Чем больше Мэгги размышляла, тем больше убеждалась, что поступила правильно, поддавшись порыву и предложив брату сопровождать его в путешествии на чужбину. Она опасалась, что никакой надежды на исправление не останется, если Эдвард в его нынешнем душевном состоянии окажется среди искателей приключений, постоянно отправлявшихся в Америку, чтобы с помощью своего острого ума и ловкости отыскать мистическую страну Эльдорадо. Мэгги знала, что теперь не имела на него никакого влияния, но все же гнала прочь сомнения и не теряла надежды на то, что со временем терпение и любовь помогут ему стать совсем другим человеком. Она намеревалась найти на новом месте какую-нибудь работу – учительницы, швеи или продавщицы. Мэгги была готова довольствоваться даже самой скромной должностью, лишь бы не быть Эдварду в тягость и свить для него уютное гнездышко, которое ему не захотелось бы покидать. Однако она сильно беспокоилась о матери и, несмотря на все свои усилия, не могла не думать о долгой разлуке с Фрэнком. Все это было очень печально, но вместе с тем необходимо. Мэгги собиралась написать любимому и рассказать, почему ей пришлось уехать вместе с Эдвардом. Единственное, что она собиралась приберечь для своего счастливого будущего, это требование его отца отказаться от помолвки в обмен на отказ от обвинения против ее брата.
В тот день в коттедже на вересковой пустоши царила исполненная грусти суета. Эрминия принесла аванс за дом, выданный мистером Бакстоном, передала просьбу, чтобы Эдвард не высовывал носа из дому, и рассказала о письме мистера Генри, в котором тот сообщал, что полиция Вудчестера считает, будто Эдвард успел уехать в Лондон, и продолжит поиски там.
Эрминия выглядела очень подавленной и бледной. Передав послание миссис Браун и не сказав больше того, что было необходимо, потом она отвела подругу в сторону и неожиданно разрыдалась.
– Мэгги, что происходит? Зачем ты едешь в Америку? Ты всегда и во всем приносила себя в жертву семье, а теперь едешь на край света в тщетной надежде перевоспитать Эдварда. Жаль, что он твой брат, иначе я сказала бы тебе, что о нем думаю.
– Да, он поступал очень плохо, – возразила Мэгги, – но ты – да и все остальные тоже – не знаешь, что в нем немало и хорошего, не знаешь, как сильно он был подвержен дурному влиянию. А все оттого, что ему не посчастливилось узнать, что такое отцовское воспитание и дружба, столь необходимые и ценные для каждого мальчика. О, Минни! Когда я вспоминаю, как мы каждый вечер преклоняли колени перед нашим отцом и произносили молитвы, а потом слушали в благоговейном молчании, как он дает нам свое благословение, которое все больше походило на молитву за нас, по мере того как от него ускользала жизнь, я готова сделать для Эдварда все, что угодно, лишь бы эта предсмертная молитва не оказалась напрасной. Я думаю о нем как о маленьком невинном мальчике, чья рука обнимала меня словно для того, чтобы поддержать в величественном присутствии того, чьей истинной любви мы так и не узнали. Эдвард не получил должного воспитания, такого, которое помогло бы ему устоять перед искушением, и потому был выброшен в море жизни без предостережения и напутствий. Но теперь он знает, чего лишился, и я, хоть и не накопила никакого опыта, должна попытаться его предостеречь и поддержать. Не подрывай моей веры. Ибо кто научится поступать правильно, если мы утратим веру?
– А как же Фрэнк? – произнесла Эрминия после недолгой паузы. – Бедный Фрэнк!
– Дорогой, а не бедный! – поправила Мэгги, взглянув на подругу и попытавшись улыбнуться, хотя, несмотря на все попытки сдержаться, в ее глазах заблестели слезы. – Я знаю, что, если бы только смогла спросить его совета, он непременно одобрил бы мое решение и почувствовал, что поступаю правильно, прикладывая все усилия к тому, чтобы его спасти, но это вовсе не означает… – Мэгги осеклась, потому что слезы струились по ее щекам, хотя губы упорно дрожали в попытке улыбнуться. – Вовсе не означает, что я не хотела бы его увидеть. Но что проку говорить о своих желаниях. Я пишу ему длинное письмо – сажусь за него, едва выдается свободная минутка.
