

Голос любимого вернул ее от ворот смерти, с огромным усилием она открыла подернутые поволокой глаза и устремила взор ввысь, словно ничего, кроме переливающихся призрачным светом небес, не могла видеть. А потом ее веки снова сомкнулись, и ему показалось, что он остался во всем мире один, наедине с Богом.

– Потерпи немного: скоро все будет позади. Наверняка в Лландидно видели зарево, так что скорее всего отправили к кораблю лодки.

Он старался держаться в полосе света, чтобы их заметили те, кто отправился на помощь, хотя эта полоса и вела чуть в сторону от берега. Он отчаянно плыл вперед, и в какое-то мгновение ему показалось, что раздался ее последний хриплый вздох, приглушенный плеском воды. Силы покинули его, и он лежал на волнах, словно ему самому предстояло умереть и вместе с ее душой вознестись по этому пурпурному тоннелю, что ведет на небеса.

Следующим звуком, прорвавшимся в его сознание, был плеск весел. Он поднял голову и, собрав последние силы, закричал. Сидевшие в лодке люди подняли их на борт и внимательно осмотрели Мэгги при свете фонаря. Они говорили на валлийском языке, и, упав на колени, Фрэнк принялся молить их, чтобы побыстрее доставили их на берег. Спасители не понимали его, но догадались, о чем он. Фрэнк целовал ее лицо, растирал руки, отжал мокрые волосы и приложил ее ступни к своей теплой груди.

– Нет, она жива, – повторял он упрямо, хоть и ловил на себе печальные и сочувственные взгляды валлийцев.

Добрые жители Лландидно, едва узнав о несчастье, постигшем корабль у их берега, уже приготовили для потерпевших крушение кров и стол. Фрэнк шел рядом со своей Маргарет, когда ее несли по отлогому каменистому берегу несколько мужчин, с его одежды и волос струилась вода.

У первого же дома процессия остановилась, Мэгги внесли внутрь, уложили на кровать и послали за местным доктором.

Тот внимательно ее осмотрел и заключил:

– Слава богу, жива, хоть и очень слаба.

– Я знал это, – еле слышно сказал Фрэнк, и у него тотчас же подкосились ноги. Сначала он упал на колени, вознося молитву Господу, а потом потерял сознание.

Доктор делал все, что в его силах. Всю ночь он переходил от дома к дому, стараясь хоть как-то помочь тем пассажирам, что сумели добраться до берега.

Наутро Фрэнк пришел в себя настолько, что, сидя возле постели Мэгги, сумел написать письмо отцу и отправил его в Конуэй с шустрым местным мальчишкой. Ближе к вечеру Мэгги очнулась. С мгновение ее взгляд блуждал по комнате, она судорожно дышала, а потом вдруг, закрыв лицо руками, разрыдалась и сквозь слезы выдавила:

– Эдвард… Ты не знаешь, что с ним?

– Я обошел здесь все дома, но среди тех, кто выбрался на берег, его нет. Возможно, он в каком-то другом месте на побережье.

Мэгги некоторое время молчала, а потом, взглянув на него так, словно увидела впервые, медленно проговорила:

– Ничего не понимаю. Голова словно не моя, в ушах звон. Откуда ты взялся, как там оказался? – Она невольно содрогнулась при воспоминании о пережитом ужасе.

Сначала Фрэнк ради ее благополучия не хотел вспоминать о событиях прошлой ночи, но потом понял, что она не успокоится, пока не получит ответы на все свои вопросы.

– Ты же помнишь, что отправила мне письмо, в котором все рассказала. Я получил его… позавчера, ближе к вечеру. Ты же не думала, что я отпущу тебя в Америку одну? Не стану говорить дурно о бедняге Эдварде, но мы оба должны признать, что он совсем не тот, кто мог бы должным образом обеспечить тебе безопасность. Вот я и решил поехать с тобой. Не знаю, как долго я собирался путешествовать инкогнито, поскольку мне совершенно не хотелось общаться с твоим братом, но теперь вижу, что это было не самое лучшее решение. Так вот. После того как получил твое письмо, я отправился прямиком в Ливерпуль, где собирался присоединиться к тебе. В памяти сразу всплыли наши с тобой давние разговоры о Канаде и Австралии, и мне показалось, что мечта начала осуществляться. К тому же я подозревал – да и сейчас подозреваю, – что твое решение поехать с Эдвардом было принято не без помощи моего отца.