– А я тебя только задерживаю, – произнесла Эрминия, поднимаясь со своего места, но все же не желая уходить. – Когда ты намерена вернуться? Давай будем думать, что существует определенная дата. Америка! Господи, да это же в тысячах миль отсюда. О, Мэгги, Мэгги!..
– Думаю, мне удастся вернуться уже следующей осенью, – сказала Мэгги, стараясь успокоить подругу нежными прикосновениями. – Надеюсь, Эдвард к тому времени обустроится. Ты ведь и сама жила во Франции куда как дольше, да и Фрэнк отсутствовал очень долго, когда всю зиму прожил в Италии с мистером Монро.
Эрминия медленно направилась к двери, а потом обернулась и пристально посмотрела на Мэгги.
– Скажи мне правду: это мой дядюшка вынудил тебя уехать? И если это так, не доверяй ему, ибо он делает это лишь для того, чтобы расторгнуть вашу помолвку.
– Нет-нет, это не так: я и сама сначала так подумала, – а потом в какой-то момент увидела, каким облегчением это стало для моей матери… моей бедной матери! Минни, даже сама мысль, как она будет горевать из-за отъезда Эдварда, стала для меня настоящим испытанием. Ради нашей дружбы, пожалуйста, приходи к ней почаще, чтобы хоть как-то утешить в одиночестве.
– Обещаю! Скажи, что еще я могу для тебя сделать?
Расцеловавшись на прощание, девушки, наконец, с неохотой расстались.
Когда Нэнси рассказали о причине столь необычной суеты в доме, она не стала терять время на расспросы, поднялась с постели, оделась и спустилась вниз. Она была очень слаба и дрожала всем телом, но держалась так спокойно и рассудительно, что одно ее присутствие стало для Мэгги настоящим подспорьем.
Когда день начал клониться к закату, Эдвард тихонько прокрался в дом. Ему пришлось скрываться на протяжении целого месяца, и пережитое за это время беспокойство изрядно подточило его силы, но теперь, когда смог наконец отдохнуть и немного расслабиться, его охватило невероятное воодушевление, несказанно удивившее Мэгги. Даже испанцы, отправившиеся под предводительством Писарро на поиски сокровищ, руководствовались менее фантастическими надеждами обрести богатство в Новом Свете, нежели ее брат. Эдвард так живо и наглядно описывал свои фантазии, что даже его мать, прорыдавшая весь день, несмотря на отчаянные попытки Мэгги ее успокоить, отерла слезы и прислушалась.
– Вот увидите, – вещал тем временем Эдвард, – я очень быстро стану судьей и буду владеть милями хлопковых плантаций.
– Но то будет в Америке, – вздохнула миссис Браун.
– Не переживай, мама, – произнес он с такой нежностью в голосе, что сердце Мэгги запело от радости. – Если ты не сможешь приехать ко мне в Америку, я продам все и вернусь в Англию. К тому времени все забудут проступки богатого американца, которые тот совершил в юности.
– И тогда ты сможешь расплатиться с мистером Бакстоном, – заметила миссис Браун.
– О да… да, конечно, – подтвердил Эдвард, словно ему в голову внезапно пришла какая-то новая, не столь существенная мысль.
Так прошел вечер. Мать и сын сидели, держась за руки, перед небольшим камином в гостиной, в котором ярко пылал огонь. Свечи на столе так и остались незажженными. Мэгги бесшумно сновала по дому и собирала вещи. Когда все было готово к отъезду в Ливерпуль, где она надеялась закупить подходящую одежду, девушка присела отдохнуть. Все ее мысли то и дело возвращалась к Фрэнку, который «прокладывал путь на юг через страны, богатые охотничьими угодьями», как он писал в своем письме. Если бы она не настояла на его отъезде, то и сейчас он был бы здесь и она смогла бы взглянуть в его благородное лицо. Но тогда она попросту не смогла бы заставить себя уехать.
Ближе к полуночи все разошлись по своим комнатам, но Мэгги, не в силах заснуть, тихонько прошла в спальню матери. Миссис Браун так наплакалась за день, что уснула в слезах, точно малое дитя. Мэгги некоторые время просто стояла и смотрела на ее лицо, потом опустилась перед кроватью на колени и принялась молиться, а когда поднялась на ноги, увидела, что мать проснулась и смотрит на нее.
– Мэгги, дорогая! Я знаю, ты хорошая девочка, и Бог услышит твои молитвы, о чем бы ты его ни просила. Не могу передать словами, какое облегчение я испытала, когда ты пообещала поехать с Эдвардом, иначе мое сердце было бы разбито. Если я когда-то не проявляла к тебе должной доброты, то сейчас прошу прощения за это, благословляю тебя и благодарю за то, что едешь с ним: мальчик слаб, болен и нуждается в заботе. Что касается мистера Фрэнка, при первой же встрече с ним я непременно расскажу, какая ты хорошая дочь и сестра, а еще – что, несмотря на все свое богатство, ему придется долго искать, прежде чем отыщет такой же бриллиант, как наша Мэгги. Да, надо успеть купить Эдварду новое теплое пальто взамен того, что он оставил в Вудчестере.
Мысли миссис Браун вернулись к любимому сыну, и Мэгги ненадолго задремала рядом с ней, а проснувшись, почувствовала, что сон стал благословением.
На следующее утро в условленном месте они встретились с мистером Бакстоном, который был одет как для путешествия, но при этом озирался по сторонам с таким видом, словно боялся, как бы его не увидели, и объявил:
– Я поеду с вами в Ливерпуль: с радостью провожу и, возможно, даже буду полезен. Об этом меня попросила Эрминия, к тому же путешествие позволит мне побыть некоторое время вдали от мистера Генри. Боюсь, он обо всем узнает и сочтет меня слабым. Видите ли, по его требованию я слишком сурово обошелся с Крейстоном, и теперь хочу хоть как-то компенсировать это: проявить немного мягкости по отношению к сыну своего старого друга.
В этот момент из пелены утреннего тумана появилась Эрминия, раскрасневшаяся от спешки, и обратилась к подруге:
– Мэгги, я обещала дяде позаботиться о твоей матери. Он сказал, что они с Нэнси не против какое-то время пожить у нас. А если ей захочется вернуться домой, я поеду с ней и буду делать для нее все, что в моих силах, до твоего возвращения. Только не задерживайся, иначе наши с Фрэнком сердца будут разбиты.
Мэгги подождала, пока мать выпустит из объятий Эдварда, который выглядел в это утро очень подавленным, а потом подошла попрощаться. И тут миссис Браун сделала то, о чем Мэгги мечтала долгие годы: тепло и ласково обняла ее, – а уже в следующее мгновение экипаж покатил прочь.
Не прошло и получаса, как шпиль церкви Комбхерста исчез за поворотом. Эдвард и мистер Бакстон не разговаривали, и Мэгги тоже помалкивала. К полудню они добрались до Ливерпуля, и мистер Бакстон, уже пару раз приезжавший сюда, сразу же отвез их в неприметную гостиницу на тихой улочке: больше самого Эдварда он беспокоился из-за того, что кто-то мог узнать в молодом человеке беглого преступника. Устроив брата и сестру в гостинице, мистер Бакстон отправился в доки, чтобы забронировать места на корабле, который отбывал на следующий день, а по возвращении повел Мэгги за необходимыми покупками.
– Вы что, заплатили за нас? – спросила девушка, обеспокоившись содержимым своего кошелька после покупки билетов.