– Нет-нет, Фрэнк! – возразила Мэгги. – Ты ошибаешься. Я не могу сейчас тебе рассказать всего, но твой отец, напротив, был ко мне очень добр. Он никогда не уговаривал меня уехать, хотя, кажется, и сказал, что это поможет спасти Эдварда.

– Не волнуйся так, любовь моя: у нас еще будет время, и ты мне все расскажешь, вот только доберемся до дома. А пока я постараюсь поверить, что мой отец не принуждал тебя к этому путешествию. Но, согласись, после всего, что произошло, вполне естественно, что я заподозрил неладное. Я лишь сказал Мидлтону, что должен его покинуть и уехать с первым же поездом. Не сразу я сообразил посмотреть, сколько у меня с собой денег, а их оказалось совсем немного. Мне предстояло терпеть лишения и как-то самому зарабатывать на жизнь. Я помню, как мечтал, что мы будем очень счастливы, даже если придется терпеть лишения в этом новом мире, который на самом деле не так уж и нов. Ты написала, что поедешь в каюте третьего класса, и я понял, что это как нельзя кстати – соответствует моим возможностям.

– Благодаря доброте Эрминии мы расположились с комфортом. Втайне от меня она попросила твоего отца купить нам билеты в первый класс.

– В самом деле? Моя дорогая сестренка! Как всегда, готова броситься на помощь ближнему. Теперь мне становится смешно при мысли, с какой готовностью я избавился от одежды, которая выдавала мой статус, и надел ту, что обычно носят бедняки. По прибытии в Ливерпуль я продал свои часы. Это было только вчера, а кажется, что прошла целая вечность. В магазине дешевого готового платья я приобрел вещи, какие надел бы пассажир третьего класса. Потом меня осенило, что ты не написала названия корабля, на котором собиралась отплыть в Америку!

– Я сама его не знала, пока не приехала в Ливерпуль. Мистер Бакстон сообщил нам лишь, что корабль отплывает пятнадцатого числа.

– Я пришел к выводу, что, должно быть, речь идет об «Анне-Марии», и не стал терять времени даром. Корабль поднял якорь, едва только я ступил на борт. Не помнишь, как в самый последний момент к нему подплыла лодка? В ней было трое?

– Нет, я была уже внизу, в своей каюте, старалась не думать… – Мэгги, слегка зардевшись, замолчала, не в силах продолжать.

– Так вот. Когда я поднялся на борт, начало смеркаться, а может, то был туман, затянувший реку. Как бы то ни было, чтобы тебя отыскать, мне пришлось вглядываться в лицо каждой женщины, а их на палубе третьего класса было так много! Я бродил с палубы на палубу, опасаясь, что перепутал корабль. Наконец сел, не в силах больше ходить, и каждый раз, когда открывалась дверь, вскакивал и всматривался в лицо вошедшего, но тебя все не было. Тогда я начал размышлять, как поступить дальше: сойти на берег в Ирландии или добраться до Нью-Йорка и дожидаться тебя там. Это были самые ужасные несколько часов. Я не мог ничего поделать, и неизвестность сводила меня с ума. Мне и в голову не приходило, что ты можешь ехать первым классом.

Мэгги была так потрясена, что просто промолчала, к тому же мысль об Эдварде тяжелым грузом лежала у нее на душе.

– А потом вспыхнул пожар. Как и почему – полагаю, теперь этого уже не удастся установить. Он начался в той части судна, где располагались пассажиры третьего класса, и я возблагодарил Господа за то, что тебя там не оказалось. Второй помощник капитана попросил, чтобы кто-то спустился с ним в трюм и помог выбросить за борт порох, пока он не взорвался. Я решил пойти с ним. Работа оказалась не из простых и потребовала времени. Когда мы наконец справились с поставленной задачей, огонь уже распространился. Не помню, в какой момент до моего слуха донесся голос Эдварда: он выкрикивал твое имя.

Мэгги слушала его и беззвучно плакала. Было решено, что, как только ей станет лучше, они отправятся в путь и постараются разузнать что-нибудь об Эдварде. Фрэнк готов был отдать свою единственную драгоценность (бриллиантовый амулет матери, который всегда носил с собой), чтобы выручить немного денег, но добрые валлийцы не приняли от него такого подношения. У них было немного денег, и они с готовностью одолжили их выжившим пассажирам «Анны-Марии». Одетые как простые крестьяне, Фрэнк и Мэгги отправились в путь.