– Да, – сконфузился мистер Бакстон. – Эрминия умоляла не говорить тебе об этом, но я никогда не умел хранить секреты. Видишь ли, ей не очень понравилось, что вы поедете третьим классом, и она попросила меня купить места в первом. Прости, дорогая, что не подумал об этом заранее, но теперь, когда я увидел, как переполнена палуба, где располагаются пассажиры третьего класса, мне остается только благодарить мою девочку за предусмотрительность. Твой братец мог бы обойтись и более дешевым местом, но тебе это совершенно не подходит.
– Как это любезно со стороны Минни! – начала было Мэгги: ее так тронула забота подруги, что она едва не заплакала. – Но…
– Никаких «но»! – перебил девушку мистер Бакстон. – Эрминия так богата, что ей это ничего не стоит. Жаль, что я сам не додумался до этого. И знаешь, Мэгги, хоть у меня имеется определенное мнение по многим вопросам, но я не слеп и вижу, как ты добра ко всем, кто тебя окружает.
Весь вечер мистер Бакстон был занят приготовлениями к долгому пути, и даже Эдвард, осознав, как много внимания он уделяется заботе об их комфорте, почувствовал что-то вроде раскаяния и после нескольких попыток поступиться собственной гордостью выразил сожаление по поводу своего прошлого поведения и поблагодарил его за доброту. Вышло это неловко, но мистеру Бакстону хватило и этого: покраснев от неловкости и смущения, он пробормотал:
– Ну-ну, все хорошо. Не стоит больше об этом. Лучше постарайся преуспеть в Америке, чтобы я не почувствовал себя идиотом из-за того, что позволил тебе уйти от наказания. Хотя, уверен, мистер Генри именно так обо мне и подумает. Непременно слушайся, Мэгги, и все у тебя получится.
Мистер Бакстон попросил брата и сестру подняться утром на борт как можно раньше, поскольку пообещал Эрминии проследить, чтобы они заняли свою каюту, а еще потому, что стремился поскорее вернуться: очевидно, надеялся, что его отсутствие останется незамеченным и никто не заподозрит его в причастности к исчезновению Эдварда.
Хотя корабль должен был отойти от причала лишь с полуденным приливом, путешественники покинули гостиницу сразу после завтрака и оказались одними из первых пассажиров «Анны-Марии». Мистер Бакстон сопроводил Мэгги в ее каюту. Результат его хлопот она видела накануне вечером: здесь было все, что могло потребоваться в пути, даже книги, подобранные в соответствии с ее предпочтениями.
– Это все Эрминия! – произнес мистер Бакстон, когда Мэгги стала его благодарить. – Она дала мне список. Здесь, конечно, не все, но что успел… Может, напишешь ей хоть строчку, чтобы знала, что я выполнил все ее просьбы.
Мэгги писала со слезами на глазах – слезами любви и благодарности к своей дорогой и щедрой подруге. Спустя несколько минут мистер Бакстон ушел, и она долго смотрела ему вслед. Когда его дородная фигура смешалась с людской толпой на причале, ее сердце сжалось от тоски, зато Эдвард, напротив, воспрянул духом: ведь больше никто не знал о его стыде и дурных поступках. Впереди его ждала совершенно новая жизнь, и началась она очень неплохо. Он оказался пассажиром каюты первого класса, где все было обустроено для комфортного путешествия. И пусть мистер Бакстон пекся прежде всего о Мэгги, о нем тоже не забыл.
Вскоре молодой человек уже важно беседовал с матросами, прогуливаясь по палубе, свел знакомство и с остальными пассажирами первого класса – во всяком случае с теми, кто прибыл до того, как поднялась суета, связанная с приготовлениями к отходу, – и теперь, пересказав сестре все новости, что успел услышать, добавил, прежде чем снова отправиться на палубу:
– Мэгги, говорят, погода благоприятствует путешествию, и ночь будет ясной и лунной. Может, тоже выйдешь? Знаешь, я видел, как на борт поднялась очень красивая девушка с какими-то стариками в черном. Вот бы ты с ней познакомилась, а потом представила и меня.