Стояло ясное морозное утро – первое в эту зиму. Вскоре дорога пошла круто вверх, в горы, тянувшиеся вдоль побережья, откуда открывался вид на бурлящее внизу море. В каждой деревне они останавливались, и Фрэнк наводил справки об Эдварде с помощью возниц, знавших валлийский, но все без результата. Время от времени Фрэнк заходил в дом, если ему говорили, что там кто-то умер, а когда выходил и их с Мэгги взгляды встречались, по его торжественному и мрачному виду она без лишних слов понимала, что это не тот, кого они ищут.

В Абергеле они остановились на постоялом дворе немного передохнуть. К тому же город оказался достаточно большим, и чтобы его обойти, потребуется время. Мэгги, поскольку все еще была очень слаба, прилегла и, закрыв глаза, постаралась отрешиться от воспоминаний об обезумевшей толпе, мечущейся в кроваво-красных отблесках пламени.

Фрэнк вернулся примерно через час. За ним, осторожно ступая на цыпочках, вошел мистер Бакстон, который с трудом сдерживал рыдания, но, увидев бледную фигурку Мэгги, протянул к ней руки и воскликнул:

– Дорогая моя! Доченька! Да благословит тебя Господь!

Больше он не мог вымолвить ни слова из-за душивших его слез, поэтому просто вложил руку девушки в ладонь Фрэнка и взял их сомкнутые руки в свои.

– Отец, – хрипло произнес Фрэнк, глаза которого тоже наполнились слезами, – узнал о пожаре еще до того, как получил мое письмо. Мне следовало догадаться, что в Ливерпуле быстро узнают о происшествии. Я написал отцу, что еду с тобой в Америку, но, к счастью, он его еще не получил.

Мэгги заметила, как переглянулись отец и сын, и поняла, что доверие между ними восстановлено.

– А моя мама? – спросила она наконец.

– Она здесь, – разом ответили отец и сын, и на лицах обоих отразилась печаль.

– О! И где же она? Позвольте мне пойти к матери! – воскликнула Мэгги, пытаясь встать, но лица мужчин остановили ее.

– Она здесь, потому что Эдвард утонул… мертв, – произнесла она медленно.

– Да, она с ним. Его тело вынесло на берег прошлой ночью. Твоя мама и мой отец узнали об этом, когда приехали сюда. Тебе под силу вынести это зрелище? Она от него не уйдет.

– Отведите меня к ней, – попросила Мэгги.

Эдвард лежал на кровати и даже сейчас казался полным надежд и житейских планов. Миссис Браун оглянулась, увидела Мэгги, но даже не поднялась со своего места в изголовье кровати, словно опасалась надолго оторвать взгляд от дорогого лица своего несчастного сына. Мэгги опустилась рядом с ней на колени, и мать заговорила тихим, но уже без рыданий, голосом, ибо ее несчастное сердце никак не могло найти облегчения в слезах.

– Он умер! Покинул меня! И больше никогда не вернется! Если бы он уехал в Америку, прошли бы годы, но он смог бы ко мне вернуться. А теперь этого никогда не произойдет… никогда! Никогда!

Отзвуки ее голоса затихли, как затихают в отдалении завывания ночного ветра, и в комнате воцарилась тишина – куда горестнее и безнадежнее, чем любые страстные слова скорби.

И по сей день ничего не изменилось. Она по-прежнему ценит своего покойного сына больше, чем, будь они у нее, тысячу дочерей – таких счастливых и процветающих, как Мэгги, которая обрела богатство в любви множества людей. Если бы Мэгги не проявляла такого почтительного уважения к горю своей преданной сыну матери, могло бы показаться странным, что та не желает, чтобы ее утешила такая славная и заботливая дочь. Мэгги относится к ней с таким нежным сочувствием, не думая о себе и своих желаниях, что Фрэнк, Эрминия, мистер Бакстон, Нэнси и все остальные проявляют к ней такое же почтение и сочувствие.

И над старыми, и над молодыми витает, точно голубь, память о той, что покинула этот свет, о той, которая мало что могла сделать при жизни и была обречена просто наблюдать, которая безропотно довольствовалась тем, чтобы быть нежной, благочестивой, терпеливой и безгрешной, – память о слабой здоровьем миссис Бакстон.